Стражевый компас

Глава 11. О встречах и цветах

Замешкался на несколько минут. Замок, как назло, не хотел закрываться. На миг развернулся — и застыл.

На ступеньках стояла Ива. С её растрёпанных волос свисала паутина, пыль пятнами расползалась по одежде, а в невероятно зелёных глазах застыло ожидание.

«Небесный! Как можно быть такой — одновременно милой и нелепой? Зачем тебе чердак, дурёха любопытная? — мысленно усмехнулся я. — Надеюсь, Грызь Летучая укусила за мягкое место, чтобы не лазила куда не следует. Большая удача, что прогнившие доски выдержали тощую девчонку, и она никуда не провалилась».

Вовремя приехал.

Почему‑то захотелось улыбнуться — то ли от её смешного вида, то ли оттого, что встречала. Но наваждение быстро закончилось. Паршивая мысль заскребла острым когтем. Стало больно.

Вспомнилась та, из прошлой жизни. От которой взлетал, разбивался оземь. Та, которая должна была ждать, но… не умела.

«Не заладилось в жизни со встречами», — горько подумал я.

Возвращаясь из «Гордости» — так громко звучало название лицея для детей высшей аристократии — на летние каникулы, а затем из лётной академии, меня встречали как наследника древнего рода. Со всеми почестями, титулами и зваными ужинами, на которых я всегда был «хорошим мальчиком». Истинным представителем своего семейства — безупречным, идеальным.

Моя матушка, образцовая для отца и соседей, не смела проявлять эмоции, не соответствующие её положению в обществе. Папеньку волновали только мои успехи и достижения, которыми он гордился в закрытом клубе для таких же снобов, как и он.

Я не помнил тёплых материнских объятий и отцовских одобрительных похлопываний по плечу. Чувствовал себя картиной на выставке: все смотрели и радостно кивали.

«Семья»… Сколько смыслов за таким обычным словом. Для других — нечто ценное и настоящее. Для меня — красивая видимость, пустая оболочка.

Накрыло щемящей тоской: по‑простому никто не встречал и не ждал. По‑настоящему не скучали, не любили.

Ива стояла, казалось, даже светилась. Мне вдруг захотелось, чтобы она лёгким движением коснулась моего лица, провела по щеке — а я от такой безобидной ласки закрыл бы глаза, упиваясь нежностью.

Внезапно она качнулась и подбежала ко мне, схватила саквояж за ручку. Сам от себя не ожидал, как перехватил её ладонь и сжал холодные пальцы. Отпускать не хотелось.

«Смерч бушующий! — пронеслось в голове. — Да я словно бродячий пёс, истосковавшийся по теплу и заботе…»

Ох, девочка‑Стужа, зачем ты появилась в моей жизни? Зачем возрождаешь то, что я столько времени назад старательно хоронил? Хоронил в беспробудных пьянках, в объятиях продажных женщин. Закапывал всё глубже и глубже остатки своей любви, чести, верности. Глубоко запрятал в недрах памяти все эти красивые слова и возвышенные фразы благородного эйра. Они — для дураков и таких сентиментальных болванов, как я.

Она робко меня изучала, с осторожностью вглядывалась в мои черты. А мне… дико нравилось.

Дурманом проникала в кровь, рождая ложную эйфорию. С циничной ухмылкой произнёс, прерывая помешательство:

— Понравился?

Она смутилась, опустила глаза. И… зарождающийся свет ушёл из моей души, уступая место так долго жившему в ней мраку.

Потянула на себя раздолбанный временем баул, но я не дал — держал крепко.

Её близость трепетно волновала и одновременно вызывала необоснованное раздражение. Откуда‑то появилось желание крушить стены и пинать балясины.

Сбежал — подальше от неё. В свою бывшую комнату. Бросил саквояж возле кровати, закрыл глаза, чтобы перевести дух и успокоиться. Не получилось.

Так мало прошло времени, а пространство вокруг напиталось тонким, еле уловимым ароматом морозного утра и земляники. Помятая подушка у изголовья отчаянно манила вдохнуть запах её волос.

«Стоп», — чёткий приказ самому себе. — «Хватит пускать слюни по хорошеньким девицам. Мы в этом доме по другим причинам».

