Сердце ведьмы

Глава 31

Кресс улыбнулся, но его темный взгляд остался предельно серьезен и… грустен? Я поспешно отвернулась. Мне было не по себе. Только камень вместо сердца удерживал меня от того, чтобы бежать без оглядки. Я ненавидела Зверя. Однако роскошь эмоций доступна лишь живым людям. А я умирала. Мне было все равно. Поэтому я слушала Кресса не смотря ни на что, будто эта история никогда и не происходила со мной.

– Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – хмыкнул Кресс. – Долг инквизитора. Долг человека, пропитавшегося ненавистью к самой сути магии. Каков он? Не знаю. На тот момент это было последним, о чем я мог думать. Главное – Радана. И ее безопасность. Как только любимая потеряла сознание, я обратился в привычный облик Зверя. Инквизиторы заметили, как очередная тварь выпрыгивает из теней и утаскивает хозяйку во мрак. В нашей истории сказано, что Кровижцы пали от рук ведьм. Сами негодяйки, мол, умерли на месте от истощения.

– Зачем ты вытащил меня? – глухо спросила я. – Точнее, Радану. То, что от нее осталось.

– Спасти, – емко ответил инквизитор. – Так уж вышло, что я любил. До безумия, видимо, раз устроил все это. Если думаешь, что я не получил наказания, то ты ошибаешься.

Он внезапно рассмеялся. Ему тяжело было говорить со мной напрямую, поэтому всю историю я слышала будто от третьего лица. Кресс говорил, и в то же время держался отчужденно, будто рассказывающий сказку родитель. Маски окончательно спали. Кресс с трудом сдерживал волнение.

– Как только я проснулась, я тебя прокляла, – вспомнила я.

– Да. Жестоко. Ты велела мне забыть о тебе. Сказала не приближаться, покуда Истле свидетель твоему горю и мучениям. А Чаща любит шутить, она выкинула меня к дому Марты, а спустя пару часов я узнал, что Кровижцы находятся в другом столетии. Как и ты. Я остался один. Я не помнил ни твоего лица, ни голоса, только сердце знало, что его хозяйка где-то там, в Чаще. Марта сказала, что лесные духи утащили тебя в зиму. Не знаю, что это могло бы значить. С той поры много воды утекло. Моя мачеха погибла. Я присоединился к инквизиции. Спустя время у меня получилось подавить облик Зверя и связанную с ним память. Однако иногда я просыпался в кровати, перепачканный землей и листвой, с привкусом крови на губах и тоской в сердце. – Кресс опустил голову. – То были паршивые ночи после полнолуний. Из-за этого я стал ненавидеть магию – и себя – еще больше. Совсем недавно это пробуждение принесло мне чувство странного облегчения. А еще на коже остался тонкий аромат. Приятный. До боли знакомый. Со временем память начала возвращаться.

– И тогда ты опоил меня, чтобы проклятие спало? – поморщилась я.

– Нет. Тогда я еще не знал. Догадывался, но не знал, – сказал Кресс и пристально посмотрел на меня. – Воспоминания вернулись лишь на склоне. Все. А еще зверь больше не привязан к тебе. Я перестал быть твоим фамильяром.

– Ты обещал им быть, пока бьется мое сердце, – напомнила я. – Оно остановилось. Мои руки холодны, как лед. Мои пальцы венчают острые когти. Мои волосы багряные, словно кровь. Мое сердце твердое, как камень. Я карга. Как Марта. И остались считанные часы до того момента, как магия окончательно покинет меня.

Я открыла рот, чтобы сказать ему. Нам нужно было обсудить прошлое, ошибки и недопонимание, ненависть и любовь. Вся эта история могла остаться в прошлом. Стоило только отпустить обиды. Я открыла рот, чтобы сказать.

Но мир потемнел, схлопнулся до единой точки. Исчезли в дымке сосны, скалы, даже костер скрылся из глаз. Остались только глаза Кресса. Черные и глубокие, как само мироздание.

Я силилась сбросить сонное оцепенение, но ресницы опускались сами собой. Несмотря на все усилия, я засыпала. Беспомощно привалившись к скале, я позволила мягким объятиям сна поглотить меня. Первый испуг быстро прошел. Какая разница? Если я засыпаю, то и Кресс тоже. Через пару часов мы поднимемся, и никаких походов против дракона. Вот только инквизитор почти не ел кашу со снотворным. А если…

Борясь с навалившейся дремой, я приоткрыла веки. Кресса передо мной не было. Не успев запаниковать, я почувствовала теплое дыхание у щеки. Кресс едва уловимо коснулся губами моего виска и отстранился. Сквозь сон я расслышала тихий шепот:

– Хорошая попытка, моя милая ведьма, но я слишком хорошо тебя знаю. Будь аккуратнее, когда пойдешь в Белые сады, Радана. Береги себя.

А потом сознание ускользнуло от меня. Даже паника не помогла удержаться в реальности. Где-то там бряцал доспех, шуршали ветви деревьев, послышались легкие шаги… Но то было далеко от меня. Я уже никак не могла повлиять на мир. Совсем как тогда, в Кровижцах, меня накрыло чувство беспомощности.

Даже толком не проснувшись, я поняла, что Кресс ушел. Инквизитор отправился исполнять свой долг. Он обязан был убить чудовище. Только почему не начал с меня? Я с трудом приподнялась на локте. Кто-то – Креслав, конечно же – перенес меня на лежанку, подложив под голову побольше лапника и заботливо укрыв плащом. Сбоку тлели угли костра.

