Стражевый компас

Глава 10. Чердак и сны

Уехал…

Я вздохнула с облегчением. Наконец‑то осталась одна. Энергия струилась по венам, заставляя сердце биться в ускоренном ритме — удары отдавались в висках. Сидеть на месте не получалось: хотелось облазить все потаённые углы и проникнуть во все сокровенные тайны старого дома. Даже днём он выглядел мрачным и немного пугающим.

Лестница‑стремянка нашлась быстро. Я всегда знала: чердаки — лучшие хранители чужих секретов. Они прячут клады на пыльных этажерках, в старых чемоданах и ненужных коробках.

«Почему всякий хлам нужно хранить именно здесь? — подумала я. — В месте, откуда открывается удивительный вид за окно?»

Забралась по тонким ступенькам. Картина была типичной для чердака: старый шкаф без дверей, из которого покосившимся рядом выглядывали книги; детские салазки, скучающие по стремительному спуску с высокой горы; сундук, крепко держащий крышку на замке, словно охраняет семейные реликвии — ценные сокровища, поднятые со дна глубокого океана; всякая мелкая утварь, на которую не поднялась рука выбросить.

Мне вспомнилась детская сказка, которую так любили читать в пансионе маленьким девочкам на ночь:

«…Госпожа Заброшенность окрасила царство Чердак тонким слоем серебристой пыли и оплела свисающими кружевами пепельной паутины…»

Отрывок как нельзя лучше описывал окружающую действительность.

Провела пальцем по пыльным корешкам книг, достала одну. Мельком пролистала страницы и остановилась на картинке в середине. Красивая… необычная. Перелистнула, захлопнула фолиант и поставила на место.

На захламлённом журнальном столике валялся альбом со старыми фотографиями. Обычно семейные альбомы хранили в кабинетах как родовые реликвии. Странно, что он оказался здесь. Видимо, кто‑то хотел избавиться от прошлого, вычеркнуть из памяти ненужную часть жизни.

На пожелтевших фото — Баркли, совсем юный и непохожий на себя сегодняшнего. Высокомерный аристократ в форме военного летателя: чёрные волосы идеально зачёсаны назад, дерзкий взгляд и еле уловимая улыбка. Рядом кто‑то стоял — остался только белый цветок и оборванный край фото. Девушка… там точно была девушка.

Стало не по себе.

Провела пальцем по его губам — так же, как он позволил провести по моим накануне вечером. Щёки вспыхнули от непозволительного воспоминания. Словно вновь ощутила прикосновение Ловца — порочное и одновременно нежное. Жарко.

«А он красивый… этот Элай Баркли», — мелькнула мысль.

Среди забытых вещей время остановилось. Подняла голову от фарфоровой статуэтки и поняла: сквозь узкие оконца не проникают лучи света, за окном — вечерние сумерки и звёзды.

Пора спускаться вниз.

Наверное, Баркли уже вернулся из конторы, а меня нет. Ой, как бы не нарваться на очередной недобрый взгляд.

Пробежала мимо кухни — никого. Возле наших комнат тишина. Может, в кабинете? Там Элая тоже не оказалось. «Значит, не приехал», — с облегчением подумала я.

Подошла к столу, за которым состоялось наше «ознакомительное» чаепитие. Грязные чашки со вчерашнего дня так и стояли неубранными.

«Конечно, в этом доме не держат слуг…» — мысленно отметила я.

Составила посуду на поднос — точнее, на плоскую пластину с знакомым рисунком. Наклонилась к мусорному ведру, чтобы выкинуть скомканные салфетки. Но взгляд зацепился за край шёлковой ленточки от печеньки‑предсказательницы, которую Ловец выкинул, не удосужившись прочитать.

До чего же любопытство сильнее разума!

Как же хотелось прочитать чужое предсказание… Сдерживалась несколько минут, но не выдержала. Резко схватила ленточку, пробежалась глазами по выведенной каллиграфическим почерком строке: «Что бы родиться, нужно умереть».

«Я же говорила: все эти пророчества — полная чушь», — подумала я.

Подхватила поднос и отправилась на кухню.

Дверной колокольчик оповестил: прибыл хозяин дома.

Вышла ему навстречу, охваченная волнением. В руках Баркли держал мой потрёпанный саквояж.

«Всё‑таки заехал к Тайре», — поняла я. От мысли, что подруга не будет за меня волноваться, внутри запрыгал солнечный зайчик. Но внешне я старалась выглядеть спокойно и непринуждённо.

Подбежала к нему и схватила за ручку саквояжа. Но Баркли перехватил мою ладонь, слегка сжал пальцы. Его рука оказалась сверху моей… приятно тёплой. Я почувствовала, как стало душно — видимо, утренний жар вновь решил вернуться.

