Стражевый компас

Глава 15. Первый снег

Вбежала в комнату. Букет фиалок в руках мешал запереть замок до упора. Аккуратно отбросила цветы в сторону — всё‑таки первые! — и повернула ключ до конца.

Опёрлась спиной о дверь, прикрыла лицо дрожащими ладонями. Захотелось оказаться на чердаке, спрятаться среди пыльной и забытой рухляди. Провела пальцами по припухшим губам — они ещё горели от прикосновений Ловца. Простонала от нахлынувшего стыда и растерянности.

Но где‑то внутри робкий голос прошептал: «Это было необыкновенно и весьма… приятно».

Первый поцелуй. Вот так — неожиданно. Страстный, требовательный и немного… грубый.

Мимолётная улыбка коснулась губ — и тут же соскользнула. Соскользнула от коротких вопросов, которые толкались в голове, выстраивались в очередь, чтобы услышать ответ: «Ну… и что делать дальше? Как завтра встретимся и что скажем друг другу?»

И вообще… Небесный! Почему всё запутано и непросто?

Встряхнула головой, прогоняя тревожные мысли. В порыве скинула туфли — лёгкий стон облегчения. Как же устали ноги от непривычки ходить на каблуках!

Дошла до широкой кровати, плюхнулась во весь рост звездой и замерла. Только взгляд блуждал по расписному потолку, цепляясь за потёртые рисунки и трещинки.

Рука сама потянулась к волосам, вынула из прядей гребень. Пальцами обвела каждый камушек, словно вырисовывая незатейливый узор. Первый настоящий взрослый подарок — не поделки и открытки с тёплыми пожеланиями, сделанные руками ребят из нашей обители (которые бережно хранила по сей день), а подарок от мужчины…

Приятно думать, что он выбирал его сам. Для меня.

Прикрыла глаза и вспомнила, как Элай осторожно касался моих волос, подхватил локон и закрепил его гребнем, как шершавой ладонью стёр так не вовремя скатившуюся слезу.

Память вновь подсовывала картинки прошедшего вечера — и кровь приливала к щекам, как и несколько часов назад.

Такой странный и удивительный день: первый поцелуй, первая драгоценность — первые дары «взрослой жизни», которые останутся в памяти навсегда.

Встала, провела руками по шёлковому платью. Бесподобное! Когда настанет ещё такой день, в котором буду выглядеть так волшебно, как сегодня?

Покружилась на носочках — подол струящими волнами разлетался по сторонам. Снимать не хотелось. Обречённо вздохнула и потянула за тонкие лямки. Платье соскользнуло на пол, окутало ноги мягким облаком.

Я осталась в кружевном белье, которое Кларисса подобрала в цвет моей кожи. Таких вещей мне не приходилось носить — вдруг стало интересно, как выгляжу в подобном со стороны.

В пансионате нам, юным воспитанницам, выдавали одинаковые бюстье из грубой ткани. Оно не подчёркивало девичьих форм, плотно стягивая грудную клетку — для удобства, а не для красоты.

Переступила через платье и подошла к зеркалу. В этом плетении кружев выглядела почти обнажённой. Не было времени рассматривать себя, когда Кларисса прихорашивала для похода в «Династию». И мне понравилось видеть себя в зеркале такой… наверное, это называется… соблазнительной?

Повернулась боком. Тонкий бюстгальтер казался невесомым украшением, слегка прикрывающим грудь. Перекинула волосы через плечо вперёд — они мешали как следует рассмотреть вид сзади. Провела ладонью по ягодице, цепляя пальцем край прозрачных трусов.

Неужели все знатные эйри носят такое? Красиво, нескромно и дико непрактично.

Довольная своим видом, отправилась под горячий душ.

Сон никак не шёл. Обрывки воспоминаний складывались в череду ярких картинок, не давали покоя — ворочалась, комкала простынь.

Изображения менялись, как листы отрывного календаря, подхваченные ветром: какие‑то пролетали мимо, какие‑то на секунду останавливались.

Вот Элай…

Фиалки в руках…

Костюм из тёмно‑серой, почти чёрной шерсти; на контрасте — белая рубашка с запонками на плотных манжетах. Вечно взлохмаченная шевелюра заметно укоротилась — волосок к волоску. Цирюльник потрудился на славу. Гладко выбрит, только шрам, рассекающий бровь, казался лишним на лице Ловца. Хотя шрамы — особое украшение мужчин.

