Стражевый компас

Глава 5. Дом. Милый дом

Холод проникал до самых костей. От запаха сырой земли подкатывала тошнота. Мелкие камни, как тысячи игл, болью впивались в тело. Я не могла пошевелиться: ни открыть глаза, ни произнести ни слова. Единственное, что оставалось, — это слышать.

Незнакомые мужские голоса доносились откуда‑то с высоты. Я поняла, что один из них — лекарь. А двое других напряжённо разговаривали. И это пугало. Мне не ясен был смысл сказанного: какой‑то Ловец должен приглядеть за какой‑то девчонкой, до тех пор, «пока всё не уляжется».

Неожиданно чьи‑то сильные руки подхватили меня с земли и крепко прижали к груди. Человек куда‑то шёл. И чем дальше, тем теплее мне становилось. Окончательно согревшись, я почувствовала прилив силы — и то, что могу шевелить ногами, руками.

«Успокойся и не брыкайся, пока не сделал хуже», — прозвучало над головой низким, уже знакомым голосом, который принадлежал тому самому незнакомому Ловцу.

Тело вновь сковал страх.

Меня небрежно куда‑то запихнули. Когда вокруг всё завибрировало и загудело, я поняла, что нахожусь в мотороне.

Ехали долго и молча.

Сквозь узкую щель плаща, в который меня укутали, я смотрела в окно. До последнего надеялась запомнить дорогу. Неизвестность меня убивала…

— Я не понимаю, куда вы всё время меня везёте, но надеюсь, что не сделаете ничего плохого? Вы ведь служитель закона? — вырвалось у меня.

Он на меня не смотрел. Отвечал сухо, словно нехотя, но чувствовалось напряжение. Из его слов я узнала, что я — та самая девчонка, за которой нужно «присмотреть». И человек с башни захочет меня непременно найти и закончить начатое.

Последнее сказанное ударило наотмашь. Я во все глаза уставилась на Ловца, не веря в то, что это правда.

Он смотрел на меня спокойно и пронзительно, с оттенком усталости во взгляде.

Мои сомнения отпали, как последний жёлтый лист.

Вечерние сумерки укутали город, и мы оказались в тупиковом переулке возле старого дома. Дверь капризно скрипнула. Внутри было темно и пахло пылью. Ловец взял меня за руку:

— Иди точно за мной.

Я не возражала.

Он первым вошёл в полумрачный кабинет, нырнул в него, словно дикий зверь в нору, знающий все потаённые уголки своего убежища. Я медленно плёлась за ним — отчаявшаяся жертва, признающая силу хищника, у которой не осталось жизненной силы: ни к сопротивлению, ни к атаке.

Ловец скинул с плеч куртку и на ходу швырнул её на стоящий возле стены диван; дошёл до кожаного кресла с высокой спинкой и вальяжно уселся в него, скрестив руки на груди.

— Как тебя зовут? — нарушил затянувшееся молчание мужчина, выбрасывая меня вопросом из полуяви в реальный мир.

Общение с людьми мне давалось легко. Матушка Светалина говорила, что у меня особый талант вдохновлять людей на благостные поступки. Но человек, сидящий в кресле, выбивал почву из‑под ног.

В эту минуту я растеряла весь свой талант и пробормотала себе под нос:

— Ив, — не поднимая глаз, ответила я, разглядывая замысловатый орнамент на старинном, местами вытертом паркете.

В этот момент я почувствовала себя жалкой, никчёмной, трусливой маленькой девчонкой, которая не могла дать сдачи старшекласснику‑верзиле, цепенея от страха. Хотелось исчезнуть, убежать в параллельные миры — если они, конечно, есть, — обернуться невидимой птицей и улететь, но не оставаться с Ловцом наедине.

В голове пронеслась строчка из одной старой песни: «Беги, детка, беги!»

Интересно, почему его зовут «Ловец»?

— А точнее? — начал раздражаться он. — Я должен знать, кого впускаю в свой дом и с кем проведу под одной крышей целый месяц.

Что?! Это он впускает меня в свою старую халупу?! Слышишь?.. Я… пострадавшее лицо! Никто меня не спрашивал!

Мысли крушили мой разум на маленькие кусочки, создавая вихрь хаоса и неразберихи в голове. Но вслух я ничего не сказала.

