Стражевый компас

Глава 6. Не чайная церемония

Давно…

В этом захудалом доме не было ни одного живого существа, не считая меня и летучей Грызи. А женщин не было — вечность.

Она плелась позади: молчаливая, отрешённая, напуганная.

«Чёрт! Даже не знаю, что с ней делать. Ещё одна головная боль…»

Шли по тёмным коридорам — тусклые светильники на стенах указывали нужный путь. В кабинете было мрачно, но это единственное место в доме, куда можно пригласить гостей.

Скинул куртку на диван и плюхнулся в кресло. Всё‑таки дед поставил его правильно: каждая точка комнаты попадала в поле зрения.

Девчонка дальше дверей не прошла. Опустила голову и молча разглядывала паркет.

«Не наглая — плюс в её пользу. На дух не переношу развязных девиц, с которыми возникают проблемы и которых нужно „ставить на место“».

Хотелось внимательно разглядеть её лицо, но она каждый раз отводила голову и опускала глаза, не желая встречаться взглядами. Уловил только бледность кожи и остроту скул.

«По мне — обычная девчонка, тощая, как подросток, в парнишечьей куртке и в широких штанах. На женщину, в полном смысле этого слова, не дотягивала».

Однако… Её волосы золотистыми волнами плавно стекали по спине до поясницы. Она по‑детски поправляла пряди за ухо — и это движение рук завораживало. Поймал себя на мысли, что хочу потрогать светлый локон и ощутить его шелковистость.

«Стоп‑стоп… Ещё раз стоп! — говорю себе мысленно. — Не смей даже думать в её сторону. Для тебя она, как и все женщины, — проклята. Над ней так же, как и над всеми, маячит знак „запрещено“».

Вирус по имени «Райлин» отравил в прошлом одного летателя и оставил кровоточащие язвы на измученном сердце.

Ив… Ива… Ивана Стужева… Так звали мою новую знакомую, которая сегодня утром не стала новым Стражем и не отправилась в Агилон.

Вскинула гордо голову и обожгла зеленью раскосых глаз. Тонкий аккуратный нос. Пухлые губы казались слишком яркими на бледном лице.

«Дикая, лесная нимфа», — пришла на ум мысль.

Девчонка оказалась с характером. Храбрилась, как маленький воробушек, и не понимала, что перед ней — сокол.

Блондинки не были моей слабостью. Холодные, невыразительные — слишком не по мне. Я любил брюнеток, особенно одну… Олицетворяющую огонь жизни и дикую страсть.

Но это было тогда…

Гостья не искрила броской красотой, но в ней что‑то притягивало — что‑то неуловимое, колдовское. Девушка‑загадка со странным именем из холодной страны: «Ив… Ива… Ивана Стужева».

Жалкой Ив не казалась — растерянной, уставшей, да. Держалась отстранённо и мёрзла. Растирала пальцы. И гордилась своим нелепым именем — «Дарованная богом стужа».

Усмехнулся этому факту, но он тут же растаял, когда возник её образ — несколько часов назад. Бездыханное тело сломанной куклой парило в воздухе на одном крыле, в коконе синего эфира.

Я находился здесь, но мысленно — в том моменте. И меня накрыло… Пульс — двести ударов в минуту, холодный пот ручьём вдоль позвоночника…

— Не могли бы Вы угостить меня чаем? — её вопрос резко возвращает в действительность.

Выдыхаю. «Всё в порядке…»

Законы гостеприимства давно не для меня. Плевать на хороший тон и манеры. Я уже не эйр, а простой парень из тайного ордена Ловцов.

Глядя на неё — замёрзшую, с растрёпанными волосами и печалью в глазах, — где‑то глубоко в душе зашевелилась совесть.

Отправился на кухню. Та встретила гробовым безмолвием — а когда‑то была ритмично бьющимся сердцем этого в прошлом светлого и уютного дома.

Чайный котёл, потускневший со временем, сиротливо стоял на плите.

Внутренний хронометр отсчитал время вспять. Реальность стёрлась.

Я — десятилетний мальчишка — смотрю на собственное отражение в начищенном до блеска этом же самом котле, пыхтящем паром от кипящей воды.