Вернулся. Схватил сетки с купленными продуктами и не удержался от колкости:

— Ивана, пойдёмте на кухню. Вы же… хм… неплохо готовите.

В кулинарных делах я не знаток, но действия Ивы завораживали. Она с ловкостью кухарки обращалась с добытым провиантом.

Девчонка Стужева нравилась всё больше и больше своей простотой и наивностью.

Стоял рядом и любовался движениями этой маленькой женщины.

«Скорей бы от неё избавиться. Не привыкать!» — мысленно одёрнул себя я.

Окорок так и норовил выскользнуть из тонких пальцев Ивы. Девчонка нервничала: руки предательски дрожали, щёки наливались красным. Она то и дело сдувала чёлку с лица. Смешная.

Я не мог долго смотреть на эти мучения — осторожно взял нож из её рук и встал рядом.

Ужинали в тишине, пока Ива всё не испортила:

— Так что там с инициацией?

Стало тошно. Оттого, что вся эта игра в идеальную жизнь через мгновение исчезнет — и девочка‑Стужа возненавидит меня навсегда. Нет смысла уворачиваться и тянуть время. Сейчас — значит сейчас.

На одном дыхании, без пауз, поведал о Ловцах и о том, как становятся Стражами.

Звон упавшей вилки прервал мой рассказ.

Стеклянными ледышками смотрела на меня в упор. В глазах цвета травы появился страх и смятение. Вдруг содрогнулась. Череда коротких удушающих спазмов пробежалась по её хрупкому телу, перекрывая жизненные потоки.

Одним движением перепрыгнул через стол и поймал падающую Иву на ходу.

«Тьма беспросветная! Она умирала…» — пронеслось в голове.

С девчонкой на руках оказался возле шкафа. Достал нужную склянку.

Я сразу распознал признаки лёгочной болезни, от которой страдал мой дед. Все служащие в доме знали, в каких углах находились спасительные пузырьки с дыхательным порошком.

Распылил лекарство возле бледного лица. С трудом сделала глубокий вдох и зашлась кашлем. На щеках появился лёгкий румянец.

«Хвала Небесному! Жить будет», — выдохнул я с облегчением.

Ещё немного — и она сведёт меня с ума… во всех смыслах.

Сердце колотилось так, что отзывалось стуком в ушах. Уселся на пол, удерживая её голову на коленях. Гладил по шелковистым волосам, к которым мечтал прикоснуться всё это время. Трогал холодные щёки, говорил что‑то невнятное — лишь бы пришла в себя.

От осознания ужаса возможной потери у меня свело дыхание, а сердце отозвалось острой болью.

«Что, если бы я не нашёл порошок?.. Что, если бы?..» — мысли метались в голове, но я резко оборвал их: «Во тьму подобные размышления!»

Наконец Ива очнулась. Медленно открыла глаза, из которых прозрачными ручейками катились слёзы. Она всматривалась в моё лицо, будто видела впервые.

Мир словно специально остановился для нас. Мы замерли, как вырезанная из старого журнала фотография влюблённой парочки, прикреплённая к стене гвоздиком.

За эти два дня я превысил запас трогательных речей по отношению к одной девушке, свалившейся ко мне в руки — причём в прямом смысле. Сил не осталось что‑то говорить, но мне пришлось рассказать о расследовании, о том, что нам придётся побыть вместе, даже если ей совсем не по душе.

Она молчала.

«Хватит на сегодня испытаний, — подумал я и, подхватив Иву на руки, отнёс в комнату. — Так и буду каждый вечер укладывать её в постель?»

В эту ночь я спал маетно. Снились несвязные обрывки, из которых временами выныривал и погружался обратно. Лихорадило от холода — даже одеяло из пуха горного длинношерста не спасало от пронизывающего озноба.

Проснулся. Первые блики светила окрасили комнату в розовый цвет, а тело скрутила болезненная судорога. Отборная ругань досталась моей подушке, но легче не становилось.

Потянулся к связнику и набрал Варда. Надеюсь, он не проклянёт меня за ранний звонок.

— Светлого утра, Горди… — не успел договорить, как по дому прошлась вибрация, а стены затрясло так, что могли обрушиться в любой момент. — Какого?.. — Только и успел отскочить в сторону: ваза из крелийского фарфора пролетела мимо, чудом не расколотив голову.