Баркли выглядел как истинный аристократ, коим и был по рождению. Но что‑то с ним случилось… давно, что заставило его отказаться от респектабельной жизни высшего общества и вести существование затворника.

Я им любовалась. В душе дрогнуло — не думая, шагнула навстречу. На краю сознания мысль: «Может, так и влюбляются?»

А перед глазами уже следующая картинка.

Моторон…

Огни Димерстоуна ярко светили за окном. Украдкой поглядываю на мужественный профиль Баркли. Сколько ему лет? Что его постоянно тревожит?

Изображение оборвалось, уступая место медленному танцу. Звучала мелодия и беспокойный стук сердца Элая, когда положила голову ему на грудь — приятно и одновременно волнительно. Кружились безмятежно, постепенно становились всё меньше и меньше. И вот… исчезли.

Повернула голову — мы уже сидим за столом. Он странно улыбался, глядя на меня… Не могла понять, о чём он думал. Его ямочки на щеках удивляли и восхищали. Не знала, что Элай умел так невероятно смеяться.

Я счастлива. Счастлив он…

Щелчок — картинки меняются с убыстрённой скоростью, как из окна моторона.

Стоп.

Из темноты появилась женщина…

Баркли потемнел, черты лица заострялись. Он назвал её Райлин.

Она выглядела так, словно день рождения был у неё: идеально уложенные чёрные локоны спускались по плечам; подведённые глаза тёмными стрелками превращали взгляд этой красотки в кошачий — томный, холодный, с поволокой. Пухлые губы, накрашенные красной помадой, искривились в высокомерной ухмылке. Это единственное, что отталкивало.

Элай хотел закурить, но накрапывающий дождь всё портил. Гнев серостью окутал его лицо, как нависшие над городом грозовые тучи.

Никогда так не боялась Ловца, как в этот самый момент. Глядя на него, поняла: Баркли из той породы эйров, которые при любых обстоятельствах сохраняли спокойствие внешне. Но внутри, в жилах, текла не просто кровь, а огненный коктейль. Опасно и непредсказуемо.

Из салона моторона смотрела на него с трепетом — ужаса или восхищения, так и не разобралась. Он был прекрасен в гневе, как надвигающаяся стихия.

Я не знала, кто эта женщина, но поняла: она оставила в душе Элая отравляющую боль.

Новый кадр…

Мы одни в нашем доме.

«С каких пор я стала называть его „нашим“?» — мелькнула мысль.

Не успела опомниться, как он крепко прижал меня к себе и поцеловал. Его руки скользили по спине, по шёлковому платью, зарылись в копну непослушных прядей. Я замерла от неожиданности — а сердце, наоборот, застучало быстрее.

Его запах — запах солёного моря — сорвал все мои ограничители. Не хватало воздуха от нахлынувшего непонятного чувства. Теряя равновесие, я вцепилась руками в грудь Ловца, бесцеремонно комкая ткань рубахи. Мне хотелось — так же, как на «расслабленной сосредоточенности», — ощутить тепло под ладонями, почувствовать напряжение мышц и прижаться всем телом к нему.

Одурманенная страстью, я до конца не поняла, когда он отстранился и слегка оттолкнул меня в сторону лестничной галереи. Мне не нужно было объяснять, зачем он это сделал. Только услышала брошенное в спину:

— Беги, Девочка‑Стужа. Беги.

Мне нравилось, что он называл меня так.

Улыбнулась — и провалилась в глубокий сон, уже без картинок.

Несмотря на маетную ночь, встала рано. С удовольствием взбодрилась бы чашкой ковея — к которому пристрастилась за время совместного проживания.

Накинула халат и открыла дверь без скрипа. «Лишь бы сосед напротив не проснулся раньше времени». Стоило только об этом подумать — дверь комнаты Ловца резко распахнулась.

Дыхание свело, как от удара в грудную клетку. Я не дышала. Секунда. Две. Спасительный вдох. Внутри обожгло — горячая волна растеклась по телу.

«Он что, караулил за дверями?»

Взъерошенный вид — словно не было ухоженного мужчины вчера. Тени тёмными мазками залегли под глазами, взгляд уставший, брови сведены. Видимо, он так же, как и я, спал беспокойно — а может, не спал вообще.

«А может, всю ночь думал о Райлин?»

Ну конечно, о ней — не обо мне точно. Кто она и кто я…

Райлин — настоящая покорительница сердец. В неё влюблялись с первого взгляда. Я уверена.

Мне стало так нестерпимо тоскливо — и почему‑то больно. Опустила голову ниже.

