Режиссер из 45г IV

Глава 9

Степь встретила Тюра-Там неласково. Пыль, мелкая и въедливая, как наждачная бумага, забивалась в складки одежды, скрипела на зубах и оседала серым налетом на объективах камер. Горизонт дрожал от марева, сливая выжженную землю с белесым, выцветшим небом. Посреди этого безмолвия, словно гигантский стальной стебель, вонзалась в зенит ракета Р-7. Владимир Игоревич стоял у края стартового котлована, щурясь от резкого света. Металлическое тело «семерки» казалось живым; от него веяло холодом жидкого кислорода и глухим, едва уловимым гулом работающих насосов.

Рядом, тяжело дыша, остановился Степан. Лицо оператора, иссеченное морщинами и покрытое слоем степной грязи, выражало крайнюю степень сосредоточенности. В руках — штатив, тяжелый, как пулемет Максим.

— Камеры на фермах обслуживания закреплены, — доложил Степан, вытирая пот со лба замасленной ветошью. — Кабель протянули в бетонный бункер. Но вибрация будет страшная. Если бетон поплывет от температуры, картинка сорвется в первую же секунду.

— Крепи намертво, Степа, — Владимир кивнул на исполинскую конструкцию. — Используй свинцовые прокладки. Зритель должен увидеть не просто дым. Зритель должен почувствовать, как эта махина отрывается от земли. Каждое звено, каждый зажим — всё в кадре.

В этот момент к ним быстрым шагом подошел человек в штатском, чья безупречно отглаженная форма под плащом выдавала принадлежность к ведомству на Лубянке. Майор госбезопасности, приставленный охранять «объект», смотрел на телевизионщиков с нескрываемым подозрением.

— Леманский, убирайте технику с нулевой отметки, — голос офицера был сухим и коротким, как щелчок предохранителя. — Директива ясна: никакой съемки двигателей в момент зажигания. Секретность конструкции сопла — приоритет номер один.

Владимир медленно обернулся. Взгляд режиссера был спокойным, лишенным суеты, но тяжелым.

— Майор, — произнес Владимир, — страна строит это чудо не для того, чтобы оно сгорело в тишине. Без моих кадров этот запуск останется лишь строчкой в секретном архиве. Вы охраняете железо, а я создаю историю. Если я не покажу мощь пламени, мир не поверит, что мы это сделали. Камеры останутся на местах. Распоряжение Шепилова у вас в папке. Читайте внимательнее.

Офицер желчно поджал губы, но промолчал. Авторитет Шаболовки в эти дни был сопоставим с авторитетом Генштаба.

Леманский направился к монтажному вагону, стоявшему в километре от площадки. Внутри было тесно и душно. Хильда, окруженная осциллографами и катушками магнитной ленты, колдовала над передатчиком «Орбита». Лицо женщины освещалось лишь зеленым сиянием индикаторов.

— Сигнал из кабины идет чистый, — сказала Хильда, не отрываясь от настройки. — Но перегрузки при выходе на траекторию могут сбить синхронизацию. Владимир, электроника не рассчитана на такие рывки.

— Значит, делай дублирующий канал, — Владимир оперся руками о край стола, вглядываясь в крошечный монитор. — Если основная линия упадет, переходи на резерв без пауз. Мы не имеем права на «черный экран».

Через час Владимир уже был в домике космонавтов — небольшом деревянном строении, которое выглядело нелепо посреди футуристического пейзажа полигона. Внутри пахло спиртом, свежим постельным бельем и лекарствами. Лейтенант — тот самый парень с открытой улыбкой — сидел на краю кровати, застегивая манжеты тренировочного костюма.

— Страшно, Юра? — Владимир присел рядом на низкую табуретку.

— Некогда бояться, Владимир Игоревич, — ответил пилот, и в голосе послышалась та самая простота, которую не сыграет ни один актер. — Столько датчиков на меня навесили, что дышать трудно. Одно беспокоит: как там мама? Она ведь не знает. Думает, я на учениях.

Владимир положил руку на плечо парня.

— Завтра мама увидит тебя по телевизору. Вся страна увидит. Ты только помни, о чем в павильоне договаривались. Камера будет прямо перед лицом. Когда начнется тряска, когда прижмет к креслу — не закрывай глаза. Улыбайся. Даже если будет казаться, что конец. Твоя улыбка — это главный сигнал для народа. Понял?