За пиками гор занимался рассвет. Возможно, последний в моей жизни. Меня повело. Сама того не заметив, я переборщила со снотворным. На краю сознания билась мысль: нужно бежать к Крессу, пока он не наделал глупостей. Но тело отказывалось слушаться. Сердце тяжким бременем застыло в груди. Я хотела спасти Кресса, такого глупого и родного. А часть меня упорно сопротивлялась, теплая лежанка манила уютом. Так хорошо и приятно будет лечь и снова уснуть, уже навсегда. Превозмогая апатию, я поднялась на ноги. Даже утренняя прохлада меня не трогала. Кожа казалась холоднее росы, безжизненнее камня. Даже когти больше не напоминали звериные. Скорее уж чистый обсидиан.

Не убирая волос и даже не пытаясь собрать вещи, я побрела прочь. Первые шаги оказалось сделать сложнее всего. Пару минут спустя я легко взбиралась на холм, не чувствуя ни боли в мышцах, ни напряжения, ни холода. Это тело было моим, и все же казалось чужим. Такое бывает, когда конечность сильно немеет. Это ощущение и пугало, и забавляло меня.

Я без труда преодолела тропу и забралась по склону к тому месту, где скалы окрашивал золотистый свет. Вот только то, что я приняла за рассветное зарево, на деле оказалось пламенем. Среди скал сражался дракон и инквизитор.

Я бы разрыдалась, если бы у меня остались хоть какие-то силы и чувства. Однако в каменном сердце был толк. Оно защищало меня от любых переживаний. Я приникла к скале, понимая, что не смогу помочь Крессу. От беспомощности хотелось взвыть. Я проклинала инквизитора за решение опоить меня огненной ягодой, дракона за внезапное переселение в наши горы, Истле за бесполезную злую магию.

А тем временем Кресс петлял между скал, уворачиваясь от пламенных плевков. Он скользил по камням, серая крошка осыпалась на горные склоны. Ящер мотал огромной чешуйчатой мордой, но почему-то не пытался залить все пространство огнем. Он клацал зубами прямо у головы Кресса, однако ни разу не ранил его. Неужели дракон пытался схватить человека?

Ящер в очередной раз нырнул в камни, причудливо изгибая шею и лязгая когтями о скалы. Сквозь едкий дым и всполохи пламени я рассмотрела Кресса. Он словно танцевал с драконом, то подходя ближе, то уклоняясь от жуткой треугольной морды. Кресс нырял под дракона, перекатывался по камням и отскакивал от огромных валунов, не давая себя схватить.

Все вокруг полыхало. Камни нагрелись так, что на поляне стало жарко, как в бане. Солнце еще не взошло, но дракон успешно освещал местность своим огнем и едкими плевками.

Я пыталась расшевелить мысли, чтобы найти решение. Поговорить с драконом? Бред. В маминой книге сказано, что ящеры не воспринимали людей. Дракон мог общаться с человеком, но это никогда не было беседой равных. Как мне объяснял отец, ящеры воспринимали нас как зверьков. Так добрый хозяин может поговорить с котом, но никто в здравом уме не станет прислушиваться к питомцу в ожидании ответа.

Однако попытаться стоило. Собравшись с духом, я залезла на скалу, чтобы привлечь внимание разъяренного дракона. Тот в очередной раз плюнул огнем, преграждая Крессу путь. Инквизитор собирался ускользнуть, прыгнув через валун, но заметил меня. Он отвлекся. Доли секунды хватило, чтобы дракон успел сделать по-змеиному резкий бросок и схватить Кресса.

Я даже не закричала. Пустота в душе откликнулась на новое потрясение гулким эхом, и только. Я продолжала смотреть, как дракон разделывается с Крессом. Треугольная морда ящера прижала инквизитора к валуну. Раздался жуткий лязг. Дракон пытался стащить с Кресса кольчугу. Странное дело, но именно тогда меня захлестнуло бешенство. Вне себя от ярости, я закричала:

– Стой!

Мой крик пронесся по поляне, перекрывая шипение пламени и металлический скрежет. Кажется, дракон оторопел от подобной наглости. Я увидела, как под чешуей перекатываются бугры мышц. Дракон отлип от Кресса и уселся на краешке скалы, обвив лапы хвостом, будто обычный кот. Я с содроганием посмотрела на инквизитора. Кресс не двигался. Он мог умереть.

Карга внутри меня потребовала, чтобы я прекратила. Какой в этом толк? Зачем защищать умершего? Я подавила нелепые мысли. Даже если Кресс… Если он умер, я не позволю магической твари надругаться над телом. Дракон не посмеет уродовать его! Я не тешила себя надеждой, что смогу остановить ящера. Однако воспаленное сознание требовало сделать хоть что-то и не дать превратить Кресса в пережеванный кусок мяса и Металла.

– Не делай ему хуже, – звонко потребовала я. – Я сниму доспех. Не надо его мучить. Если хочешь поиграть с жертвой, издевайся надо мной.

Дракон склонил голову набок. Он ничего не предпринимал, и я решила, что меня услышали. Или уже начали играть с жертвой. Подавив снова проснувшуюся апатию, я зашагала вперед, огибая островки оплавленного камня. От жара мне сделалось дурно. Представить страшно, каково было Крессу. Я молча вознесла молитву Истле, чтобы он сразу потерял сознание и не видел… не чувствовал ничего. Во рту появился горький привкус. Я опустилась на колени рядом с Крессом. Мне хотелось спрятать его от всего мира, защитить, вылечить.

Надо мной возвышался дракон, похожий на изящную драгоценную статуэтку. Его изумрудные глаза были широко распахнуты. За обманчивым безразличием ящера прятался интерес. Я видела это по слегка дрожащим перепонкам крыльев, слабо раздувающимся ноздрям. Дракон смотрел, что я буду делать.

А делать мне было нечего.