Гудящие, устрашающие звуки доносились откуда‑то издалека.

«Что?.. Оранжерея?..» — мелькнуло в голове.

Я сорвался с места, собирая остатки сил. Вард что‑то орал в связник, но смысл слов до меня не доходил. Бежал что есть мочи.

Отчётливый шум воды становился всё ближе и громче.

Безжизненная оранжерея утопала под проливными струями из старинной, прогнившей до дыр системы орошения. Размытые водой серый пол, серые стены, серые витые стебли создавали мрачный фон для тонкой женской фигуры в белоснежной сорочке.

Ива стояла вся мокрая и смотрела на меня сиянием турмалиновых глаз сквозь нити искусственного дождя. Капли воды стекали с лица на изящный разлёт тонких ключиц. Влажная ткань неприлично скрывала небольшую девичью грудь, а разорванный подол соблазнительно открывал бедро стройной ноги.

Она была невинной и одновременно… порочной. Невероятная — как мираж, как потерянная богиня этого заброшенного сада. Она возрождала свой мир и воскресала заново.

Я замер со связником возле уха, словно ударенный по голове, и обтекал под струями холодной воды. Но это длилось недолго.

Судорога болезненно скрутила тело пополам. От моего стона раненого зверя Вард вспомнил все ругательства мира, отчего я немного пришёл в себя. Очередной приступ вновь заставил орать в трубку связника:

— Не‑е‑ет! Не читал это долбанное письмо… Что?.. Да‑а‑а… Она рядом.

Лицо Ивы исказилось от страха — за меня? Девчонка ринулась ко мне, но на полпути тонкое тело выгнуло дугой, и она закричала. Упала на колени, подставляя лицо холодным потокам, жадно ловила губами капли воды в надежде потушить внутренний огонь.

Я понимал: «непредвиденные последствия» уже настали, и наша жизнь в любую секунду может оборваться. Вард орал, не сдерживаясь в выражениях. Превозмогая новые вспышки боли, я вслушивался в обрывки фраз, надеясь уловить в словах Гордиана единственный шанс на спасение.

Приступы лихорадки выворачивали меня наизнанку. Сил к сопротивлению становилось всё меньше. Я сполз по стене на пол.

Взглянул на Иву исподлобья и охрипшим голосом просипел:

— Ползи ко мне, быстрее.

Попытался двинуться ей навстречу, но от бессилия завалился набок. Меня трясло, как знатного пьянчугу. Повернул голову: Ива лежала в двух шагах от меня и смотрела беспомощным взглядом. Я протянул ей дрожащую руку — она протянула свою. Последним усилием я схватил её за горячую ладонь и дёрнул на себя.

Рывком разорвал ворот рубахи до середины груди, где в области солнечного сплетения голубым сиянием светила путеводная звезда — печать Ловцов. Прижал девичью ладошку к орденской метке. Ива свободной рукой обняла меня за шею, и наши жизненные потоки устремились навстречу: я забирал её жар, она — мой холод.

Так мы и лежали в луже воды, как двое сумасшедших, под искусственным ливнем в заброшенной оранжерее. Рядом валялся связник, из которого доносился охрипший голос.

Холодная лихорадка отступила. Тепло её тела согревало меня, и я погрузился в приятную полудрёму. На краю сознания услышал тихий голос Ивы:

— Элай, вы плохо на меня влияете. За мою короткую жизнь у меня не было столько приключений, сколько за последние два дня рядом с вами.

— Ивана Стужева, их будет больше, — усмехнулся я и поцеловал её в мокрую макушку. — Надеюсь, только хорошие.

Хотя кто знает…

Я представил, что в оранжерею зашёл случайный человек и увидел двух людей, валяющихся на полу в луже. От нелепой ситуации мне стало нестерпимо смешно, и я рассмеялся в полный голос. Ива пару раз тихонько хихикнула, а потом не сдержалась и рассмеялась вместе со мной. Так мы лежали некоторое время и хохотали.

Успокоившись, мы, как два побитых приятеля после добротной драки, поддерживая друг друга, поднялись с каменного пола и в обнимку отправились в сторону наших комнат.

Мы разошлись в разные стороны — каждый к своей двери. На миг развернулись друг к другу. И каждый молча вошёл в свою комнату.