Трусиха! Ненавижу себя за это.

Сесть мне никто не предложил. Боль в спине не давала мне покоя. Я опёрлась боком о стену возле резной массивной двери, вскинула голову и встретилась взглядом с этим… Хм, не нашлось слов.

— Ив… Ива… Ивана Стужева… Так устроит? — издевательским тоном ответила я и демонстративно сложила руки, отражая его позу.

— Устроит, — приподнял бровь, продолжая пристально меня разглядывать. — Необычное имя.

Многим оно казалось диковинным, вычурным, чудным, но никогда не оставляло равнодушным; придавало мне своеобразное очарование и чуточку уникальности. Для девочки из пансиона это было важно — когда у тебя нет ничего, остаётся только имя.

Один мой приятель как‑то обмолвился:

— Ив, у тебя сказочное имя, звучит, словно ты княжна из затерянного мира.

Это вызвало в моей юношеской душе небывалый восторг и ощущение чуда. У меня сказочное имя — Ивана Стужева!

— Да… Для этих мест моё имя звучит странно, — продолжила я стоять, убрав руки за спину. Напряжение от всего пережитого за этот день не отпускало, внутренняя дрожь продолжала волнообразно тревожить тело.

— Сядь уже, — сдавленно процедил он и указал пальцем на диван. — Не стой, как наказанная.

Он взглянул на меня, как удав на грызуна: резкое движение — и меня нет. Я села на указанное место, на самый край. В стрессовых ситуациях у меня всегда мёрзли руки, и я неосознанно их растирала, мысленно отстраняясь от происходящего, погружаясь в глубокие слои апатии. Всё моё внимание сосредоточилось на холодных пальцах. Разглядывать убранство в полумраке не было ни сил, ни желания.

— Откуда ты? — возвращая меня в реальность, продолжил Ловец.

— Из Залькрайна, — полушёпотом, нехотя ответила я, выражая неестественное спокойствие. — Из пансиона Святой Стефании, выпустилась в этом году.

— Кто родители? Знала их? — не унимался он.

Какой сложный вопрос для меня. Сколько раз задавала его себе. Он болью проходил через солнечное сплетение, прямо в область сердца. Никто меня не искал, на матушкины запросы никто не отвечал — словно меня никогда не было.

Сколько раз я сама хотела найти на него ответ.

Кто моя несостоявшаяся мать? Не поющая мне колыбельных песен; не заплетающая мне косы; не собирающая на первое свидание; не подарившая мне нежность и любовь.

Кто мой несостоявшийся отец? Не державший меня за маленькую ладошку; не защитивший от соседнего мальчишки; не посмотревший сурово на моего первого парня; не подаривший мне надёжность и опору.

Кто мои не состоявшиеся родители?

— Нет, я их не знала, — голос мой дрогнул; в этот момент мне захотелось расплакаться от жалости к самой себе.

— Тогда откуда такое имя? — лениво встал с кресла, обошёл стол и уселся на его край.

— Долгая история, — сделала глубокий вдох и на выдохе прикрыла глаза.

— А мы не торопимся, — развернулся к резному стакану из зелёного камня с гравировкой в виде парящего в небе сокола и достал стоявшую в нём ручку.

— Меня нашли зимой, возле приюта. Матушка Светалина рассказывала, что в тот день стоял жуткий мороз. Она нашла меня возле хозяйственных ворот, возвращаясь из пекарни. Заметила корзину, а в ней небольшой свёрток. Если бы не матушка, мы бы с вами сейчас «мило» не беседовали.

С «мило», я, конечно, погорячилась.

Вспомнила, как Матушка рассказывала эту историю, и в груди потеплело. Она всегда благоговейно закатывала глаза и приподнимала ладони к небу, обозначая таким образом, что это для неё — дар небес.

Скучаю по ней… Скучаю по нашим посиделкам… и по её морщинистым тёплым рукам, которыми она перебирала пряди моих длинных волос, когда рассказывала свои завораживающие истории на ночь.

— Когда свёрток развернули, вы, наверное, уже догадались, — глянула на него с грустной ухмылкой, — нашли меня.

— Дальше.

