Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина

Глава 15. Психопат

Эстери Фокс

Мне было страшно.

Но это был не тот страх, что сковывает мышцы. Не животный. А куда хуже — когнитивный. Тихий, вязкий, обволакивающий, как жидкий парафин. Он не искажает реакцию — он проникает в лимбическую систему, блокирует дофаминовую активность и хладнокровно глушит инстинкты самосохранения. А потом начинает нашёптывать на частоте внутреннего голоса: «Улыбайся. Сейчас ты не имеешь права выглядеть слабой».

Я сидела напротив Хавьера — в безупречно выдержанной позе, с вежливой полуулыбкой и заинтересованным взглядом, по которому можно было подумать, будто я слушаю собеседника, но на самом деле я сканировала. Каждый жест, каждое движение, интонацию, микровыражение лица. Всё. Хавьер был слишком крупным, слишком уверенным, слишком… спокойным. Хищник в дорогом костюме.

И всё это — на фоне приглушённого света, утончённых блюд и расслабляющей музыки «Дыхания О’Нами», которая будто создана, чтобы ввести в транс. Мозг обрабатывал всё как один сплошной диссонанс. Слишком хорошо. Слишком дорого. Слишком неуместно.

Поездка до ресторана выдалась лёгкой — я села на заднее сиденье, когда Хавьер решил взять на себя роль водителя. Мы не разговаривали. Но здесь, в «Дыхании О’Нами», я обязана была отыграть роль Кровавой Тери на все двести процентов, причём удержаться между флиртом и отчуждённостью на таком тонком балансе, какой и не снился профессиональным исполнителям трюков в цирке. Тридцать процентов заигрывания и семьдесят — стратегической дистанции. Пусть Хавьер думает, что я просто опасная женщина, но не враждебная. Хищники не нападают на тех, кого считают способным укусить в ответ.

— Надеюсь, мой подарок тебе понравился? — Мужчина чуть склонил голову. Его пухлые губы растянулись в жёсткой улыбке, обнажая безупречно белые зубы. — Я не люблю банальности. Цветы вянут, украшения теряются, флаеры ржавеют и разбиваются. А это… эксклюзив. Сама понимаешь.

Я подняла бокал с вином и покрутила за хрустальную ножку, разглядывая игру света на стекле. Это дало несколько секунд на размышления.

Именно в такие моменты и проверяется выдержка. Когда твой оппонент не просто мужчина, а криминальный авторитет изнанки Тур-Рина, привыкший к безнаказанности. Когда любая слабость, любое неверное слово или взгляд — сигнал. Разрешение на сближение. Или нападение.

Хавьер не спрашивал моих предпочтений по кухне. Он не пил, но подливал вино. Не ел, но выбрал блюда для меня. Первым из них был печеночный медальон — не говяжий или свиной, а из печени марксариона — редкого полуводного зверя с планеты Вельтир-6. Я как бывший практикующий хирург знала: эта печень — почти точный биохимический аналог гуманоидной. Набор аминокислот, структура белков, плотность тканей — всё настолько схоже, что и вкус в итоге — тоже.

Поведение Хавьера полностью соответствовало классике патологического нарцисса с расстройствами привязанности и элементами садизма. В его парадигме всё должно быть полностью под его контролем: атмосфера в ресторане, еда, освещение… и даже реакция на «подарок». А «подарок» — это, на секундочку, тот самый донорский орган с клеймом, отсылкой к которому стало первое блюдо. Заявление: «Я тебя вижу, и я выше закона. А ты теперь — тоже немного моя». Неофициальная, но чудовищно древняя форма подчинения в преступной среде.

Именно поэтому сейчас я — не Эстери Фокс. Я — Кровавая Тери. Женщина, которую боятся. Которая вызывает уважение даже у таких, как Хавьер Зерракс. Спокойная, безэмоциональная и рациональная до кончиков пальцев. Она — не цель, она — равная.

— Это была… впечатляющая печень, — сухо ответила я. — Хотя я не уверена, что твоё представление о романтике совпадает с общепринятым.

— Я выбрал её сам. — Хавьер слегка подался вперёд, явно желая, чтобы я оценила его жест. Не как док. Как женщина.