Домашняя рубаха Баркли была свободно накинута, а пуговицы он просто не застегнул. Белёсые шрамы выглядели как старинные руны забытых языков. Я давно обратила на них внимание, но никогда не решалась спросить, откуда они. Одно ясно: после таких повреждений он восстанавливался долго и мучительно. Мне захотелось коснуться этих старых ран. А ещё… поцеловать, уткнуться носом в мужскую грудь и наслаждаться его теплом.

«Я… схожу с ума».

И когда этот временами несносный Баркли украл мой покой? Никогда прежде не испытывала подобного желания ни к одному из парней нашего тихого городка Залькрайн. Что в этом Баркли особенного? Почему все мысли сводятся к нему — и так хочется смотреть на него вечно?

— Ивана.

Вздрогнула от его полусонного и хриплого голоса и подняла голову.

— Извини за… вечер, — откашлялся в кулак и посмотрел мне прямо в глаза. — И за то, что так бесцеремонно тебя… коснулся.

«Это он о поцелуе?»

Ну конечно — вместо меня он хотел целовать Райлин. А я так, под руку подвернулась.

Не сводя с него глаз, обречённо отступила в свою комнату. Не успела сделать второй шаг — Баркли схватил меня за руку и притянул к себе, оставив между нами небольшое расстояние. Его близость разбивала все мои внутренние щиты. Оставшись совсем незащищённой, от безнадёжности прикрыла лицо ладонями.

— Прости, подобное больше не повторится, — он крепко сжал мои плечи. На мгновение мне показалось, что он прижмёт меня к себе — но что‑то его остановило. — Посмотри на меня, Ива.

Я не смогла…

Хотелось рыдать — а ещё врезать этому эйру за то, что… не знаю за что. Может, за мысли не обо мне?

— Ты… прости, — единственное, что я смогла пролепетать в эту секунду сквозь ладони. — Очевидно, что у вас любовь. Вы, наверное, в ссоре, а тут я. Маячу перед глазами и всё порчу.

Он молча развёл мои ладони в стороны и очень серьёзно — даже с какой‑то жёсткостью в лице — посмотрел на меня.

— Наши ссоры закончились пять лет назад, и эта эйри осталась далеко в прошлом. И мне нравится, когда ты маячишь перед глазами.

— Я не такая, как… Райлин.

— Какая такая?

— Красивая.

Его короткий смешок над головой:

— Кто тебе такое сказал? По мне — даже очень.

— Тогда за что ты извиняешься? Тебе не понравилось меня целовать?

— За свою несдержанность. Ответ на второй вопрос: «понравилось».

Его откровения сняли путы с моих ног — и я облаком, лёгким и невесомым, воспарила над землёй, нет — над всем миром.

Всё‑таки Баркли не выдержал и прижал меня к себе, уткнувшись носом в мою макушку. Я прикрыла глаза, щекой прижавшись к его обнажённой груди — как и желала всё это время.

Больше не думалось о красотке Райлин…

— Хочешь, всё исправим?

— Исправим? — непонимающе подняла голову.

— Финал вечера.

— Как? — задумчиво улыбнулась.

— Поехали кататься по городу?

Я отпрянула от него и согласно закивала головой, до конца не веря в услышанное.

Глядя на меня, мрачность сползла с его лица, уступая место шутливому прищуру.

— Ты ведь нигде не была, как приехала в Димерстоун.

— Когда? Сейчас? — схватила его за край рубахи, чтобы от восторга не запрыгать.

— А что нам мешает сделать это немедленно? Заодно и позавтракаем в одном уютном месте, где варят лучший ковей и пекут слоёные крендели со сливочной начинкой.

— М-м-м! Если ты не прекратишь говорить о такой вкуснятине, побегу в этом халате прямо сейчас — и ни один эфир меня не остановит.

Элай еле сдерживал смех. Легонько коснулся моей руки — той, что крепко сжимала манжету домашней рубахи.

— Встречаемся в гараже через четверть часа. Не опаздывай.

Он стоял возле моторона в строгом пальто с поднятым воротником. Успел надеть кожаную перчатку только на одну руку — и тут обернулся на мои шаги.

Непослушные пряди спадали на лоб, придавая его сдержанному стилю некоторую дерзость. Он внимательно посмотрел на меня, подошёл ближе. Скользнул взглядом по тому же кейпу, из‑под подола которого виднелось шерстяное платье в мелкую клетку. Остановился — почти касаясь кончиками своих классических ботинок моих.