— Текст записки, которая была при мне, расплылся от растаявшего снега. В ней сохранилась только дата моего рождения, а имя, к сожалению, нет. Может, меня звали Натали, Кейт, а может, Эммой? Настоящее уже не узнать…

Он слушал внимательно, хмурился, крутил в пальцах ручку. Я наблюдала, заворожённая этим действием, и продолжила свой рассказ:

— Матушка даровала мне новое имя… Не могли бы вы угостить меня чаем? Не могу согреться, мёрзнут руки, — не ожидая от себя, протараторила я, раскрывая ладони.

Он замер, перевёл взгляд на мои руки и несколько секунд удерживал его, затем резко оттолкнулся, бросил небрежно ручку на стол и молча вышел из кабинета.

Я осталась сидеть на диване. Рядом со мной по‑прежнему валялась потёртая куртка Ловца. Откинулась на спинку, давая телу немного расслабиться — особенно спине — и погрузилась в собственные раздумья.

События сегодняшнего дня кадрами кинофильма всплывали в моей голове: удар в грудь… падение… боль… и сине‑серые глаза. Больше ничего не помнила. Круговерть тревожных мыслей не унималась, не желая мириться с новой для меня реальностью. И снова по‑новому: удар… падение… боль… мгла… и сине‑серые глаза.

Что будет дальше? И почему должна жить здесь?

Взгляд блуждал по старинному кабинету, выхватывая детали интерьера, погружённые в полумрак. Сфера мира с материками и континентами, удерживаемая на подставке в виде ладоней с надписью «Мир в моих руках». А мастер, создавший сферу, был весьма весёлым человеком.

Светильник на стене в форме трёхлистной королевской лилии проливал тусклый свет на портрет седовласого мужчины с «острым» взглядом, от которого невозможно спрятаться в пределах этого пространства. Он словно подтверждал статус: «Хозяин кабинета — я».

Ловец появился спустя треть часа, неся в руках красный поднос, который совершенно не вписывался в стиль окружающей обстановки. На нём стоял пузатый фарфоровый заварник цвета слоновой кости с трещиной на крышке, две чашки с розочками на боку и металлическая конфетница с россыпью цветной карамели.

«М‑да, всё‑таки брутальные мужчины с подносами в руках выглядят нелепо», — мелькнуло у меня в голове.

Он шагал осторожно, удерживая свою ношу. Медленно прошёл мимо меня и бросил через плечо:

— Нечего на меня так глазеть, горничных и служанок в доме не держим. Хочешь чай — двигайся к столу. Стул захвати возле шкафа.

Ничего не сказав в ответ, я встала и придвинула стул к столу из указанного места. Села на свободное место, сложив ладони между коленей в надежде согреть.

Он поставил поднос на край стола, сдвинул лежащие на нём бумаги в угол, убрал брошенную ручку в стакан и разлил горячий чай по чашкам — одну поставил напротив меня.

Я потянулась за «теплом».

— Постой, — остановил он коротким словом и стремительно оказался возле дивана, где лежала его куртка. Из кармана вынул два маленьких флакончика. — Та‑а‑а‑к… Это обезболивающее, — две капли микстуры упали в мою кружку. — Это у нас, — прочитал, прищурившись, — успокоительное, — одна чайная ложка утонула в моём чае.

Затем кивнул головой, как бы говоря: «Угощайся». Обратно в кресло не сел. Со своей чашкой в руке он спокойно ходил из угла в угол, напоминая древнего философа:

— Ну что, закончим погружение в твои тайны?

— Нет никаких тайн. Что знаю, то и рассказываю, — обхватила чашку двумя руками и вдохнула…

Ароматный чай, как спасительная сыворотка от всех невзгод и жизненных неприятностей… Первый глоток — и я замерла от удовольствия. А может, от микстур. Сейчас уже не важно.

— Может, скажешь, как тебя зовут? — на «вы» обращаться к нему не стала, копируя умышленно его пренебрежительную манеру общения.

Не знаю, откуда взялась смелость. Возможно, это целебное свойство моего чая? Хм…

Он остановился, развернулся ко мне всем корпусом. Чашка в его руке казалась маленькой экзотической птичкой на огромном дереве.

— Элай. Для друзей и близких — Эл, но в этот круг ты не входишь, поэтому для тебя — первый вариант. Расскажи про Светалину, откуда она? — и сделал глоток.