Вот ведь ирония: пока он думал, что я играю в соблазнение, я играла в хладнокровие. Одному космосу известно, чего мне стоило не содрогнуться и удержать на лице отстранённо вежливую улыбку, стоило вспомнить о подарке. Вместо вербального ответа я потянулась кисточкой хвоста и невзначай провела по его внутренней стороне бедра.

Сработало. Хавьер усмехнулся, почесал короткую рыжую щетину и продолжил:

— Общепринятые нормы — это мода и шаблоны… А мне никогда не нравились шаблоны, Тери. Уверен — тебе тоже. Слишком много людей живут так, как им показали. Любят — как научили. А потом умирают — как приказали.

Кракен неожиданно поднял свой бокал, вино в нём вспыхнуло кровавым в свете лампы.

— Предлагаю тост. За тех, кто умеет выбирать сам, даже если приходится выгрызать себе путь зубами. За нас с тобой, Тери!

Я улыбнулась уголком губ — ровно настолько, насколько позволено женщине, которая не собирается подчиняться. И подняла бокал в ответ.

— За свободу воли, — добавила я, глядя в водянисто-голубые глаза собеседника. — Даже если её приходится оплачивать плотью.

Обычно я очень тщательно слежу за своим здоровьем, не пью алкоголь, да и не заказываю салаты с жирными соусами, но то — Эстери Фокс, а сегодня я Кровавая Тери. А потому я медленно наклонила бокал и сделала глоток — не спеша, чтобы продемонстрировать спокойствие.

В горле запершило, хотя глоток был небольшим. Выдержанное красное с тонкой медной нотой. Иронично. Оно пахло почти как кровь.

Хавьер наблюдал за мной не мигая. У него были глаза охотника. Те самые, в которых нет настоящей искры жизни — только холодное пульсирующее ожидание. Не желания, нет. Не возбуждения. Исследование слабых мест.

— Удивительная ты женщина, Тери, — внезапно произнёс он, лениво водя пальцем по краю бокала. — Знаешь, я ведь раньше думал, что все женщины — управляемые. Что любую из вас можно сломать, если приложить нужную силу. А ты… ты как будто сделана из титана.

О-о-ох… вот не надо мне этого, ещё надумает провести проверку, как легко я ломаюсь.

— Ты делаешь такие комплименты всем женщинам, Хавьер? — Я попыталась свести всё в шутку. В меру мягко, чтобы сошло за кокетство.

Он рассмеялся. Смех звучал филигранно отточенно: ни грамма настоящей радости — только демонстрация. Репетиция чего-то, что другие обычно находят обаятельным.

— Нет, Тери. Я не делаю женщинам комплименты… обычно. Но ты особенная, и только ты можешь меня понять. — Он бросил взгляд на мои запястья с увесистыми золотыми браслетами.

— У тебя такие руки, — продолжил Хавьер, шумно втягивая в себя воздух. — Хирургические. Холодные. Спокойные. Я всегда говорил: только у настоящих хищников пульс не сбивается, когда перед ними вскрытая грудная клетка. Большинство так называемых «доков» мечтают спасать, но только избранные получают настоящее удовольствие от процесса. Ты ведь понимаешь, Тери. Не от результата, а от самого вскрытия. Когда хрящ хрустит под скальпелем, как лёд под ботинком.

Улыбка на моём лице осталась как приклеенная, а внутри медленно сжималось что-то тёплое и живое, в панике пытаясь отползти подальше от голоса этого мужчины. Он говорил про грудные клетки и хрящи будто про любимые игрушки.

— Почему все боятся смотреть на органы? Они ведь идеальны. Ни одной лишней детали. Ни одной маски. Только честная биология. Я уважаю честность. Особенно ту, которая у всех под рёбрами. Говорят, нас тянет к другим по запаху. Но с тобой, Тери, дело не в запахе. — Он сделал паузу и облизал пухлые губы, чётко глядя мне в глаза. — С тобой дело — в текстуре личности. В психике. В той самой, правильно искривлённой структуре, в нужных местах с трещинками, как у меня. Признайся, тебе же ведь тоже нравится втыкать скальпель в тело и смотреть, как течёт кровь?

В данный момент я думала лишь о том, что зря оставила этот самый скальпель в кабинете «Фокс Клиникс». Увы, прямо перед выходом меня дёрнула мысль, что многие элитные рестораны Тур-Рина сейчас оснащаются металлодетекторами на входе и будет странно, если у меня найдут такое при себе…

— Многие считают меня извращенцем.