— Понял, — кивнул лейтенант. — Сделаю. Поехали, значит?

— Поехали, — тихо повторил Владимир.

Ночь на полигоне наступила внезапно, накрыв степь ледяным куполом. Ракета, подсвеченная десятками мощных прожекторов, казалась неземным объектом, застрявшим в текстуре реальности. Владимир не спал. Режиссер бродил между кабельными трассами, проверяя герметичность защитных коробов. Мысли работали четко: расчет времени, углы обзора, моменты переключения камер.

Цинизм, ставший второй кожей, подсказывал: этот запуск — лучший инструмент укрепления личной власти. Но где-то в глубине сознания билось иное чувство — восторг инженера, видящего, как чертежи оживают в реве и пламени.

Степан подошел к Владимиру, протягивая флягу с горячим чаем.

— Всё готово, Володя. Камеры прогреты. Парни на пунктах связи замерли. Завтра либо мы станем главными людьми на планете, либо…

— Станем, Степа, — перебил Владимир. — Другого варианта история не предусмотрела.

Далеко в степи завыли сирены, предупреждая о начале заправки топливом. Над ракетой поплыли белые облака испаряющегося кислорода, окутывая стальное тело мистическим туманом. Владимир посмотрел на часы. До старта оставалось несколько часов. Каждая секунда теперь стоила лет жизни. Телевидение приготовилось к прыжку выше неба.

Первая часть репортажа с Байконура завершилась в звенящем ожидании. Степь замерла перед взрывом, который навсегда изменит мир, и Владимир Леманский уже держал руку на пульте управления этой новой реальностью.

Рассвет над степью поднялся багровый, тяжелый. В бункере управления пахло пылью и перегретыми лампами. Владимир сидел в передвижной аппаратной, втиснутой в бетонную нишу. Перед глазами — стена из двенадцати мониторов. На центральном экране застыло лицо лейтенанта внутри шлема. Юра тяжело дышал, на лбу проступили капли пота, но взгляд оставался ясным.

— Пять минут до пуска, — прохрипел динамик громкой связи.

Степан в соседнем отсеке вцепился в рычаги переключения камер. Хильда замерла у пульта синхронизации, не отрывая глаз от осциллографа. Зеленый луч дрожал, рисуя ритм сердца всей страны.

— Даю сигнал на Шаболовку, — скомандовал Владимир. — Москва, принимайте картинку. Поехали по всей сети.

В миллионах квартир от Владивостока до Калининграда серые экраны мигнули и ожили. Люди замерли у телевизоров. На экранах возник исполинский конус ракеты в клубах белого пара.

— Зажигание!

Земля содрогнулась. Даже через толщу бетона Владимир почувствовал, как завибрировали кости. На мониторах мир потонул в неистовом оранжевом пламени. Камера номер четыре, установленная у самого основания стартового стола, передавала невозможные кадры: ревущий океан огня, разрывающий бетон.

— Уходит! — крикнул Степан.

Ракета медленно, нехотя оторвалась от земли. Владимир переключился на камеру внутри кабины. Лицо Юры начало деформироваться под тяжестью перегрузки. Щеки ввалились, рот приоткрылся, но пилот помнил приказ. Он нашел глазами объектив и выдавил улыбку. Это была страшная, героическая гримаса, которая в этот миг транслировалась на всю планету.

— Скорость в норме. Тангаж, рысканье в допуске, — донесся голос оператора пульта.

И тут картинка дернулась. Экран заполнился цифровым снегом, звук превратился в рваный скрежет.

— Срыв синхронизации! — крикнула Хильда, ее пальцы замелькали над тумблерами. — Вибрация запредельная, передатчик на ракете захлебывается! Владимир, мы теряем Юру!

На главном мониторе изображение пилота рассыпалось на серые полосы. В этот же момент динамик донес панический голос из центра управления:

— Объект отклоняется! Угловая скорость растет! Возможен взрыв второй ступени!

В аппаратной повисла мертвая тишина. Если сейчас на экранах страны ракета превратится в огненный шар, это станет концом не только программы, но и всего, что строил Владимир. Имидж сверхдержавы висел на тонком проволоке телевизионного сигнала.

— Хильда, переходи на резервный цикл «А»! — приказал Владимир. Его голос был сухим и твердым. — Степан, крути запись из павильона. Шестой дубль, крупный план!

— Но Володя, это же подлог! — Степан на секунду замешкался. — В эфире должен быть прямой сигнал!