«Не Светалина, а Матушка Светалина», — мысленно поправила я. Для некоторых невеж и зазнавшихся «как бы» аристократов — судя по пыльной галерее портретов знатных мужчин и женщин в древних нарядах, сопровождавших нас весь путь до кабинета. И если взять от каждого по маленькой чёрточке, сложится образ моего нового знакомого. Ловец действительно был знатным эйром, хотя выглядел как обычный простолюдин.

— Она прибыла на службу в наш пансион из Снежных земель. Как говорила Матушка: «Где дует холодный ветер и стоят жуткие морозы». О себе она никогда особо не рассказывала. Кстати, моя фамилия — Стужева — означает холод и мороз, а имя — Ивана — дарованная Богом. Такими именами нарекали жителей тех земель, откуда она родом. Люди эти обладали добрым нравом и отменным здоровьем. Матушка верит, что имя наградило меня этими качествами. Я тоже верю. Удивительное имя, не правда ли?

Он посмотрел на меня исподлобья и хмыкнул:

— Дарованный богом, мороз. Смешно, — жуя с хрустом очередную карамель.

От возмущения я разлетелась вдребезги, как старое зеркало.

— Смешно, когда… — договорить я не успела: трель дверного звонка прервала мою несостоявшуюся гневную тираду.

Звонок в дверь хлёсткой пощёчиной собрал все мои чувства воедино и позволил осознать, что в этом доме, кроме нас двоих, может жить ещё кто‑то. Жена? Мать? Отец? Близкий друг, подруга?

Я поставила чашку на стол, пригладила растрёпанные волосы, убрала непослушные пряди назад, выпрямила спину. Стелла Чарити осталась бы мной довольна. Наставница по хорошим манерам любила говорить нам, вечно растрёпанным ученицам:

— Девушка, даже в луже грязи, должна выглядеть достойно и очаровательно.

То, что я нахожусь в луже, — очевидно. Только не понятно, в какой. «Достойно и очаровательно» зависит от ситуации, а они бывают порой очень непредсказуемы.

— В этом доме ещё кто‑то живёт? — спросила я, мысленно взмолилась: «Кивни головой, скажи, что „да“. Легче будет всем».

— Живёт, — ответил он.

Это прекрасная новость. Можно выдохнуть. Значит, ему есть с кем «болтать по пустякам».

— Жена? — спросила так, будто мне сейчас раскроют все тайны вселенной. Он лукаво прищурился, оценивая мою реакцию.

— А… — продолжила я, но мне не дали договорить.

— Грызь летучая, — бросил он.

— Что?! Вы… серьёзно?

— Вполне.

— Может, перестанете… нет, перестанешь держать меня за… за идиотку, — вскочила со стула и вскинула в его сторону указательный палец.

— Может, и перестану. Не сейчас. Оставайся в кабинете, — сказал он и вышел.

Звонок в дверь раздался повторно.

Я осталась стоять.

Одно поняла точно: в этом запущенном доме жить мне будет непросто.

Каждый день жизнь в пансионе преподносила маленькой девочке новые испытания и уроки, заставляя делать правильный выбор и принимать непростые решения. Своё умение «сглаживать острые углы» я оттачивала в конфликтных ситуациях, как военный в полевых условиях, — используя всю науку стратегии и тактики. Но все мои познания рядом с Ловцом рассыпались в пыль.

Вернулся знатный эйр довольно быстро. Уверенно прошёл мимо меня к столу, держа в руках пакет из плотной серой бумаги, на котором красовался красный знак — похожий на огромную печать — с надписью «Лапшичная хенга Сотхи».

«Еда? Заказал еду?!»

Всё это время я рисовала образы жены, друзей, родственников. Представляла, как жить дальше, если они такие же — психованные.

А он… просто… заказал еду.

— Стужева, не стойте ледяной фигурой, а то заморозите ненароком. Подходите, будем ужинать.

Я к нему на «ты», он решил ко мне на «вы» — как‑то поздно.

На пакете красовался жёлтый чек с именем заказчика: «эйр Э. Баркли». Значит, у Ловца полное имя — Элай Баркли. «Неужели… Не‑е… Не может быть».