«О нет, ты гораздо хуже».

— А на самом деле я просто честный человек. Я не делаю вид, что мне не нравится разрезать. А тебе ведь тоже нравится, да? — Он потянулся к моему лицу и заправил выпавший локон за ухо. Каюсь, я так старалась не выдать мимикой всё, о чём думаю, что даже не шелохнулась. — Ты нашла своему хобби «социально приемлемое» применение… но в душе, я уверен, мы с тобой одинаковые, Тери.

— Возможно. — Мой голос слегка охрип, и пришлось кашлянуть.

— А хочешь… покажу тебе кое-что? — Он откинулся на спинку кресла, но взгляд ни на миг не оторвался от меня. — У меня на складе новая партия... интересного материала. Можно будет повеселиться. Думаю, ты оценишь. У тебя ведь отличный глаз, Тери. Ты сразу поймёшь, какие экземпляры идеальные. Ты поела?

— Да… я закончила. — Я бросила взгляд на салат, от которого смогла проглотить лишь помидор, и кивнула. Есть совершенно не хотелось. Хотелось увидеть Лею, но увы, я не могла сейчас себе этого позволить. Судя по горящему взгляду Хавьера, наше свидание было в самом разгаре.

— Тогда пойдём, драгоценная Тери.

***В обратную сторону — точнее, в сторону сюрприза Хавьера — мы ехали на заднем сиденье флаера. Он держал мою руку в своих ладонях, мужские пальцы двигались медленно, с тем особым вниманием, с каким психопаты обычно разглядывают инструменты для пыток. Большой палец раз за разом проходился по внутренней стороне запястья, будто выискивая точку доступа к венам, и каждый раз задерживался на массивных золотых браслетах. Они ему нравились. Я видела это по тому, как зрачки едва заметно расширялись, когда его кожа касалась металла.

И это было не про украшения. Не про блеск. Не про статус.

Он видел в этих браслетах то, что хотел видеть — символ подчинения. Браслеты, особенно на запястьях, всегда находятся в том же месте, что и наручники. Они на том же уровне подсознания — улавливаются одинаково. А Хавьер Зерракс, как любой патологический контролёр, тонко чувствовал, где проходят границы и как их размывать. Его возбуждало само наличие ассоциации — что женщина, сидящая рядом, внешне свободна, но, по его логике, уже частично принадлежит ему.

И я бы похвалила себя за правильный выбор наряда и аксессуаров, вот только все мысли в панике крутились вокруг: «А увидели ли Глот и Рон, куда меня везут? Остаются они всё ещё на хвосте или потеряли, когда водитель Кракена резко перестроился в верхние туннели Тур-Рина?» И ведь не проверить никак, не повернуться, не написать сообщение по коммуникатору.

Но, как оказалось, это всё было ерундой по сравнению с тем, куда меня привёз Хавьер: формально необитаемый континент Тур-Рина из-за высокого содержания аэротоксичных микропаров и частиц тяжёлых металлов в атмосфере. Здесь давно запретили строить жилые кластеры, большинство фабрик стояли законсервированными или переброшенными в другие сектора, и даже дроны-разведчики возвращались отсюда с покрытой налётом оптикой. По всем нормам безопасности мы должны были надеть хотя бы базовые фильтры — но, видимо, в парадигме Хавьера Зерракса риск был частью прелюдии. Или игры.

— Прошу. — Мужчина галантным жестом показал, чтобы я поднялась по ступеням в здание, с тем же изысканным вниманием, с каким патологоанатом откидывает простыню с тела перед началом вскрытия.

— Не знала, что у тебя есть собственная площадь ещё и на этом материке, — нервно сказала я, чтобы хоть как-то заполнить образовавшуюся паузу.

«Не молчи! — вопило сознание — Ты не имеешь права показать, как тебе жутко, иначе он раздавит тебя тут же».

— У меня вообще достаточно много недвижимости по всему Тур-Рину, — ровно ответил Хавьер.

Просто констатировал как факт.

