Сердце ведьмы

Глава 10

В кои-то веки лень не погубила человека, а спасла. Я, надсадно кашляя, пинком растворила дверь, вытащила лохань и вылила грязную воду на подожженный тюк сена. Его тлеющие остатки смахнула метлой куда подальше. Недалеко от избы толпились деревенские, но не решались подойти.

– Ведьма! – закричал один мужичок.

Остальные подхватили и принялись скандировать это слово. Как заклинание, как мантру, без остановок: ведь-ма, ведь-ма, ведь-ма! Деревенские одним тюком сена не ограничились. Мой домишко заполнял едкий белый дым.

Петух. За мной, согласно загадкам дивьего народца, должен был прийти петух. Как же я не догадалась? Красный петух – так в некоторых селах называют огонь, пожар.

Крестьяне пришли, чтобы сжечь меня заживо. Вот уж не ожидала, что казнить ведьму будут обычные жители Злейска. Почему-то думала, что главная опасность сейчас – инквизиция. В их случае я хотя бы знала, за что меня волокут на костер. Инквизиция всегда оглашала приговор, даже если у них не было доказательств. Они сжигали за колдовство и принесение вреда людям.

А деревенские линчевали меня просто так, за здорово живешь. Ведьма?! Как будто они не знают с самой зимы, что в лесу живет подозрительная тетка, продающая на редкость эффективные отвары и обереги. Почему раньше их все устраивало, а теперь подняли бунт против меня?

Все эти мысли пронеслись в моей голове в один миг, и после них осталась лишь звенящая, отчаянная пустота. Я посмотрела на лес. Сбежать? А если поймают? Я вспомнила, как безвольно обвисло тело моей матери, насаженное на копье инквизитора.

Перед глазами встала мутная пелена. Сердце вновь забилось, и это было в тысячи раз больнее, чем когда оно просто висело окаменевшей тяжестью в груди. Я вздрогнула. Досчитала до десяти, контролируя каждый вдох и выдох. И только успокоившись, шагнула вперед, выныривая из клубов дыма. Мои волосы были скрыты под найденной на крыльце тряпкой.

– Что вам нужно? – надсадно прохрипела я.

Дым заполнил мои легкие, и притвориться больной теткой не составило труда. Горло адски першило, глаза слезились, словно в них песка насыпали. Я сразу же замерзла на ветру в тонкой сорочке. Лишь разгорающийся костер за моей спиной мог согреть, но идти к нему я не спешила.

– Вакулина жена как проснулась, сразу прокричала что-то про травницу, – сказали в толпе. – Вот и пришли.

– Отвечать будешь, – произнес другой голос. – За поступок свой!

– Я сняла проклятье Дива, – прохрипела я, – и за это меня решили сжечь?

– Хватит про дивьих людей! Все видели, как ты в печную трубу полезла, Вакулиной женой оборотившись.

Люди согласно загалдели. Их недобрые взгляды пронзали меня насквозь. Вряд ли мне удастся их переубедить. Я открыла рот, собираясь попросить их отпустить хотя бы “племянницу”, но не успела произнести ни слова. На пригорке появились новые люди. Я различала лишь их силуэты. Один из них стремглав кинулся вперед, пролетел сквозь толпу и врезался в меня. Мы повалились на траву и кубарем покатились вниз, с пригорка, на котором стояла изба, к колодцу.

Я кое-как остановила нас, зацепившись за корень дерева. Теперь мы лежали рядом друг с другом: я и пухленькая женщина с безумной улыбкой. На шее у нее болтался широкий кругляш из черненого серебра, сделанный под старину.

– Благодетельница наша! – всхлипнула она. – Сынок-то мой все убегал и убегал, никак поймать не могла. Ножки маленькие, всего полгодика назад бегать выучился, а столько прыти! Уж я Славку звала и звала, – продолжала она. – Да все никак! Гляжу, ямка впереди, вот-вот бухнется, и тут услышал меня! У меня пелена будто с глаз спала. Увидела я, что посреди Чащи стою, хотя до того думала, будто по огороду бегаю. А впереди могилы, как есть говорю, две могилы разверстые. Славка чуть в одну из них не угодил, да ты будто за руку его отвела подальше. Страх на меня напал! Схватила я у тебя сыночка и побежала, куда глаза глядят. Уж лучше в Чаще заблудится, чем у тех могилок подмоги ждать. Светлобог миловал, скоро людские голоса послышались. Нас добрые ребята кликали, к ним и выбежала. А они и говорят: откуда ты тут с сыночком? Вакула с тобой дома остался, не далее как три часа назад с ним тебя видели. Поняла я, что с мужем ведьмовское отродье сидит, да лишилась чувств. Успела лишь вымолвить, кто меня из колдовского плена вызволил. Ох, тетушка!