Слышится забористый хохот кухарки Рут. Вижу, как испачканная мукой ловкими движениями катает из пышного теста самые вкусные в округе бриоши. Лучи солнца пробиваются сквозь ажурные занавески — и мучное облако светится золотистыми крупинками.

В углу у окна — резной буфет, где хранится карамель в цветных фантиках. Дальняя полка с расставленными аккуратно в один ряд жестяными банками со специями. Говорили, что были даже ядовитые — которые мой дед привозил из путешествий вместе с редкими рецептами блюд, куда специи использовали с микроскопической точностью.

Сковороды, развешанные на стенах как мишени в тире — от самой большой до маленькой, — переливались медными бликами. Мелкая кухонная утварь в глиняных горшках, расставленная по шкафам. И, конечно же, душа кухни — огромный потёртый дубовый стол, видевший несколько поколений нашей семьи.

В этом доме всегда с пиететом относились к старым вещам. Дед говорил: «Сегодня таких не делают!» Он собирал их в экспедициях, в поездках по малым селениям, где ещё сохранились образцы старины с почерком неизвестного мастера.

Это было давно… Не знающий боли и предательства, я был счастлив и беззаботен — мальчик, мечтающий стать летателем и покорить весь мир.

Сейчас — одинокий на заброшенной кухне… Кругом пыль. Паутина лохмотьями свисает в углах. Угрюмое запустение и одиночество.

Поток воспоминаний остановил пронзительный визг кипящего чайного котла. Отыскался фарфоровый пузатый красавец — заварник. Жаль, что по крышке пробежалась мелкая сеточка трещин. Нашлись чайные пары — когда‑то оставленные заботливой хозяйкой.

Шёлковые пакетики с разнотравьем хранились в специях. Залитые кипятком в заварнике, окутали пространство кухни медово‑пряным ароматом. Цветная карамель оказалась там же, куда прятала её веселушка Рут.

Помимо сладостей больше ничего съестного не отыскалось, а моя гостья явно страдала от голода. Учитывая, что Ива сегодня пережила — хотя и не помнила об этом — плотный ужин ей не помешал бы.

Старый фоноговоритель с огромным цифронабирателем висел в углу. Дед установил их в количестве пяти штук в важных местах дома. Кухня была одним из них.

— Привет, Сотхи! Подскажи, друг, что предпочитают нынче девушки?… Перестань… Это не то, что ты думаешь… Ещё слово — и ты потеряешь постоянного клиента… В общем, мне как обычно, для девчонки — морепродукты. Жду!

На столе валялась красная пластина, похожая на какую‑то подставку. Не видел её раньше. «Хм, подойдёт для подноса».

Составил чайные принадлежности и отправился обратно по тёмным коридорам. Споткнулся о невидимые предметы в полумраке, выругался несколько раз, но всё‑таки добрался до нужного места без потерь. Чашки и заварник в целостности и сохранности остались стоять на подносе.

Горячий напиток явно пошёл ей на пользу. На бледных щеках заиграл румянец.

Только сейчас обратил внимание, насколько у неё красивые, тонкие и длинные пальцы, которыми она крепко сжимала чашку, пытаясь согреть. Не знаю, какой букет растений входил в состав чая — может, трава‑храбрец, — но девчонка осмелела.

«Может, виноваты микстуры?»

С вызовом спросила моё имя — причём обратилась ко мне на «ты». Это рассмешило, но я не подал вида.

«Пусть лучше остерегается и не задаёт лишних вопросов».

Ответил сухо, сдержанно, обозначил границы дозволенного — так будет лучше для неё.

Вздрогнула от звука дверного звонка.

«Почему женщины думают, что этому миру есть дело до того, как они выглядят?»

И девчонка Стужева туда же — начала прихорашиваться. Убрала растрёпанные пряди за ухо и подтянула спину, демонстрируя осанку аристократки. Ей хотелось нравиться.

«Лучше бы носила нормальную женскую одежду — тогда бы никто с башни не скинул».

Вопрос о жене поставил меня в тупик и тонкой иглой кольнул в сердце.

Отличный повод поставить на место глупенькую эйру — хотя какая она эйра.

Когда сказал, что в этом доме со мной живёт Грызь летучая, на неё было забавно смотреть. Поджала губы и возмущённо запыхтела.