После незаконченной «чайной церемонии» на столе разместились две красные коробочки с тем же фирменным знаком лапшичной, только белого цвета, две пары палочек для еды и печеньки‑предсказательницы — в том же количестве.

Особо не утруждаясь манерами высшего общества, Баркли взял свой ужин и плюхнулся с ним в кресло. И… невероятный запах специй, исходивший от еды, окутал кабинет ароматным облаком, обеспечив мне лёгкое головокружение и голодный обморок на подходе.

Не выдержала — как дикая зверушка схватила свою добычу и переместилась на диван, увеличивая между нами расстояние. Сидеть рядом с ним за одним столом совершенно не хотелось.

Этот хенг Сотхи, несомненно, знал тайну приготовления самой вкусной лапши на свете: слегка обжаренные свежие овощи, нежные морские каракатицы, лапша — всё утопало в густом перечно‑сладком соусе. Подхватила палочками… и зверушка заурчала от удовольствия.

Моя коробочка быстро осталась пустой и переместилась на маленький журнальный столик возле дивана.

— И когда вы успели сделать заказ?

— Когда ходил за чаем.

— Удивительно быстро готовят.

— Нет ничего удивительного. Я их постоянный клиент. Каждый день доставляют мне ужин. Хорошо знают мои предпочтения и вкусы.

«Значит, не женат», — мелькнуло у меня.

— Ещё вопрос. Я многого не помню из прошедшего сегодня со мной. Может, вы видели и что‑нибудь знаете?

— На сегодня хватит бесед. Пора спать. Поговорим завтра.

Откусил печеньку, ленточку с предсказанием выкинул в плетёную мусорную корзину, даже не прочитав. Встал из‑за стола, подошёл и протянул вторую мне. Взяла, но есть не стала — машинально сунула в карман.

— Пойдём, покажу твоё новое жильё.

Мы шагнули в коридор с тусклыми светильниками на стенах. Далеко не ушли: комната оказалась недалеко — всего в трёх шагах.

— Почему везде так темно?

— Дом ветхий, проводка старая, постоянно замыкает. Завтра покажу помещения, где не так опасно.

Он первым вошёл в комнату, зажёг свет и обернулся ко мне:

— Заходи. Она твоя на целый месяц.

«Это мы ещё посмотрим. Убежать никогда не поздно», — подумала я.

Словно прочитав мои мысли, он склонил голову набок и устало, почти шёпотом произнёс:

— Бежать не советую.

Осторожно перешагнула через порог.

Моё внимание привлекло большое окно, которое одновременно являлось и выходом на балкон. Невесомый тюль вздыхал от лёгких сквозняков и казался живым. В небольшой нише разместилась кровать, рядом — дверь, видимо, в купальную комнату. Повсюду на стенах развешаны рамки с обрывками путеводных карт и небесных светил. Явно читался мужской стиль. Но в сложившейся ситуации внимательно разглядывать обстановку было неловко. «Рассмотрю позже», — решила я.

Комната оказалась уютной… и обжитой.

— Чья она?

— Моя. Хочешь спать — спи, если нет — то несколько книг есть в прикроватной тумбочке. В общем, располагайся и осматривайся.

И пошёл.

Внутреннее смятение и страх в очередной раз одолели меня: одна, в чужом доме.

— Стойте! Не уходите! Где будете вы… ты?

Он облокотился о косяк входной двери, устало потёр глаза:

— В комнате напротив. Если что — стучи. И да, грызь летучая живёт на чердаке, бояться не стоит.

Развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я никогда не жила одна. В приютских безликих помещениях меня всегда кто‑то окружал: подруги‑пансионерки, сёстры монастыря, учителя. Понятия не имела, что такое «жить одной». У меня не было своего отдельного закутка, даже маленькой норки. Зато имелось тайное место, где я любила побыть в одиночестве — наедине со своими мыслями, а после снова возвращалась в общие классы и спальни.

После выпуска нам, приютским, предоставляли жильё за счёт императорского фонда в поддержку сирот — временное, пока не окрепнем.

Мне странно и непривычно ощущать себя одной… а ещё — страшно. Моя жизнь совершила скачок и полетела в неизвестность — возможно, и в прямом смысле.

«Трусиха — трусихой, но в неизвестность лучше лететь с чистой головой», — подумала я и с этой мыслью отправилась в купальную.