Он так и не успел надеть вторую перчатку. Свободной ладонью спрятал выбившийся мой локон под капор тонкой вязки.

Его касания волновали, сбивали пульс.

Помимо вечерних нарядов, Кларисса позаботилась о комплекте из трёх платьев — как она сказала, «на каждый день». В коробках я нашла пару тёплых чулок, кофточку на жемчужных пуговицах нежно‑голубого цвета… и нижнее бельё из мягкой уютной ткани — по форме не особо отличающееся от кружевного.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он, открывая дверь моторона и приглашая занять место в салоне.

Сел за руль, повернул серебристый ключ. Моторон задрожал и с угрожающим рокотом выехал из тени гаража.

Яркий свет ослепил глаза — но не от яркости жёлтых листьев, а от первого снега. Он переливался мелкой алмазной крошкой под сиянием утренних лучей. Первый снег спрятал всё прошлое под своим покровом — а может, сотворил белый лист, на котором запишутся новые истории моей жизни.

Проехали два квартала. Только повернули за поворот — и запах свежеиспечённой сдобы ударил по нашим носам, вызывая дикий аппетит. Остановились напротив вывески «Ковейня Риммы»: буквы, выведенные округлыми формами, так напоминали цветные леденцы.

Элай открыл передо мной дверь, пропуская внутрь первой.

Переступила порог, стряхнула с ботинок налипший снег. От густого запаха выпечки и свежесваренного ковея заурчало в животе.

Я оказалась в атмосфере домашнего тепла и уюта — словно добрая хозяйка пригласила к себе в гости. Отутюженные скатерти, поверх которых снежинками расположились вязаные салфетки; плетёные абажуры на тонких шнурах, свисающие над каждым столиком и излучающие приглушённый медовый свет; цветущие бегонии, плотно расставленные на подоконниках, — своими шапками они напоминали взбитый зефир.

«Это я только что сравнила цветы со сладостями?»

Небесный! Ещё немного — и у меня все предметы превратятся в еду.

— Кто у нас ранняя пташка? О, даже пташки! — раздался голос из‑за прилавка.

Затем появилась худощавая женщина с уложенными русыми волосами — словно плетёные булочки.

Ну вот! Я опять о еде!

Утреннее кафе оставалось пустым, но скоро на этот манящий запах сдобы соберутся жители из соседних домов.

— Светлого утра, Римма! Угости пташек твоими фирменными слоёными кренделями и ковеем покрепче, — раздался голос Ловца за моей спиной.

— Эйр Баркли, давненько вас не было видно в такую рань, — прищурила один глаз и внимательно посмотрела на меня Римма.

— Утро — не самое моё любимое время суток. Только особенные дела заставляют меня вставать с первыми лучами.

— Да вижу я ваше особенное дело с зелёными глазами.

Они так мило обменивались с Риммой любезностями, что я невольно заслушалась шутливой перепалкой. Отвлеклась лишь в тот момент, когда Элай, продолжая пикировать острыми словечками, расстегнул пуговицы кейпа и ловким движением снял его — будто мне четыре года, а не девятнадцать. Повесил на одиноко стоящую в углу трёхногую вешалку, там же оставил своё пальто.

Мы спрятались от всего мира за ширмой, где разместился столик на двоих — и потрясающий вид из окна на пустынную улицу, где мягко плывущие хлопья медленно оседали на землю.

Передо мной поставили пузатую чашку ковея со взбитым в густую пену молоком и корзинку с аппетитно запечённым кренделем со сливочным кремом внутри.

Ковей в прозрачной чашке Ловца был плотного зажаренного цвета — это свидетельствовало о его необычайной крепости.

Бр-р-р, как можно пить жуткую горечь?

Баркли взял крендель из такой же корзинки, как у меня, макнул его в горячий ковей, откусил — и застонал от удовольствия.

Я не видела подобного способа есть булки по утрам. Удивлённо уставилась на Элая.

Он сощурился в улыбке — это показывало высшую степень довольства Ловца.

— Не удивляйся. Это лучший способ есть крендели. Попробуй — и по‑другому больше не сможешь.

Попробовала… и поняла: как и предупреждал Элай — по‑другому не смогу.

Сытые и довольные, мы сели в моторон и поехали по одиноким улицам.

Город просыпался. Первые встречные прохожие уже успели сменить лёгкие дождевики межсезонья на тёплые накидки и стёганые курточки снежных месяцев.