Мы пересекли порог, и первое, что меня поразило, — контраст. Снаружи здание выглядело как типичный полуразвалившийся ангар, каких на изнанке тысячи: облупленные стены, трещины по штукатурке, ржавые опоры. Но внутри… Внутри всё было стерильно и глянцево, до пугающего маниакального блеска. Вытянутый холл, идеально вымытый пол из светлого композита, герметичные стеклопакеты на окнах и слабый, еле уловимый липкий запах дезинфектора. С потолка тянулись лампы дневного света — ровные, холодные, нейтральные, такие, что не оставляют теней. В стенах — вентиляционные системы с активной фильтрацией, подобные ставят в зонах повышенной биоопасности.

По коридору бесшумно скользили фигуры в синих халатах и масках, полностью закрывающих лицо. Ни имени, ни голоса, ни эмоций — только безликие поклоны. Словно я попала в декорации к старому триллеру. Я была в сотнях медицинских учреждений, но ни в одном не ощущала себя так.

Виски заломило, волоски на коже рук встали дыбом. Моё тело раньше, чем сознание, уловило, что здесь что-то не так. Живот сжался от тревоги, но я, как и подобает Кровавой Тери, шла вперёд с идеальной осанкой, высоко приподняв подбородок.

— Здесь я держу… нечто особенное, — заметил Зерракс, поравнявшись. Голос всё тот же: томный, спокойный. Будто мы на экскурсии. — Ты должна оценить.

— Ты уверен, что я это переживу? — пробормотала я, стараясь сохранить игривость в голосе. — Ты ведь не хочешь, чтобы я в ужасе убежала?

— Кровавая Тери — и в ужасе? — Светлая бровь Хавьера изогнулась дугой, а на пухлых губах появилась блуждающая улыбка. — Скорее я поверю, что кислород начнут продавать в ампулах по рецепту, чем ты побледнеешь от страха. — Он говорил это с той ленивой тягучестью, с какой в древности змеи гипнотизировали жертву, позволяя ей самой подползти к клыкам. — Хотя... — он чуть наклонился ближе, голос стал почти ласковым, — если ты всё-таки решишь сбежать, я не обижусь. Погоня и сопротивление — часть удовольствия.

К этому моменту мы свернули в очередной длинный коридор. На первый взгляд — такой же, как и предыдущие: двери по обе стороны, равные промежутки, ровная подсветка. Я не сразу заметила, что на каждой двери имелись смотровые окошки. Внутри было полутемно, лампы гасли автоматически. Я поначалу не вглядывалась. Просто шла, пока глаз не зацепился за движение.

Я подошла ближе. И застыла.

По ту сторону стекла, в комнате с гладкими стенами, без мебели, без даже лежанки — кто-то спал. Хитро свернувшись в тугой клубок, как кошка на подоконнике. Сквозь тонкую, почти жемчужную кожу просвечивали рёбра и позвонки — как ветки коралла, — вросшие в спину. Он был худым, но не истощённым, просто строение тела такое. Нечто в пациенте было настолько неправильным, что я вначале вообще приняла существо за биокуклу или импортированное животное размером с подростка, но никак не за разумного гражданина Федерации… Несколько секунд ушло на внимательное рассматривание и анализ объекта перед собой. И только всмотревшись, я осознала, что пациент никакая не биокукла и не животное, а самый настоящий гуманоид расы пикси, как мой сотрудник Оливер, просто у него два позвоночника. Один шёл нормально, а второй располагался сбоку, отвратительно выступая сквозь кожу правее сантиметров на десять и сливаясь с первым в области копчика снизу и у самой шеи — сверху.

Наверное, мой мозг слишком долго отфильтровывал информацию, а потому я не сразу выдала реакцию. Это меня и спасло.

— Я знал, что ты оценишь. — Голос Хавьера Зерракса раздался у меня за спиной над ухом.

Я не оборачивалась. Просто продолжала смотреть. Существо за стеклом чуть вздрогнуло во сне, одна рука — слишком тонкая, с удлинёнными фалангами — судорожно дёрнулась, и я поняла, что с трудом стою на ногах. В соседнем окошке мелькнуло ещё одно изуродованное тело…

— Это мой личный зверинец, — продолжил глава изнанки Тур-Рина с такой гордостью, будто показывал коллекцию редких картин. — Здесь живут те, кого никто не принял. Те, кого выбросили. Или… те, кого я вылепил сам.