Резво скинула ботинки у дверей, босыми ногами ступила на пол, выложенный белоснежными изразцами. Быстро разделась, бросила одежду на пуфик и устремилась к помывальной чаше с изящно изогнутым душем.

На полочке нашёлся бутылёк с мужским ароматным мылом. Провела по нему пальцем, читая жизнеутверждающее название: «Покоряй вершины». «Вероятно, это мыло… Ловца», — подумала я. За неимением другого моя голова не прочь благоухать «вершинами».

Торопливо повернула кран. Капли мягко ударили мне в лицо, спускаясь ниже, оплетая тело серебристыми нитями, захватывая в водный плен. Словно одержимая, смывала сегодняшний день — а возможно, и прошлую жизнь. Струи горячей воды уносили безвозвратно прочь всё, что было.

Стопка чистых, аккуратно сложенных полотенец обнаружилась в шкафчике туалетного столика с большим круглым зеркалом в плетёной оправе. Развернула полотенце — а там веточка горной лаванды. В местных прачечных её клали для придания белью свежего аромата горных лугов. Незатейливый цветочек, а столько радости в душе!

Зеркало затянуло испариной. Хотела смахнуть капельки, но вместо этого нарисовала смешную рожицу и показала ей язык. Настроение явно улучшилось. Не отыскав расчёски, пальцами попыталась расправить светлые длинные волосы — безуспешно.

«М‑да, завтра утром точно будет гнездо на голове», — подумала я.

Влажная прядка кольцами обвела палец и приятно пахла мужским мылом, в котором гармонично сочетались горькая полынь, дикий вереск и свежесть полевой мелиссы.

Крутить тюрбан из волос и полотенца оказалось болезненным занятием — спину неприятно тянуло.

— Да что же там такое? — развернулась к зеркалу.

Обомлела: правую часть спины почти полностью покрывал огромный кровоподтёк. Меня повело, опёрлась руками о стену. Мысли вновь, контрапунктом, запрыгали в голове, возвращаясь к случившемуся утром. «Я должна узнать, что со мной произошло. Ловец должен всё рассказать. Сегодня».

Схватила висящий в углу мужской халат и помчалась разъярённой фурией в комнату соседа.

Быстрым шагом, почти бегом, направилась к двери «напротив». Не успела притормозить — она резко открылась.

Видимо, фурия слишком громко топала.

Потеряв равновесие, полетела в тёмную бездну, беспомощно хватая руками воздух и стремительно приближаясь к паркету.

— А‑ай!

— Ивана Стужева, мне так и придётся постоянно вас ловить? — обречённо простонал эйр Баркли, резко хватая меня за воротник халата и ставя на ноги.

Ощутила опору под ногами — и мой нос уткнулся в обнажённый торс…

«Вот ползучие тараканы, я попала!»

— Не надо меня ловить, вас никто не просил, — на дрожащих ногах попятилась назад, заодно поправляя съехавший на бок тюрбан. — Хотела задать вопрос.

— Какой ещё вопрос?

— Что со мной сегодня произошло и откуда у меня на спине вот такой синяк? — помаячила перед его лицом руками, обрисовывая масштабы моих телесных повреждений.

— Это два вопроса. На которые я отвечу завтра, — поймал меня за руку и потащил в направлении моего нового убежища.

— Сегодня! — запищала, упираясь ногами в пол. Но не тут‑то было: что может тощая невесомая девчонка против крепкого высокого эйра? — Хватит! Что ты себе позволяешь… Недоумок! Отпусти немедленно, знатный… хмырь!

Резкий рывок — и я плотно прижата к мужскому телу. Мокрое полотенце упало на пол, влажные пряди волос рассыпались по плечам. Сильные пальцы приподняли мой подбородок вверх. И так близко — его дыхание на моём лице.

Тяжёлый, гипнотизирующий взгляд лишал возможности двигаться. Он, как похититель душ, медленно воровал мою, выпивая её тонкой струйкой.

Скованная ужасом, я перестала дышать.

— Ты! — вспылил он. — Глупая и дурная! Никогда, слышишь? Никогда не бросайся грубыми словами в тех, кто сильнее. Кого совсем не знаешь. Твоя ругань дворовой девки смешна и наивна, но может закончиться для тебя плачевно. Думай о последствиях, — зло прошипел и отпустил моё лицо.