Замерла, цепеня от прикосновения. Медленно подняла голову. Коснулась взглядом ямочки на волевом подбородке. Перевела взор выше — на чётко очерченные губы, по-мужски сжатые, с отпечатком силы. Ещё выше — на слегка заострённый нос с небольшой горбинкой. Наконец — на глаза, внимательно разглядывающие меня. Иногда они казались серыми, иногда голубыми — я так и не поняла.

Он по‑прежнему выглядел уставшим: лёгкая небритость, взъерошенные волосы.

— Понравился? — губы сдержанно дрогнули, будто намекая на улыбку.

— Вот ещё, — отвела глаза в сторону.

Потянула саквояж на себя, мягко попыталась вытянуть ладонь из рук Ловца. Но он крепче сжал мои пальцы:

— Твои вещи отнесу сам, не переживай, — выпустил мою руку и прошептал над ухом: — Соседка.

Я растерялась, не зная, идти за ним или оставаться на месте. Его шёпот до сих пор тёплой волной спускался от макушки до кончиков пальцев.

Долго думать не пришлось — Баркли вернулся быстро. Подошёл к входным дверям и снял с ручки несколько плетёных сеток с пришитыми ярлыками, указывающими фермера, чьи продукты там хранились.

— На кухню? Посмотрим, как вы неплохо готовите, Ивана Стужева.

«Посмотрим», — мысленно передразнила его с ехидной улыбкой.

Больше мы не обмолвились ни словом.

Нарезанные овощи и зелень разложила по тарелкам. Он встал рядом и внимательно наблюдал за моими движениями. Это нервировало: руки дрожали, окорок постоянно норовил выскользнуть, из‑за чего куски выходили неровными.

Баркли молча взял нож из моих рук, отодвинул меня в сторону — и на тарелке оказались аккуратно нарезанные бруски копчёного мяса. Рядом с ним было спокойно, и это удивляло. Больше я на Элая не злилась.

Мы готовили ужин, словно колдовали, объединяя энергии для создания чего‑то сакрального и важного. Недаром люди прошлых веков не пускали на кухню злых и вздорных, опасаясь, что тёмные духи вместе с едой войдут в их тела и украдут душу.

На старом столе появились столовые приборы, которые Баркли откуда‑то притащил. Он расставил их так, чтобы видеть глаза сидящего напротив.

На какой‑то короткий момент я ощутила себя в семье — в кругу близких, собравшихся за единым столом, как древние рыцари ордена, объединённые единой клятвой, готовые стоять и умирать друг за друга. Семья… для кого‑то — защита и опора. Для меня — мечта.

Ели мы под звонкий стук серебряных вилок о старинные фарфоровые тарелки.

Он не торопился продолжать разговор, начатый некоторое время назад. А мне хотелось скорее получить ответы.

Терпению пришёл конец — и я решилась:

— Так что там с этой инициацией?

Он перестал жевать хрустящий салат, небрежно скинул вилку, подпёр подбородок одной рукой. От его цепкого взгляда мне стало неловко — словно тонкие иглы проникли под кожу.

Откинулся на спинку стула. Лицо стало жёстким. Со сталью в голосе он произнёс:

— Будущий Страж должен раскрыть свои крылья во время падения. Но добровольно прыгать никто не хочет. Ведь им неизвестно, что крылатые — не выдумки, а самая настоящая правда. Поэтому Ловцам приходится скидывать «птичек» насильно — с самых высоких точек: со скалы, с высотки, с Башни Обозрения, например…

Моё сердце остановилось. Вилка выпала из рук. Кто‑то взял и отключил все звуки мира. Мне стало нестерпимо больно.

Вспомнила тот почти ломающий рёбра удар. Пережитый ужас — что моя недолгая и не особо счастливая жизнь закончилась. А мне так хотелось познать мир, забыть все детские сомнения и начать новую историю.

Человек, сидящий напротив, одним взмахом руки украл мои мечты.

«Это он… О‑он! Сбросил меня!» — пронзила мысль.

Дыхание свело. Эти удушающие спазмы, которых не было с самого детства, стянули шею, перекрывая кислород. Мир перевернулся, стал тусклым и погас совсем.

Только на краю сознания я почувствовала руки Ловца.

Голос… Он доносился откуда‑то издалека, становился всё ближе и громче:

— Ив, девочка! Дыши. Слышишь?

Я пыталась открыть потяжелевшие веки. Через рассеянную дымку увидела расплывчатое лицо Баркли. Он гладил меня по волосам, по щекам. Что‑то говорил, но смысла сказанного я не понимала. Я лежала безвольным существом и чувствовала, как по лицу катятся обжигающие слёзы.

Ловец сидел на полу, откинувшись спиной о стену. Его волосы взмокли, лицо было бледным. Я подняла голову, но он мягко опустил её обратно — на свои колени.

Время замерло. Мы молча оставались неподвижными.