— В эфире должна быть Победа! — отрезал Владимир. — Крути запись!

Леманский мгновенно перехватил управление пультом. Пока настоящая ракета боролась с гравитацией в радиомолчании, вся страна увидела на экранах идеальную картинку из вчерашнего павильона. Юра, спокойный и сияющий, уверенно докладывал: «Полет проходит нормально. Самочувствие отличное. Вижу Землю».

Владимир монтировал реальность на лету. Он подкладывал звуки реального эфира, очищенные Хильдой от шумов, под изображение, записанное в Москве. Для миллионов зрителей подвиг продолжался без единой запинки.

— Есть захват сигнала! — выдохнула Хильда через сорок секунд, показавшихся вечностью. — Вторая ступень отошла. Ракета выправилась. Идет чистая телеметрия с орбиты.

Владимир мгновенно переключил тумблер обратно на живой сигнал. На экране снова появилось настоящее лицо Юры — мокрое от пота, измученное, но живое. Пилот смотрел в иллюминатор, где на черном фоне медленно поворачивался изгиб голубой планеты.

— Вижу Землю… — прошептал Юра в настоящем эфире. — Красота-то какая, товарищи.

Владимир откинулся на спинку кресла. Рубашка на спине была насквозь мокрой. Он посмотрел на свои руки — они были спокойны. Он только что спас проект, совершив самый масштабный визуальный подлог в истории, и никто, кроме троих людей в этом бункере, никогда об этом не узнает.

Через час, когда капсула благополучно приземлилась в заданном квадрате, в аппаратную вошел Королев. Главный конструктор выглядел постаревшим и абсолютно опустошенным. Он посмотрел на мониторы, где всё еще крутили повторы старта.

— Вы выручили нас, Леманский, — негромко сказал Королев, протягивая руку. — Связь прервалась в самый критический момент. Если бы не ваше «кино», в Москве бы уже пили валерьянку и искали виноватых.

— Народ видел триумф, Сергей Павлович, — Владимир пожал крепкую ладонь. — А подробности… подробности мы оставим для технических отчетов. Телевидение не ошибается.

Леманский вышел из бункера. Степь уже не казалась враждебной. Ветер утих, солнце стояло высоко. Владимир понимал: сегодня он перестал быть просто директором телецентра. Он стал человеком, который редактирует саму историю в режиме реального времени. Он получил право решать, что является правдой, а что — помехами на ленте.

Это была окончательная победа. Шаболовка и Останкино теперь стали незыблемыми столпами империи, а сам Владимир Игоревич — ее невидимым архитектором.

— По коням, — бросил он Степану. — В Москве нас ждут великие дела. Теперь нам нужно сделать так, чтобы этот полет никогда не закончился в умах людей.

Девятая глава завершилась в пыли Байконура. Владимир Леманский возвращался в столицу победителем, держа в кармане пленку, которая стала дороже любого золота. Он научился управлять огнем и эфиром, и теперь перед ним не было преград.

Самолет из Тюра-Тама приземлился на подмосковном аэродроме в сумерках. Владимир Игоревич спускался по трапу, сжимая в руке кожаный портфель с той самой пленкой, на которой были запечатлены сорок секунд «редактируемой реальности». Внизу, у трапа, черными тенями замерли правительственные «ЗИМы». Холодный ветер после степной жары казался освежающим, но Леманский чувствовал, что напряжение не ушло. Оно просто сменило форму.

В машине его ждал Шепилов. Лицо партийного идеолога в свете салонного плафона выглядело серым, почти восковым.

— Ты хоть понимаешь, на каком волоске всё висело, Володя? — голос Шепилова был сухим. — У нас в ЦК на пункте приема связи в момент сбоя у трех человек инфаркт чуть не случился. Тишина сорок секунд. Пустой экран. А потом вдруг — бац! — и Юра улыбается, как ни в чем не бывало. Красиво сделал. Слишком красиво.

Владимир откинулся на мягкое сиденье.

— Народ увидел то, за что заплатил своим трудом, Дмитрий Трофимович. Он увидел Победу. А что там тлело в кабелях и почему молчали датчики — это вопрос к техникам Королева, а не ко мне. Моя задача — обеспечить безупречный миф. И я его обеспечил.

— Королев в ярости, — Шепилов нервно постучал пальцами по колену. — Он говорит, что ты подменил живой подвиг театральной постановкой. Что космос не терпит лжи.