Я наконец повернулась. Хавьер улыбался — мягко, почти с теплотой. Вот только тепло это было… как свет от инкубатора. Безжизненное, искусственное и откровенно жуткое.

— Что это… что ты с ними сделал? — Мой голос звучал тихо, почти без эмоций, но внутри бушевал ураган. То, что я увидела, — являлось преступлением. Не юридическим. Экзистенциальным. В медицине есть понятие этики, и даже подпольная медицина, по крайней мере, та, которой я занимаюсь, следует галактическим правилам этики.

— Ну… некоторых я покупаю. Спасаю от нищеты, от гнили трущоб. Другие приходят сами — в обмен на долги. Ты бы удивилась, Тери, как много гуманоидов готовы изменить ДНК ради второй почки для своего ребёнка. Или ради нового сердца для старого отца. Кому-то просто нужны деньги, кто-то проигрался в карты, кто-то должен мне круглую сумму денег… Я всем даю шанс. А они… становятся частью чего-то большего. Особенного! — Кракен прошёлся по коридору, разводя руками, будто показывал выставочный зал галереи.

Он обернулся ко мне с тем самым выражением, от которого по позвоночнику ползёт ледяной холод. Как будто он действительно видел здесь не ужас — а красоту. Не страдание — а произведение искусства.

— Скажи мне, Тери, почему один набор признаков считается нормой, а другой — уродством? Кто это решил? Кто дал этим цивилизациям право навязать своё понимание «правильности»? У цваргов есть рога-резонаторы. У миттаров — жабры и перепонки между пальцами. У эльтониек — хвосты и золотой пигмент в верхнем слое дермы… И всё это — норма. Но стоит родиться гуманоидом с третьей ключицей — и тебя тут же спишут в биомусор. Это не уродство. Это — возможности! Это будущее! Конечно, многие скажут, что всё это мутации и эволюция определяет «мусорность» генов, не давая распространяться откровенному шлаку… Но вот взять цваргов, у них проблемы с рождаемостью. Выходит, вся раса — биомусор?

«У цваргов проблемы внутривидовые. У них нет искусственно привитых генов и ярко выраженных мутаций, они не проводят на себе опыты, это вообще другое! А резонаторы, способные улавливать бета-волны, даны самой природой и развивались тысячами поколений!» — хотелось мне кричать, но язык будто присох к нёбу.

Тем временем Кракен замолчал, медленно приближаясь к очередной двери и явно наслаждаясь своей тирадой. За окном этой клетки нас ждало несчастное существо, которому отрезали нижние конечности и на их место искусственно имплантировали руки. Существо семенило, точно паук, к миске с едой в углу комнаты. Ему было неудобно и явно больно, оно мучилось… Я отвернулась, чувствуя подступающую к желудку тошноту.

Хавьер же, глядя в окошко в двери, сказал почти с благоговением:

— Знаешь, кем я себя чувствую, Тери? Создателем! Я проектирую тела, которые могли бы быть. Которые должны были быть. Здесь — новая эволюция. Моя собственная. И ты... ты ведь понимаешь, о чём я. Ты тоже работаешь с плотью!

— Я не провожу экспериментов над гуманоидами, — выдавила из себя.

— Ой ли? — Мой арендодатель усмехнулся. — Думаешь, я не в курсе твоих экспериментов над Корри? Хотя хвалю, ты много месяцев это успешно скрывала, но мои люди всё равно нарыли.

Водянисто-голубые глаза внимательно посмотрели на меня, а я вдруг чётко осознала, что мне страшно. Нет, не потому, что до властей могут дойти слухи, что я делаю процедуру орошения лёгких несовершеннолетнему с Миттарии, а совсем по другой причине. Матильда — бабушка Корри — периодически присматривает за Леей. Если Хавьер узнал про Корри, то и про Лею может выяснить информацию в любой момент. Страх за дочь липким щупальцем скользнул вдоль позвоночника.

— Скажи, драгоценная, разве это не прекрасно?

Зерракс смотрел выжидающе, а я понятия не имела, что ответить.