Он вновь провёл рукой по моим волосам, словно стараясь успокоить, и я услышала его охрипший полушёпот:

— Ива, не бойся меня. Я не причиню тебе вреда. Если бы тогда на Башне увидел, что ты девушка, поверь, ничего бы этого не случилось. На протяжении столетий Стражами становились только мужчины. Это закон.

Он сделал небольшую паузу. На кухне вновь повисла тишина, а мне не хотелось больше задавать вопросы. Но он продолжил:

— Страж — это прежде всего защитник на службе Небесного. Он облачается в доспехи, чтобы вступить в борьбу за правое дело, за Создателя и его мир. А война — это участь мужчин, там нет места женщинам. Но Компас почему‑то указал на тебя. Вся контора сидит в архивах, в старинных библиотеках — в надежде найти хоть маленькую зацепку. И ответить на вопрос: «Почему ты?»

Ива, смирись с тем, что у тебя есть крылья, но пока не ясно — Страж ты или нет. При падении у тебя раскрылось только одно. Я спасал тебя из последних сил и боялся, что не успею…

Его лицо исказилось тяжёлой мукой — возможно, мне это показалось.

— Нам нужно будет провести инициацию повторно — через месяц, может, два.

«Небесный! Что за чушь несёт этот человек? — металось в голове. — Какие крылья? Какие Стражи? Хотя… с такой высоты сложно спастись… правда?»

Я запуталась. Ужасно запуталась.

— А если я не захочу? Не захочу быть непонятно кем. Могу я остаться прежней?

— Не получится, Ив. По мнению Варда, ты и я можем погибнуть. Это первый незаконченный обряд в нашем ордене. Никто не хочет рисковать. Инициацию нужно завершить, а дальше посмотрим, как с этим жить. Вдруг ты не Страж, и Компас выбрал тебя для чего‑то другого.

Я хотела возразить, но что я могла ему ответить? Мне было страшно — и такое чувство, будто все меня предали.

Он осторожно поднялся, подхватил меня на руки и отнёс в комнату. Сопротивляться не было сил.

Этот странный эйр Баркли второй вечер укладывал меня в постель.

Он ушёл. Я неуверенно встала, слегка покачиваясь — приступ лёгочной лихорадки не прошёл бесследно. Отыскала в своих вещах ночную сорочку на тонких бретельках, переоделась и только тогда легла спать.

В эту ночь мне снился странный сон…

Красивая песня звучала незнакомыми словами. Я парила в небесах и утопала в блаженстве. Искрящиеся лучи света оплетали моё тело ярким коконом. Рядом со мной летел огненный шарик. Хотелось дотянуться до него рукой, но он каждый раз ускользал.

Счастливая, я оглянулась назад — и заледенела от ужаса. Стремительным вихрем ко мне мчалась тьма. Длинные щупальца касались моих ног. Ещё мгновение — и взбитый сгусток мрака проглотил бы меня полностью, если бы не огненный шарик. Он, словно светляк, крутился вокруг, затем набрал скорость и врезался в самую густоту беспросветной тьмы — и пропал.

Боль утраты разрывала мою душу на части. Я истошно кричала и падала…

Подпрыгнула на кровати, задыхаясь. Тело горело. Нестерпимо хотелось бежать.

Я покинула комнату, не оглядываясь. Вновь оранжерея — я среди сухих веток и листьев. Лёгкий сквозняк приятно остужал тело. Нужно успокоиться, но я не могла: в моих венах тёк жидкий огонь и выжигал всё внутри.

Звук рвущейся ткани заставил меня обернуться. Кусок моей сорочки висел на каком‑то засохшем кусте — подол разорван до самого бедра.

«Вот же тьма тьмущая!» — вырвалось у меня.

Пригляделась повнимательнее. На ветке сухостоя, где остался обрывок шёлка, появились маленькие зелёные листочки. Это же тот самый цветок, на который я случайно вылила воду!

«А что, если?..» — мысль отозвалась внутри жгучим азартом.

Я побежала по оранжерее, прощупывая стены, укутанные переплетением иссушенных извилистых ветвей. Заглянула в самые потаённые углы.

Наконец‑то! Нашла‑а‑а!

Старый ржавый вентиль отыскался за одним из цветочных горшков с надписью «Жарлин». Из горшка торчали сухие прутья — видимо, то, что осталось от Жарлин.

Вентиль, своим видом напоминавший шестилистный сухоцвет, никак не желал откручиваться. Внутренний огонь вперемешку со злостью распалял меня всё сильнее.

Ещё одна попытка.

Я не стала ничего откручивать — всю силу вложила в последний удар.

Слетев с резьбы, вентиль ударился о каменный пол металлическим звоном. Медные трубы системы орошения затряслись, загудели от поступающей в них воды — словно пробуждалось древнее чудовище…

Живительная влага не заставила себя долго ждать и хлынула сверху мелкими ледяными брызгами из крутящихся вертушек.

Я вся промокла — как под проливным дождём шестого месяца. Сорочка приятно холодила разгорячённое тело. Но жар не отступал.