Леманский цинично усмехнулся.

— Космос — нет. А политика — только на ней и держится. Скажите Сергею Павловичу, что если бы не моя «постановка», его бы завтра сняли с должности за провал главной трансляции десятилетия. Сейчас страна празднует. Люди вышли на улицы. Вы слышите?

Шепилов приоткрыл окно. Издалека, со стороны центра Москвы, доносился гул голосов, автомобильные гудки и нестройное пение. Город ликовал. Это был искренний, безумный восторг, вызванный картинкой, которую Владимир сконструировал в бункере Тюра-Тама.

— Нас ждут в Кремле, — Шепилов закрыл окно. — Никита Сергеевич хочет лично пожать тебе руку. И он хочет, чтобы завтра в утреннем эфире ты повторил этот «фокус» с комментариями. Нам нужно закрепить успех.

— Завтра в эфире будет правда, — отрезал Владимир. — Юра уже на земле. Мы запишем его живое интервью. Подлог был разовой мерой спасения, а не системой. Но за эту услугу, Дмитрий Трофимович, я хочу получить то, о чем мы говорили. Полная автономия Останкинского узла. Никакого вмешательства в сетку вещания со стороны Главпура. Только мой прямой контакт с Первым.

Шепилов долго смотрел на Леманского. Он видел перед собой человека, который перерос рамки обычного функционера. Владимир стал оператором самой реальности, и спорить с ним было опасно.

— Ты получишь свою башню, — наконец произнес Шепилов. — Но помни: чем выше ты ее строишь, тем больнее будет падать, если твое «кино» однажды не сработает.

Машина рванула с места, вливаясь в поток ликующей Москвы. Владимир смотрел на огни города. Он понимал, что сегодня он окончательно сжег мосты. Его цинизм стал его религией, а его умение монтировать правду — его главным капиталом.

Когда они подъехали к Спасским воротам, Леманский увидел, как над Кремлем расцветают огни праздничного салюта. Каждый залп отдавался в груди чувством завершенности. Девятая глава его жизни закончилась абсолютным триумфом. Он не просто показал полет человека в космос — он заставил время и технику подчиниться своей воле.

— Ну что, идем? — Шепилов открыл дверцу. — История ждет.

— История подождет, — Владимир поправил галстук, глядя в зеркало заднего вида. — Сначала мы сделаем так, чтобы она выглядела безупречно.

Он вышел из машины и уверенным шагом направился к дверям Большого Кремлевского дворца. В его портфеле лежала пленка, которая навсегда изменила правила игры. Владимир Леманский больше не был частью системы. Он стал ее зрением, ее голосом и ее самой сокровенной тайной.

Ночной монтажный цех на Шаболовке был забит рулонами пленки и обрезками магнитной ленты. Владимир сидел за монтажным столом, вглядываясь в мерцающий экран просмотрового аппарата. Кадры триумфального возвращения Юрия в Москву — море цветов, восторженные толпы, объятия на аэродроме — мелькали перед глазами, сливаясь в бесконечную хронику радости. Однако Леманский искал иное. Его интересовали те самые сорок секунд помех, которые он заменил павильонной записью.

В цех вошел Степан. Оператор выглядел осунувшимся; в руках он держал жестяную банку с негативом.

— Привез из архива, — негромко сказал Степан, кладя банку на стол. — Там оригинал. Тот самый, со срывом связи. Хильда стерла все цифровые копии на узлах перехвата. Осталось только это.

Владимир открыл банку. Запах свежего фиксажа ударил в нос.

— Нам нужно решить, Степа. Либо это станет частью секретного фонда, либо исчезнет навсегда. Королев прислал запрос: требует передать исходники для анализа технической комиссии. Он хочет знать, почему «глаз» ослеп в самый важный момент.

Степан присел на край стола, закуривая сигарету. Дым лениво поплыл под низкий потолок.

— Если отдашь — комиссия поймет, что в эфире был подлог. Вскроется, что мы крутили заготовку. Тебя не просто снимут, Володя. Тебя обвинят в фальсификации государственного масштаба. Нас всех потянет за собой.

— А если не отдам — Королев пойдет к Хрущеву, — Владимир взял ленту и посмотрел ее на просвет. — Сергей Павлович — человек прямой. Для него истина в расчетах важнее, чем имидж страны. Он считает, что мы украли у инженеров важные данные о работе передатчиков в ионосфере.