— Чтобы ты хотела увидеть первым?

— Маяк, — не сомневаясь, ответила я. — Хотя уже не сезон.

Он удивлённо кивнул, явно довольный моим выбором.

До исторической части города доехали быстро. Димерстоун начинался как деревня рыбаков на скалистом берегу, которая постепенно разрослась и ушла вглубь материка. Здесь не было высотных построек — лишь небольшие домишки, раскиданные по каменистым склонам, красовались цветными крышами.

Только старый маяк своей мощью возвышался на скалистом утёсе. Его часто печатали на цветных сувенирных карточках как один из символов многоликого города.

Изображения каменного исполина всегда отзывались в моей детской душе небывалым трепетом. Ребёнком я представляла его одиноким воином: немногословным, гордым, надёжным. Способным противостоять бушующей стихии, отражать её нападки, рассекать гребни волн на части — и оставаться несломленным до конца. Своим могучим лучом он пробивал путь к спасению в непроглядной тьме свирепого океана, даря морякам последнюю надежду.

Теперь я здесь — совсем крошечная. Сувенирная картинка ожила, увеличенная в тысячи раз.

Как же хотелось, чтобы мне какой‑нибудь маячок указал нужный путь в неясной стихии. Невольно повернула голову в сторону Ловца.

И долго он так смотрит на меня, пока я гуляла в лабиринте мыслей?

— Многих ты скинул с этого маяка? — ох, как не вовремя вырвался вопрос.

Он не смутился:

— Парочку точно.

Но, к глубокому сожалению, на маяк подняться нам не посчастливилось. Смотритель приколотил на красную дверь табличку: «В ближайшие дни штормов не предвидится. Если есть необходимость, ищите меня на второй Каменной, на пересечении с первой Береговой».

Это не испортило настроение — я всегда придерживалась принципа: «Всё делается так, как должно быть». Жаль только, я не знала, куда должна привести извилистая тропинка моей судьбы. Вместо того чтобы стелиться по прямой, она назло петляла — и я не знала, как выбраться из этих ловушек.

Баркли стоял ко мне вполоборота и смотрел на серую рябь океана. Все знали, что «большая вода» меняла свой цвет в зависимости от времени года: с первым снегом она становилась серебристой, и мысли рождались неторопливыми, философскими.

Вид у Баркли был такой… Он точно думал не о розовых рассветах, а о чём‑то сумеречном и тоскливом. А мне хотелось, чтобы он думал о рассветах.

Слава отъявленной озорницы закрепилась за мной с детских лет. Сколько раз я была наказана сёстрами за шалости! Но что они могли поделать с моей натурой?

Белый комок в ладони — слепленный из мягкого снега — полетел в широкую спину Ловца.

От неожиданного удара он резко развернулся. Взгляд потемнел, и появился этот его знаменитый прищур — то ли злится, то ли ухмыляется.

Медленно шагнул ко мне — я попятилась назад. Он смотрел в упор и двигался, словно лесной кот: такой же красивый, а по сути — беспощадный убийца. Как хищник на охоте, слегка присел, чтобы в следующий момент атаковать свою жертву. А я не могла отвести глаз, заворожённая его силой.

Рывок — он сорвался с места ко мне. Один миг — и я уже бежала без оглядки в неизвестном направлении. Кровь бурлила в венах, вызывая азарт.

Ай! Вот и мне достался шлепок снежного комка между лопаток.

Не успела отправить свой снежок в ответ, как резкая подсечка сбила с ног. Почти упала, но Баркли, как всегда, поймал — и мы вместе рухнули в снег. Он навис сверху, обжигая горячим дыханием моё лицо.

— Ну что, попался птенчик? — он дышал прерывисто, а лицо светилось довольной улыбкой победителя.

Мои щёки пылали — то ли от детской игры, то ли от такой близости Ловца. Меня радовал его вид беззаботного мальчишки.

Я невольно потянулась к его лицу и стряхнула снег с растрёпанной от беготни чёлки. Он застыл, пока я перебирала его волосы. Затем перехватил мою руку. Большим пальцем растёр середину ладони, пытаясь её согреть, и нежно поцеловал кончики озябших пальцев.

Смутилась. Такая безобидная ласка — а сердце грохотало так, что можно было оглохнуть.

Действительно, попалась…

Изображая глупенькую эйру, я рассмеялась — ничего лучшего не придумала, чтобы выйти из неловкой ситуации. Хохоча, заёрзала под ним, а он уткнулся носом в мои волосы.