Не шелохнулась. Не опустила голову. Заморозила взгляд на его серо‑синих глазах, погружаясь в их холодную бездну, сохраняя молчаливое противостояние. Только слёзы‑предатели катились и обжигали моё лицо, размывая линии окружающей действительности в матовое стекло.

Одна секунда… две… три… Слышу удары собственного сердца. Хочу исчезнуть, разлететься на мелкие частицы и раствориться в потоке воздушных волн. Я будто нахожусь под толщей воды: он что‑то говорит, но я не понимаю. Его слова искажаются — различаю смысл только последней фразы:

— Приди в себя и возвращайся в свою комнату.

«Не хочу никуда идти», — пронеслось в голове.

Вырываю свою руку из крепкой хватки Ловца. Злость внутри закипает новой силой. Крепко сжимаю ладони в кулаки и обрушиваю мелким градом в крепкую грудь. Колочу его яростно, отчаянно, вкладывая всю свою боль и обиду.

— Стужева, успокойся! Хватит! — решительно обхватывает меня за плечи.

Не помогает. Неопределённость, страх, растерянность — вечные друзья неизвестности — рушили мои внутренние опоры. Эмоции срывались со скоростью горной реки, снося всё на своём пути. Теряю контроль, погружаясь в глубокую истерику — от тихих всхлипов до безудержного рыдания.

Щёку резко обожгло…

Не успела осознать, что произошло, как меня крепко прижали к себе, ограничивая мои действия к сопротивлению.

— Тихо. Дыши ровно.

Замерла в его объятиях, уткнувшись лицом в горячую грудь. Бушующий океан внутри меня затихал. Вдох… Выдох… Мир остановился… Молчание… Только дыхание друг друга говорило за нас.

«Мои мысли: я чертовски боюсь этого странного человека, хотя и пытаюсь быть нарочито смелой. И совершенно не знаю, как действовать дальше».

Тук… тук‑тук… Сердце Ловца билось размеренно — под его стук я успокаивалась. Боюсь думать о том, что стою, плотно прижавшись к почти обнажённому мужчине, и вдыхаю аромат его тела. Нет, «вершинами» он не пах — ими пахну я. А он… солёным морем.

Молча выпустил из объятий, обхватил ладонь — и мы снова шли в мою комнату.

Плелась за ним с отстранённым взглядом, абсолютно опустошённая и безразличная ко всему вокруг. Одним словом — умалишённая.

Ни проронив ни слова, довёл до кровати и одним движением мягко уложил в постель, накрывая пуховым одеялом сверху. Тяжело выдохнул:

— Спи… глупая девочка. Ты устала. Поговорим завтра, — и вышел.

В чужом доме, в чужой постели. Мягкая мгла окутала комнату. Сквозь окна тусклые блики уличных фонарей яркими пятнами выхватывали элементы интерьера на тёмном полотне ночи. Очередная попытка уснуть закончилась провалом — смятая постель тому свидетель. Мой сон окончательно где‑то… заблудился.

Решительно встала с кровати и отправилась в купальную. При моём появлении светильники вспыхнули приглушённым сиянием: золотые огоньки отражались на белоснежных изразцах, создавая атмосферу таинственности. Холодная вода освежила уставшее лицо девушки, смотрящей на меня из зеркала грустными глазами.

Мои вещи небрежной копной валялись на пуфике. Так торопилась в душ, что все правила приличия забылись в миг. Взяла в руки кофту — и из кармана на пол выпала печенька‑предсказательница. Она мелкими крошками разлетелась в стороны, только шёлковая ленточка, сложенная пружинкой, осталась лежать целой.

На городских ярмарках меня всегда впечатляло огромное количество желающих попасть на аттракционы с предсказаниями: каждый хотел получить ответ на свои потаённые желания, получить свою спасительную «печеньку‑предсказательницу». Меня это всегда смешило — это всего лишь шутка, это игра.

На ощупь ленточка оказалась мягкой и приятной. Короткое выражение гласило: «Твой враг — друг».

«Друг — это всегда хорошо», — подумала я с этой мыслью и отправилась спать. Ленточку спрятала под подушкой.