Заливаясь слезами, женщина снова кинулась мне на шею, продолжая сыпать подробностями жуткого плена. Я неловко похлопала ее по плечу, совершенно растерявшись. Уже занималась соломенная крыша моей избушки. Кто-то из деревенских додумался потушить, решив, что лучше обождать с сожжением травницы. На крыше появилось обугленное тлеющее пятно, но это мало кого волновало. Меня.

Я сделала глубокий вдох и прикрыла глаза. Подумаешь, не разобрались и решили сжечь человека. С кем не бывает! У инквизиторов вообще чуть ли не раз в день такое случается и ничего. Спокойно себе занимаются отловом ведьм и всяких темнобожьих порождений. Сжег невинного, и что? Теперь и вовсе ведьм на костер не отправлять? Ошиблись и ошиблись. Чего бубнить-то?

Я тщетно пыталась себя успокоить, но чем больше думала об этом, тем сильнее закипала. Конечно, Вакула и его жена не виноваты. А деревенские из благородных побуждений ко мне с факелами пошли, не ругать же их за это? А то, что из-за них мог погибнуть невинный человек, это так, мелочи.

Я стоически вытерпела всю череду невнятных извинений и путанных объяснений, почему они подложили под дверь спящей женщине тюк сена и подожгли. Затем приняла мешочек денег от Вакулы. Внутри оказалось серебро.

– Мне чужого не надо, – хрипло сказала я. – Трав я потратила на серебрушку, крышу мне залатают за две.

Я взяла три серебряные монеты, а остальное впихнула в руки растерянной паре. Рядом с ними мялась перепуганная Гленна с отцом под руку. Йозеф был мрачнее тучи, но в разговоры не влезал. Только после моего решения вернуть деньги он вмешался:

– Возьми плату не за травы, Ада, а за жизни человеческие.

– Тьфу ты, – фыркнула я. – Кто жизнями человеческими торговать станет? За травы взяла, за крышу взяла – за ваши пляски с факелами, чтоб неповадно было. А то удумали! Возраст у меня не тот, сердце слабое…

Продолжая бурчать что-то невнятное, я пошаркала к избушке. За спиной было подозрительно тихо: ни гомона голосов, ни шагов уходящих деревенских. На пороге я обернулась и грозно посмотрела на толпу:

– Чего стоите? Нечего смотреть, я спать иду. Небось племяшку угоревшую отпаивать придется. А вы идите, идите.

Ответом мне были десятки пар удивленных и расстроенных глаз. Только спасенная жена Вакулы смотрела с благоговением, прижимая к груди мешочек с серебром.

Я открыла ставни, помахала мокрой тряпкой, убирая дым, переоделась в чистое. Приличных ночных рубашек у меня было не так много, поэтому пришлось взять из подаренных Гленной. Верхняя часть оказалась сшита из кружев, а низ сделан и тончайшего просвечивающего хлопка. Я немного подсушила волосы и сбрызнула их травяным настоем, чтобы скрыть запах дыма. Только мне удалось улечься, в дверь забарабанили. Да так, что стены ходуном ходили!

– Открывай, – крикнул мужской голос с той стороны. – Открывай, травница!

Я поняла, что это инквизитор-альбинос. Он едва не вышибал ударами дверь. Натянув на руки перчатки, я торопливо отворила дверь. Испугалась, что ее попросту выбьют.

За ней стоял взбешенный альбинос, придерживая другого инквизитора. Тот низко свесил голову и буквально вис на товарище. Я заметила, что его одежда изодрана, а руки у обоих перепачканы в крови.

– Дай пройти, – велел альбинос.

– Нет, – отрезала я. – Лечить буду, но в дом не пущу.

– Его нужно положить!

– Сама занесу!

Альбинос яростно сверкнул алыми глазами и скинул товарища на меня. Я чуть не повалилась на пол от тяжести. Крякнув, потащила раненного в дом.

– А ну не подглядывать! – крикнула я.

Дверь в дом захлопнулась. Я кинула раненного на топчан, ногой спихнув большую часть шкур и одеяло. Еще не хватало, чтобы мне тут все перепачкали.

Мужчина глухо застонал, но в себя не пришел. Я срезала с него одежду. Увиденное привело меня в шок. Среди застарелых шрамов багровели три глубокие полосы от когтей, уже потемневшие по краям. Ну конечно! Эти идиоты сунулись к дивьему народцу и получили от короля новых шрамов. Альбинос ведь тоже за бок держался!