— М-м-м, настоящая Девочка‑Стужа.

— Почему? — не унималась я от смеха.

— Ты пахнёшь утренним морозом.

Он легко вскочил на ноги и поднял меня, словно я ничего не весила.

Быстро отряхнулись от снега и, запыхавшиеся, поплелись к моторону. Игривый настрой и нерастраченный азарт требовали выплеска.

— Элай, — обратилась к нему, когда он подходил к двери моторона. Мой голос охрип от дерзкой мысли, крутящейся в голове. — А трудно им управлять? — указала я на железную махину.

— Хочешь попробовать? — огонёк азарта заискрился в его глазах.

— Очень, — во рту пересохло. А в голове монотонно стучало: «Откажет или нет? Откажет или нет?»

Кошачья улыбка растянулась на его хищном лице:

— Ну… тогда садись.

Он сказал это так испытующе, будто был уверен, что в последний момент я струшу. Но я не из тех, кто идёт на попятную. От волнения вздёрнула нос, нарочито показывая Ловцу, насколько я смелая, и шагнула к открытой двери со стороны водительского кресла.

Испытала ужас и одновременно восторг, когда руль в моих руках дёрнулся и равномерно завибрировал. Но когда моторон тронулся с места, я завизжала от переполняющей меня эйфории.

Баркли хохотал в голос, как сумасшедший.

Моего запала хватило на пять заездов вокруг маленькой деревенской церквушки. Для первого раза достаточно, решила я, нажав резко на педаль тормоза. От неумелого движения мы с Баркли качнулись вперёд, затем откинулись назад — и наши лица расплылись в широченной улыбке.

Было захватывающе и незабываемо.

Какой это был прекрасный день! Элай возил меня по историческим местам — и не очень, которые, по его мнению, незаслуженно забыты. В его рассказах многочисленные детали — о которых я не подозревала, некоторые даже не упоминались в книгах — раскрывали события прошлых лет с неожиданной стороны.

Его лицо в эти моменты становилось таким светлым и воодушевлённым, что пару раз я выключилась из беседы, а потом и вовсе остановилась, чтобы познакомиться с таким незнакомым и непохожим на себя Элаем Баркли. Неужели за этой маской отвязного парня скрывался чуткий, эрудированный человек?

Ах да. Совсем забыла: он же аристократ. У них положено быть такими — разносторонними.

Пару раз мы забегали в закусочные, брали с собой ковей в бумажных стаканчиках и пышную булку с обжаренной до золотистой корки отбивной — и отправлялись в старинные парки. В Залькрайне не было таких мест с фонтанами и статуями — только дикие леса по окраинам, где мы собирали ягоды и ароматные травы.

Мы хохотали, дурачились — подбрасывали снег вперемешку с золотистыми листьями, которые прятались под тонким пухом белоснежного покрова.

Наша прогулка близилась к концу. Уставшие, довольные и наполненные впечатлениями, мы ехали по дороге вдоль реки.

Вспомнила свой первый день в Димерстоуне: как перебегала мост и шла по вымощенной набережной. В груди защемило — мне так захотелось увидеть Тайру. Ведь с самого детства дни рождения мы праздновали вместе, а сейчас…

Глубоко вздохнула. Элай внимательно посмотрел на меня:

— Что тебя беспокоит?

— Подумала о Тайре. Скучаю.

— А Колдрея? Как неожиданно! В его голосе промелькнули металлические нотки.

— Не особо.

— Я думал, у вас серьёзно. Значит, — растяжно произнёс он, — показалось.

— Показалось, — еле слышно повторила я.

— Элай, а мы можем заехать к Тайре?

— Исключено, — в его чертах обозначилась прежняя сосредоточенность.

— Совсем чуть‑чуть. Только обниму — и всё.

— Нет, — коротко, возразить невозможно.

— Элай, ответь: «Я теперь всегда буду спрашивать разрешение, как жить? Сейчас у тебя, а дальше? У кого дальше? Что дальше?» — не хотелось спрашивать об этом сейчас, но так сложилось… Вкус горькой полыни растёкся по языку от обхватившего меня сожаления.

— С остальными всё было понятно. С тобой… не знаю, — от этого «не знаю» в его лице мелькнула злость. Но мне показалось, что он злился на себя.