Леманский встал и подошел к окну. Вдали, за крышами старой Москвы, уже виднелся растущий остов Останкинской башни. Строительство шло ударными темпами; стальная игла уже поднялась выше любого здания в Европе.

— Знаешь, Степа, — Владимир заговорил, не оборачиваясь, — власть — это не право говорить правду. Власть — это право решать, что именно считать правдой. Королев строит ракеты, которые падают или взлетают по законам физики. А я строю реальность, которая не падает никогда. Если я отдам эту ленту, я признаю, что техника сильнее моей воли. А я не могу этого допустить.

В дверях появилась Хильда. Она выглядела необычно взволнованной.

— Владимир, к нам едет комиссия из Комитета партийного контроля. С ними люди из «девятки». Приказ — изъять все материалы байконурского эфира. Кто-то донес о несоответствии звуковых дорожек и видеоряда.

Владимир мгновенно внутренне собрался. Его лицо превратилось в маску холодного спокойствия.

— Как быстро они будут здесь?

— Через пятнадцать минут. Они уже на проходной, проверяют спецпропуска.

Леманский посмотрел на банку с негативом, затем на Степана.

— Степа, тащи засвеченную пленку. Любую, подходящую по весу и длине. Быстро!

Оператор метнулся к стеллажам. Владимир схватил оригинал, вынул его из бобины и бросил в металлическое ведро, стоявшее у стола. Чиркнула спичка. Пламя мгновенно охватило горючую массу. Едкий химический дым заполнил комнату.

— Что ты делаешь⁈ — Хильда зажала рот рукой. — Это же история!

— Это улика, Хильда, — Владимир смотрел на огонь, в котором плавились сорок секунд величайшей тайны века. — Историю напишем мы сами, когда дым рассеется.

Степан вбежал в цех, вставляя в пустую банку свежий рулон пустой пленки. Он едва успел защелкнуть крышку и наклеить фальшивый ярлык «Оригинал. Старт. Копия №1», когда в коридоре раздались тяжелые шаги и резкие голоса.

Дверь распахнулась. В цех вошли трое в серых костюмах. Впереди — сухой, желчный человек с глазами-щелками. Тот самый Ковалев, которого Владимир когда-то выставил из редакции, но который, видимо, сумел выплыть в других структурах.

— Владимир Игоревич, — Ковалев не скрывал торжествующей ухмылки. — По поручению Комитета контроля мы изымаем все оригиналы записей со старта. Есть сведения о серьезных технических нарушениях и… мистификации.

Владимир медленно повернулся к нему. Кабинет был полон дыма, но Леманский даже не повел бровью.

— Вы опоздали, Ковалев. У нас произошло короткое замыкание в осветительной сети. Пожар в монтажной. Мы как раз тушим остатки архива.

Он указал на ведро, где догорала черная кашица. Ковалев бросился к ведру, но было поздно. Он посмотрел на банку, которую Степан демонстративно держал на столе.

— А это? — рявкнул проверяющий.

— Это пустая болванка, — Владимир подошел к нему вплотную. — Которую мы подготовили для перезаписи. Весь материал погиб. Но не волнуйтесь, у нас есть идеальные копии на Шаболовке и в архиве Кремля. Те самые, которые видел народ. Те самые, которыми гордится Никита Сергеевич. Хотите подвергнуть сомнению их подлинность? Хотите сказать вождю, что он смотрел подделку?

Ковалев побледнел. Он понял, в какую ловушку его загнали. Если он признает гибель оригиналов, расследование зайдет в тупик. Если он объявит оставшиеся копии фальшивкой — он обвинит высшее руководство в слепоте.

— Вы за это ответите, Леманский, — прошипел Ковалев, пятясь к двери. — Пожар в день приезда комиссии… Это слишком удобно.

— Это судьба, — ответил Владимир, глядя ему вслед. — И судьба, как видите, на стороне телевидения.

Когда проверяющие ушли, в цеху воцарилась тишина. Степан тяжело опустился на стул. Хильда открыла окно, впуская ночной воздух. Владимир стоял посреди комнаты, окруженный пеплом. Он уничтожил последний материальный след своей лжи, окончательно превратив подлог в истину.

— Четвертая сцена завершена, — тихо сказал он, глядя на тлеющие остатки пленки. — Мы очистили реальность от лишних деталей. Теперь она безупречна.