«Ты обязана сейчас быть Кровавой Тери. Хотя бы ради Леи… ты должна потянуть время, найти другое складское помещение и разорвать любые отношения с Хавьером», — мысленно дала себе оплеуху. Как ни странно — полегчало. Я глубоко вдохнула, выдохнула и сказала:

— Строение тел твоих образцов зоопарка впечатляет. Кто бы ни собирал их — у него рука не дрогнула. Или не было души. Хотя лично я считаю сращивание позвоночных дуг совершенно эволюционно невыгодной затеей. Идея интересная, но методика и средства достижения… м-м-м, нет, я бы действовала по-другому.

Хавьер Зерракс вновь рассмеялся, но на этот раз — искренне.

— Я знал, что нашёл идеальную женщину для себя, — отсмеявшись, сообщил Кракен. — Я рассчитываю, что ты подумаешь над моим предложением.

— Каким предложением? — не поняла я.

— Как каким? — Мужчина стремительно подошёл вплотную и так крепко обнял, что я почувствовала эрекцию через два слоя ткани. — Тери, давай без этих игр. Я предлагаю тебе стать моей женщиной, а взамен подарю весь этот зоопарк. Сделаешь с ним что захочешь. Но выйдешь за меня.

С этими словами он, не отпуская меня, левой рукой выудил из кармана брюк бархатную коробочку для ювелирки и одними пальцами распахнул. В прорези было вставлено кольцо с огромным кроваво-красным рубином овальной формы. Настолько огромным, что меня затошнило. «Нет-нет-нет!» — завопило создание, но артикуляционный аппарат отказывался хоть что-то выдавать вслух.

— На самом деле я не очень сентиментален, но знаю, как девушки трепетно относятся к таким событиям. Так что вот, — заявил Хавьер, самодовольно улыбаясь и буквально насильно вручая коробку с презентом. — А камень красный… мне показалось символичным, потому что мы оба любим кровь, моя Кровавая Тери.

Я сглотнула, стараясь унять грохочущее сердце в груди.

— Хавьер, право слово… это всё слишком быстро и неожиданно.

— Понимаю, — кивнул мужчина и щёлкнул крышкой коробочки, вручая её мне. — Любая женщина на твоём месте пищала бы от восторга, увидев такое кольцо, но ты лишний раз продемонстрировала, что особенная.

Ещё секунду меня прижимали к мускулистому мужскому телу, но тут у Хавьера завибрировал коммуникатор, и электронный женский голос с томной хрипотцой заявил:

— Уважаемый Кракен, у вас назначена встреча. Девушки уже ждут в спальне.

Мужчина отстранился и заглянул мне в глаза.

— Что ж, на этом свидание считаю законченным? — впервые за вечер у Хавьера получилось произнести фразу полувопросительно. — Хотя могу отпустить девушек, если ты прямо сейчас скажешь «да».

Я отрицательно помотала головой, чувствуя лёгкое головокружение. Ну нет, удовлетворять этого садиста-психопата в мои планы точно не входит.

— Я поеду домой.

— Что ж, так и думал, что Кровавая Тери знает себе цену, — усмехнулся мой арендодатель.

Когда я вышла из здания, Глот и Рон буквально подхватили меня под руки, усадили во флаер и натянули кислородную маску. Хавьер Зерракс в истинно садистской манере дал команду своим людям, что я «свободна», но отвезти меня на основной материк не просил. Это была ещё одна маленькая проверка, не потеряет ли Кровавая Тери своё лицо и не станет ли унижаться, какой велосипед изобретёт на этот раз… Честно говоря, мне было всё равно, что он подумает, я просто рухнула в салон машины под квохтанье моих громил.

— Ну что ж вы, босс, почему вообще согласились сюда ехать?

— Надо было попросить респиратор сразу, неудивительно, что вам так плохо стало…

Увы, плохо мне было не от испарений на этом материке.

Я вернулась домой под вечер, поцеловала Лею, попросила Софи не беспокоить и перевела коммуникатор в спящий режим. Кольцо зашвырнула в самый дальний ящик, как ядовитую змею. Носить, разумеется, не собиралась, как и возвращать — Хавьер из той породы мужчин, которые посчитают возврат личным оскорблением. Моя нервная система была истощена прошедшим свиданием так сильно, что организм мгновенно объявил спячку, стоило прилечь на кровать.

Завтра. Всё завтра. Новый день, новые мысли, и если не новая нервная система, то хотя бы часик в капсуле-релаксанте.