— Всё, что касается тебя — секретно. Кроме меня, Варда, Ратиса и Клариссы, в конторе о тебе никто не знает. Я рисковал, отправляясь с тобой в «Династию», нарушил все уставы и ограничения. Твоя квартира — самое незащищённое место, именно там… — он осёкся, повисла пауза на короткий вдох. — И Тайра будет задавать слишком много вопросов. Никто не должен знать, где ты живёшь и чем дышишь. Когда всё закончится, обязательно с ней встретишься. Обещаю.

— Элай, больше ни о чём не попрошу. Только обниму и шепну, что всё в порядке. Она моя семья. Пожалуйста, — схватила его за рукав. От моего прикосновения он крепко сжал руль, костяшки на пальцах побелели. Я видела, как внутри него происходила борьба, как он сопротивлялся.

Поняла: нет смысла упрашивать. Разочарованно откинулась на сиденье, безразлично уставившись в окно моторона.

— У тебя десять минут. За это время не разболтаешь лишнего. Не успеешь — вытащу за шкирку. А дальше — без обид. «Поняла?» — он говорил сдержанно, отпечатывая каждое слово в моём сознании.

Радость мелкими искрами рассыпалась внутри — и мне нестерпимо захотелось его обнять. Сдержалась.

Доехали до нужного адреса молча. На город спускались вечерние сумерки, но было ещё светло.

Моторон оставили у соседнего дома и пешком дошли до нужной парадной. Он вздёрнул руку, отмечая стрелку хронометра:

— Всё, время пошло.

От его команды я ринулась в тёмный проход подъезда — словно на соревнованиях в старших классах пансиона, где мы боролись за сладости и мелкие привилегии.

Элай остался на улице. Он оглядывался по сторонам, всматривался в прохожих. На лице Элая читалась тревога. Он пытался закурить — безуспешно. Нервно смял сигарету и отбросил в ближайшую урну. Пару раз прошёлся из стороны в сторону, украдкой поглядывая на ручной хронометр. Развернулся и резко направился к парадной.

Зайти не успел — навстречу выбежала Ивана.

Успела.

Счастье отстукивало радостный ритм в моём сердце.

Подходя к моторону, я взяла Элая за руку, прося этим жестом остановиться. Он вопросительно поднял бровь:

— А теперь что ещё?

— Элай, я так благодарна за эти незабываемые два дня. Благодарна за подарки, благодарна… — мне так хотелось многое сказать.

Но он опять убрал прядь с моего лица, провёл по щеке, почти касаясь. Этот жест выбил почву из‑под ног — я забыла, как дышать, а говорить тем более.

Моя рука невольно поднялась, кончики пальцев коснулись напряжённых уголков его красиво очерченных губ.

Его глубокий выдох…

Он медленно наклонился. Я подалась навстречу.

Поцелуй — нежный, доверительный, чуткий. Противоположность первому.

Эхо хлопка разнеслось по пустынному переулку. Элай молниеносным движением завёл меня за свою спину и грозно шикнул:

— Не шевелись!

Только и смогла, что кивнуть, широко раскрыв глаза.

— Какая трогательная сцена, — донеслось из арки углового дома. — Аплодирую стоя.

Звук хлопков и голоса отражались от окружающих построек — казалось, что говорят и хлопают в ладоши одновременно из нескольких окон. Из‑за этой шумной какофонии голос неизвестного искажался.

За спиной Элая я ничего не видела, только слышала неторопливо приближающиеся шаги. Человек подошёл ближе, остановился…

— Только игра ваша никчёмная. Сразу заподозрил неладное. Как вас там… Баркли, кажется? Думаю, что и имя вымышленное. Должность и подавно, — злобно процедил Винсент Колдрей.

Я выскочила из‑за Элая, но он успел схватить меня за руку, удерживая.

— А вот и любимица пансиона. Недоступная роза. Оказалась не такой уж и недоступной.

— Винс, прекрати. Голову обветрил на своём мотороне?

— Таким, как ты, парни из пансиона не особо интересны. Да, Ива? Нравятся взрослые, богатые, на элитных моторанах.

— Тебя не должно волновать, кто и что мне нравится. Мы с тобой точку поставили год назад. Давай не будем к этому больше возвращаться.

— Значит, мои поцелуи тебе были не так приятны, в отличие от поцелуев этого эйра. Что же ты не кричишь, не вырываешься?

— Не было у нас с тобой никаких поцелуев. Ты просто… просто… — Меня затрясло от воспоминаний, я начала задыхаться.

Элай прижал меня к себе, поглаживая по спине:

— Успокойся. Дыши ровно.

От него веяло спокойствием и надёжностью.