Она осталась стоять в смятённых чувствах — я вышел, чтобы открыть дверь.

Когда вернулся в кабинет с пакетами еды, в её глазах читалась досада и разочарование.

От ароматной лапши она не отказалась, но за один стол со мной не села. Ушла в другой конец комнаты, расположилась на краю дивана. Ела медленно, с наслаждением, временами прикрывая глаза от удовольствия.

На секунду замер. Всё‑таки приятно смотреть на то, как женщина ест — даже такая несуразная, в этом парнишечьем облике.

Печенье с предсказаниями сладкой парочкой валялось на столе и раздражало. Сколько раз просил Сотхи не класть в мой заказ!

«Вот упрямец…»

Может, не хотел обидеть свою старую тётку, которая пекла печенье с миндальной крошкой и мёдом. Всем видом луноликая Кюрен, с седыми волосами, заплетёнными в две косы, напоминала ведьму — серо‑блёклые глаза смотрели куда‑то вдаль, а губы вечно что‑то шептали. Много раз за ней наблюдал, когда заходил к Сотхи за очередным ужином в закусочную ориентальской кухни. Кюрен тихо сидела за столом тесной кухни, на шёлковой ленточке вензелями закручивала слова в нелепые предсказания. Потом пружинкой складывала их в сырую заготовку — и в печке та превращалась в очередную печеньку‑предсказательницу.

Печенье съел, ленточка полетела в мусорное ведро. Выкинул, не читая. Не верю в чушь.

От ужина Ив осталась одна коробка. Подошёл к ней ближе. Стоял как скала, возвышаясь над морем, и разглядывал макушку этой юной недотёпы. Протянул печенье — она, не поднимая глаз, взяла и спрятала в карман своих штанов.

— Пойдём. Покажу твоё новое жильё.

Снова тёмный коридор и тусклые лампочки.

В детстве и юности моя комната в дедовом доме была лучшим местом на земле. По мере взросления она меняла облик: от летунчиков в облаках — до обрывков путеводных карт тех мест, куда я хотел отправиться с какой‑нибудь экспедицией. На ночном столике возле кровати книги со сказками постепенно сменялись толстыми томами энциклопедий из дедовой библиотеки. Зачитывался ночами напролёт — ведь это лучшее время, чтобы мечтать.

Сейчас комната детства и юности оставалась единственной пригодной для жилья в этом, похожем на древнего старика, доме.

Мне не привыкать жить в стеснённых условиях. Военная лётная академия «ВЛА» научила потомственного аристократа выживать в любых жизненных ситуациях — так что пыльная и обветшалая комната деда казалась мелкими пустяками.

Девчонка взглядом любопытной кошки оглядела комнату, поймала на себе мой взгляд… Смутилась.

С мыслью, что пора заканчивать этот день, отправился в комнату деда.

«Всё, теперь спать».

Её вопрос догнал на выходе:

— А где будете вы… ты?

Интересно, как бы мне хотелось, чтобы она ко мне обращалась — на «ты» или «вы»? В общем, всё равно, но посмотрим, что выберет девочка‑Стужа.

— В комнате напротив. Если что, стучи. И да… Грызь летучая живёт на чердаке, бояться не стоит, — и ушёл в царство пыли и паутины.

В тусклых лампочках засуетились крохотные огоньки, словно пойманные в банку светляки. Мебель, укрытая белым полотном, напоминала спящих исполинов из затерянных миров.

Давно сюда не заходил…

Резким движением сдёрнул с комнаты белый саван, освобождая от бесконечно долгого сна. Пыль, словно густой дым, взметнулась ввысь и начала медленно оседать серебристым пеплом — на пол и на меня.

Душ возмущённо кряхтел и, словно в отместку, окатил грязными брызгами.

— Да чтоб его!

Весь в пыли и ржавчине. День продолжал дарить неприятные сюрпризы. Дождался чистой воды — мыла не нашлось. Капли крупными бусинами упали на лицо, смывая остатки серо‑коричневой слякоти. В бельевом шкафу отыскал домашние штаны и направился к кровати — как услышал стремительный скрип половиц…

«М‑да, в секретную службу при таком топанье ногами эта девушка вряд ли попала бы».