Он знал, что Королев никогда его не простит. Знал, что Алина, если узнает, окончательно закроется в своем мире декораций. Но теперь ничто не могло помешать главному — финальному аккорду. Открытию башни, которая сделает его власть вечной.

Сырой предрассветный туман окутывал верхушку Останкинской иглы, превращая строительные леса в призрачный замок, парящий над Москвой. На высоте трехсот метров ветер не просто дул — он властвовал, заставляя стальные тросы петь протяжную, тоскливую песню. Владимир Игоревич стоял на открытой технической платформе, вцепившись пальцами в ледяные перила. Внизу под ногами расстилалась бездна, заполненная серым молоком, сквозь которое кое-где пробивались тусклые огни спящего города.

Леманский был один. Он приказал охране остаться на нижнем ярусе, желая провести эти минуты в тишине. После вчерашнего пожара в монтажной и визита Ковалева внутри выгорело всё лишнее. Осталась только звенящая, холодная ясность.

Он медленно повернул голову, глядя на мощные фидеры и волноводы, уходящие вверх, к самой вершине антенного блока. Эта сталь была его плотью, этот бетон — его волей. Послезнание больше не жгло мозг картинами будущего; оно слилось с настоящим в единый поток. Владимир понимал: через несколько недель, когда здесь вспыхнут передатчики, мир окончательно изменится. Это будет не просто начало телевещания в новом формате. Это будет момент, когда он, Леманский, набросит на страну невидимую сеть из радиоволн, которую невозможно разорвать.

— Высоковато для обычного инженера, — раздался за спиной знакомый голос.

Владимир не вздрогнул. Степан поднялся по узкой лестнице, тяжело дыша. Оператор подошел к краю площадки, посмотрел вниз и присвистнул.

— Страшно? — спросил Владимир, не оборачиваясь.

— Голова кружится, — признался Степан, доставая флягу. — Не от высоты, Володя. От того, что мы натворили. Я сегодня ночью не спал. Всё думал про ту пленку в ведре. Пепел перед глазами стоит. Мы ведь теперь как боги, да? Сами решаем, что было, а чего не было.

Владимир наконец обернулся. Его лицо в свете занимающейся зари казалось бледным, почти прозрачным.

— Боги бессмертны, Степа. А мы — просто люди, которые научились управлять вниманием миллионов. Это тяжелее, чем строить ракеты. Королев отправил Юру в космос на час, а я должен удерживать его там десятилетиями. В памяти, в мифах, в учебниках.

Степан протянул ему флягу, но Владимир качнул главой.

— Знаешь, чего я хочу на самом деле? Чтобы эта башня стояла вечно. Чтобы даже когда нас не станет, сигнал продолжал идти. Пусть люди смотрят на звезды, пусть верят в прогресс, пусть спорят о искусстве. Пока они смотрят наш эфир, они не убивают друг друга в очередных окопах. Я купил им это право на мирную иллюзию ценой своего покоя.

На горизонте показалась тонкая алая полоса. Солнце медленно выплывало из-за края земли, окрашивая облака под платформой в розовые и золотые тона. Москва внизу начала просыпаться. Огромный город, пульсирующий миллионами жизней, казался отсюда игрушечным макетом, который Алина могла бы раскрасить за один вечер.

— Ты циник, Леманский, — тихо сказал Степан. — Но ты самый честный циник из всех, кого я знал. Ты сжег правду, чтобы спасти веру. Наверное, в этом и есть суть власти.

— Власть — это одиночество, Степа, — Владимир посмотрел на свои руки, покрасневшие от холода. — Посмотри на эту башню. Она касается неба, но стоит на земле, в грязи и бетоне. Так и мы. Мы транслируем свет, оставаясь в тени.

Он глубоко вдохнул морозный воздух. В этот миг он почувствовал абсолютное торжество. План, созревший в голове простого попаданца в 1954-м, воплотился в исполинскую конструкцию из стали и смысла. Он переиграл систему, он подчинил себе время, он создал визуальный канон империи.

— Пойдем вниз, — сказал Владимир. — Скоро приедет государственная комиссия. Нужно проверить готовность центрального пульта.

Они начали спускаться по шатким лестницам. Владимир шел первым, уверенно ставя ноги на обледенелые ступени. Он не смотрел вниз, только вперед.

Момент завершился тихим лязгом закрываемого люка. Над Останкино поднялось солнце, освещая вершину башни, которая теперь была самой высокой точкой страны.