Я не удосужилась повязать платок, так что теперь инквизиторы видели волосы и мое лицо. Настоящее лицо. Надо прикрыться, пока раненый инквизитор ничего не заметил.

Его притащили к тетушке Аде, старой сварливой ведьме, травнице, что вылечила дочь Йозефа. Без платка и перчаток он легко поймет, кто перед ним.

Карга. Та самая злая ведьма из сказок. И эта карга долгое время вертит хвостом перед инквизицией, притворяясь племянницей травницы.

Раненый застонал. След от когтей монстра стремительно чернел. Начиналось отравление. Я мигом забыла про маскировку и прочие глупости. Мужчина нуждался в моей помощи. Я вытащила настойку на мальвазии и торопливо влила ему в рот, силой заставив глотнуть. Инквизитор распахнул глаза, почувствовав, как по горлу скатывается алкоголь.

– Вы же запретили делать отвары с магией, – сказала я. – Пришлось выкручиваться. Дрянь, знаю. Но что поделать?

Продолжая бормотать себе под нос всякую чепуху, я стянула с него остатки рубашки. Торс инквизитора покрылся бисеринками пота. Мышцы подрагивали и тяжело перекатывались под кожей, когда мужчина пытался подняться. Я уперлась ладошкой ему в грудь, заставляя замереть, и достала пинцет и зелье для очищения раны.

– Терпи, – велела я, склоняясь над ним.

– Убить меня хочешь, ведьма?

– Хуже. Вылечу, а потом приворожу. Будешь всю жизнь страдать от любви вперемешку с ненавистью.

Инквизитор рыкнул и резко встал, отталкивая меня прочь. В его глазах пылало бесовское пламя. Он потянулся к поясу, но не обнаружил там оружия. Видимо, уронил, пока друг тащил его ко мне.

– Хватит истерить, – прошипела я. – Больно ты мне нужен. Ложись, мне надо убрать яд.

– Не позволю, – зло бросил инквизитор, пытаясь встать. – А ты не двигайся, пока не придут мои братья, чтобы тебя судить. Я вижу твои когти. Черные, как ваши ведьмовские души!

– Плети дальше.

Я кинулась на него и повалила на топчан. С больными так обращаться не следовало, но конкретно этот заслуживал.

Инквизитор ослабел из-за кровопотери, но не настолько, чтобы с ним справилась девчонка. Он быстро перевернул ситуацию в свою пользу. Мы перекатились, и теперь он прижимал меня к пропахшей дымом и кровью шкуре. Его темные глаза сверкнули. Я почувствовала, как он до боли сжимает мои запястья. Казалось, инквизитор вот-вот переломает мне кости.

– Урод, – выдохнула я ему в лицо и резко дернулась вперед, пытаясь ударить лбом по носу.

Фокус не сработал. Инквизитор легко увернулся, и вдруг его тело обмякло. Яд подействовал. Раненный упал на меня, придавливая своим весом. Я попыталась его столкнуть, не задевая кровавых борозд на торсе, но ничего не выходило. В глазах потемнело от недостатка кислорода.

Какая нелепая смерть – быть раздавленной инквизитором.

А потом мир взорвался болью. Я распахнула глаза. Грудная клетка горела, словно по ней протоптался медведь. Картинка перед глазами стала четче, и я увидела, как надо мной склоняется темноволосый инквизитор. Наши губы соприкоснулись. Я почувствовала металлический привкус во рту, а затем в меня выдохнули воздух.

– Надо нос закрывать, дурень, – простонала я, уворачиваясь от губ инквизитора.

Он не внял моим наставлением и повторил свои действия. Я демонстративно принялась отплевывать, и только тогда инквизитор прекратил. Он устало скатился на топчан. Его бока ходили ходуном. Теперь из раны выходила не кровь, а темная, почти черная жижа.

Дело было плохо.

– Так, вы оба, прекратите! – рявкнул второй.

Оказывается, альбинос все это время стоял рядом.

– Я запретила заходить, – напомнила я.

– Если бы не я, ты бы умерла под ним, – ответил альбинос. – Не слишком благородная гибель.

– Смерть от яда Дива не лучше.

– Так лечи его!

Я возмущенно запыхтела, но привычка оказалась сильнее гордости. Больной получил новую дозу настойки на мальвазии и кожаный толстый ремень в зубы.

– Будет больно, – с мстительным удовольствием произнесла я и принялась очищать рану.