Что же ей не спится, а?

Открыл дверь. Она от неожиданности полетела вниз. Поймал соседку за ворот халата в последний момент и резко поставил на ноги. Ещё немного — и девочка Ива вместо аккуратного носика получила бы кроваво‑синий шнобель на всё лицо.

Её повело от потери равновесия — и она очередным неловким движением упёрлась мне… в грудь. Схватил её за талию, чтобы неугомонная девица снова куда‑нибудь не упала. Ива оказалась более хрупкой, чем я думал. И… от неё пахло моим мылом. Забытое ощущение — чувствовать свой запах на ком‑то.

Растерянная, Ив попятилась назад, забавно поправляя накрученный на голову тюрбан, который снова и снова скатывался на бок. Нехотя разомкнул руки.

Глупышка задавала одни и те же вопросы: «Что с ней случилось? Что за повреждения на её теле?»

«Просил же оставить все вопросы на завтра. Почему ты, Ивана Стужева, такая нетерпеливая?»

Молчу. Чувствую, как раздражительность поднимается выше и выше. Хватаю за руку и тащу в её комнату.

Забилась птахой, попавшей в силки охотника. Вырывалась и упиралась ногами в пол — неожиданно бросив ругательство:

— Недоумок!!!

Почему‑то из её уст это прозвучало особенно оскорбительно.

Рывок. Полотенце полетело на пол, мокрые волосы лентами рассыпались по узким плечам. Прижал к себе и схватил за точёные скулы. Невольно большим пальцем провёл по нежному подбородку.

Не сдержался и, как змей‑василиск, прошипел ей в лицо:

— Ты… глупая и дурная! Никогда! Слышишь?! Никогда не бросайся грубыми словами в тех, кто сильнее и кого совсем не знаешь. Твоя ругань дворовой девки смешна и наивна, но может закончиться для тебя плачевно. Думай о последствиях.

Отпустил и шагнул назад. В душе противно от самого себя.

Она замерла. Ни одна мышца не шелохнулась на бледном лице — только слёзы хрустальными каплями заскользили по щекам. Её зелень глаз сквозь влагу заискрилась сиянием изумрудов. Моё дыхание остановилось… Она плачет… Плачет красиво… утончённо.

А у меня внутри — боль и досада от неправильности «всего». Не должна была Ива оказаться здесь, не должна была падать с башни. Не должна была плакать сейчас.

Её дыхание участилось. Опустил взгляд ниже — в распахнутом вороте халата открылась линия изящных ключиц.

В этот момент она сорвалась и начала колотить меня своими маленькими кулачками, погружаясь в безудержную истерику. Мои призывы успокоиться прошли сквозь неё, не цепляясь за сознание.

«Небесный! Неужели нет другого способа остановить женскую истерику?»

Глубокий вздох от моей пощёчины — ужас в огромных глазах. Она не успела опомниться и приложить ладонь к обжигающей щеке, как бывает обычно после хлёсткого удара.

Сковал в своих объятиях, не давая осознать произошедшее и возможности двигаться, коротко приказал:

— Тихо! Дыши ровно.

Затихла.

Откуда появилось чувство вины? Словно обидел беззащитного ребёнка — возможно, так и было.

Погладил по голове, успокаивая. Мы стояли, как влюблённая парочка, спрятавшаяся от всего мира в пустом доме.

Боясь нового приступа истерики, ни сказав ни слова, тихонько выпустил из объятий, перехватив за ледяную ладонь. Она дрожала — и эта дрожь передалась мне.

Как же всё поменялось: резкая, где‑то даже смелая несколько мгновений назад, сейчас она шла позади еле слышными шагами, с отстранённым взором, поглощённая собственными мыслями.

Довёл до кровати, перехватил за талию и аккуратно уложил в кровать. Ива закрыла глаза, подтянула одеяло, прячась от меня.

Сон не шёл. Стоял у окна, затягиваясь очередной сверхкрепкой сигаретой «Дух пустыни». Всматривался в мрачные силуэты города, прокручивая события прошедшего дня. Мой уставший мозг отказывался мыслить ясно.

Вдалеке появилась тонкая полоска зарождающегося рассвета.

«Всё… спать».

А на душе горько…