— Убери от неё свои руки! — почти зарычал Колдрей.

— Малец, ты бы утихомирил пыл. Возвращайся домой, пока не поздно, — холодно ответил Элай.

— Заткнись, не смей её лапать! — не унимался Винс.

А затем в его руках что‑то сверкнуло.

Реакция Баркли потрясла — я не видела, чтобы люди так быстро двигались. Вновь оказалась за его спиной.

— Оставайся здесь и не выглядывай, — вскользь произнёс он и уверенно направился к Колдрею.

Я не из тех, кто славился послушностью, двинулась вслед за Ловцом и высунула нос из‑за его спины.

Каждый шаг Элая отражался ненавистью в глазах Винса. А в моих Колдрей вызывал недоумение.

Не успела понять, как что‑то прогремело. Выстрел? Такого быть не может.

Внутри всё похолодело.

Элай встрепенулся — его окутала тонкая, еле светящаяся голубоватым сеть эфира.

А у меня грохотало сердце и стучало в голове: «Огнестрел?! Откуда он у Колдрея?»

— Опусти оружие. Не глупи, — голос Элая понизился, словно заболел.

— Ты… ты вообще кто? — рука Винса задрожала.

— Тебя предупреждали не задавать ненужных вопросов. Ты не понял.

Вновь оглушающий выстрел.

Эфир заискрился, на секунду погас. Этого хватало для третьего выстрела…

Эфир вспыхнул вновь — но поздно.

Я кричала так, что не слышала собственного голоса.

В руках Ловца возник тёмно‑синий шар со всполохами. Бросок — и Колдрей осел на колени.

Я бежала к Элаю…

Боковым зрением заметила, как Винсент на долю секунды завис в воздухе — и голубой свет волной снёс его в сторону.

— Элай?!

Упала перед ним, обхватила его лицо ладонями:

— Посмотри на меня, Элай! — гладила его холодные щёки, а мои обжигали горячие слёзы.

Он открыл свои потрясающие глаза. Всё‑таки они серые… В которых тоска…

Улыбнулся и завалился набок.

— Элай! — не сдерживаясь, закричала я.

— Тсс. Тише, девочка, — шептал он, но проклятые слова давались с трудом.

Ослабевшей рукой потянулся во внутренний карман и достал плоскую коробочку:

— Нажми цифру один. Заговорит Вард. Скажешь ему адрес.

Я нажала. Из этого странного устройства раздался голос. Заикаясь, сообщила то, что велел Ловец, и отбросила его в сторону.

Элай закрыл глаза, а я завопила, охваченная ужасом.

Боль…

Невероятная боль прошила мою спину. Лёгкие опалило огнём. Согнулась пополам в надежде сделать хоть один спасительный глоток воздуха. Тело отказалось слушаться. Снова боль… и непонятный хруст. Позвоночник… словно выворачивало наружу.

Боль стихла.

— Ну вот и свершилась твоя инициация, — услышала приглушённый голос Элая, как через стекло.

Подняла голову, чтобы посмотреть ещё раз в такие невероятные глаза. Но слёзы стёрли очертания любимого лица — будто он находился в дымке.

— Какие красивые… — не хотела ничего понимать, хотела слышать только его голос. — Удивительные… Говори, Элай, не замолкай… — крылья… такие потрясающие…

И тут до меня дошёл смысл слова «инициация».

— Не хочу их видеть, — отчаянье душило и не давало дышать.

Элай посмотрел на меня, затем в пустоту улицы и с каким‑то отчаянием — кому‑то, мне привиделось очертание ворона, — прошептал:

— Не сейчас. Рано…

— Не рано! — взмолилась я, принимая сказанное на свой счёт. — Их надо убрать!

— Повернись, — через хрип. Ладонь коснулась спины в области лопаток — и тепло, без боли, разлилось по телу.

Упала рядом с Элаем, прижимаясь к нему. Спасти, согреть и не отпускать никогда. Вечно смотреть в сияние лунных глаз и любить всем сердцем.

Где‑то рядом резко притормозил моторон. Перевела взгляд за спину Элая.

Белый снег. Красная дорожка крови, как полотно белой ткани с пятнами свежей клюквы.

Ещё утром думала о белом листе, о новой истории своей жизни…

Перевела взгляд дальше. К нам шли двое.

— Элай, мне страшно, — он не ответил.

Ошарашенно посмотрела в его лицо — и этот мир перестал для меня существовать.

Тьма — спасительница, забери меня.

Она забрала.