Режиссер из 45г IV

Глава 6

Кабинет на Шаболовке был погружен в ту особую, густую тишину, которая наступает лишь после полуночи, когда здание телецентра перестает вибрировать от шагов сотен сотрудников и гула работающих павильонов. Единственным источником света была массивная настольная лампа с зеленым абажуром, отбрасывавшая широкий конус на рабочую поверхность. Владимир Игоревич сидел в глубоком кресле, не замечая, как остывает в тонком стакане крепкий чай.

Перед ним на столе лежала не просто бумага, а огромная, склеенная из нескольких листов ватмана шахматная доска времени. Это был чертеж идеальной недели — сетка вещания, которая должна была стать новой кардиограммой страны.

Владимир перебирал небольшие карточки из плотного картона, на каждой из которых каллиграфическим почерком Хильды были нанесены названия программ. Его пальцы двигались уверенно, как у гроссмейстера, просчитывающего эндшпиль. Послезнание диктовало ему не просто последовательность передач, а биоритмы миллионов людей.

— Сначала — мобилизация, — прошептал Владимир, водружая карточку «Бодрое утро» на слот семи часов.

Он понимал, что человек, проснувшийся под звуки бодрого марша и четкие, лишенные пафоса новости, идет на работу с иным настроем. Ему не нужны лозунги — ему нужен ритм. Владимир закладывал в этот час короткие блоки полезных советов, производственную гимнастику, поданную через эстетику атлетизма, и прогноз погоды, который звучал бы как сводка с фронта созидания, а не как унылое чтение цифр.

Следующий сегмент — «Дневной университет». Владимир передвинул блок карточек на промежуток с десяти до двенадцати.

— Для тех, кто дома, — рассуждал он. — Пенсионеры, домохозяйки, сменные рабочие.

Здесь не должно было быть пустоты. Леманский планировал занять это время образовательными циклами, которые Хильда уже начала разрабатывать: «Тайны микромира», «История великих открытий», «Язык музыки». Он хотел превратить обеденный перерыв страны в интеллектуальную подзарядку. Информация должна была подаваться мягко, как слоеный пирог: семьдесят процентов чистого любопытства и тридцать процентов — нужных смыслов о ценности разума и труда.

Самое сложное начиналось после восемнадцати ноль-ноль. Золотой час. Прайм-тайм, термин, который в этом мире знал только он. Владимир передвинул карточку «Вечерний диалог» в самый центр вечернего блока.

— Семья собирается у экрана, — Леманский прикрыл глаза, представляя типичную московскую или уральскую квартиру. — Они устали. Они хотят тепла, но их мозг всё еще активен.

Сетка вещания под его пальцами превращалась в инструмент тонкой настройки общества. Владимир понимал: если дать человеку только развлечение, он станет управляемым, но глупым. Если дать только идеологию — он станет злым и равнодушным. Идеальный баланс — вот его «философский камень». Сразу после серьезных новостей — телеспектакль или концерт классической музыки. После сложной научной программы — «Кинопанорама» Алины, обучающая видеть красоту кадра.

Владимир взял в руки карточку, которая была его особым секретом: «Международная панорама». Он заложил ее на поздний вечер пятницы. Это было окно в мир, через которое он собирался показывать не только «язвы капитализма», но и эстетику зарубежной архитектуры, моды и технологий. Контраст должен был работать не на ненависть, а на здоровую ревность: «Почему у них это есть, а у нас нет? Давайте сделаем лучше».

— Ты создаешь не расписание, Владимир. Ты создаешь привычку, — раздался тихий голос от двери.

Хильда вошла в кабинет, неся свежий чайник. Она подошла к столу и посмотрела на ватман, испещренный его пометками.

— Это похоже на партитуру симфонии, — заметила она, поправляя очки. — Но хватит ли у нас мощностей, чтобы заполнить эти пустые клетки? Это же тысячи часов контента.

— Мы не будем заполнять их мусором, Хильда, — Владимир поднял взгляд, и в его глазах отразилось мерцание мониторов. — Мы будем использовать повторы, но превратим их в «избранное». Мы будем транслировать театральные постановки в прямом эфире, экономя на производстве, но выигрывая в искренности. Моя сетка — это архитектура времени. Я хочу, чтобы человек знал: в девять вечера он получит порцию правды, а в десять — порцию мечты.

Леманский взял красный карандаш и провел жирную линию через все блоки.

— Мы вводим круглосуточное дежурство. Пока — только в рамках подготовки. Но через год мы должны вещать постоянно. Телевидение не должно спать, потому что страна огромна, и когда в Москве полночь, во Владивостоке уже утро. Мы станем единым пульсом страны.

Хильда коснулась пальцем слота «Вечерний диалог».

— Здесь должна быть я?

— Здесь должна быть истина, Хильда. Поданная через твой голос. Ты — наш интеллектуальный эталон. Рядом с тобой в сетке я поставлю программу о искусстве. Так мы создадим связку: Наука и Культура. Идеология окажется зажатой между ними и будет вынуждена соответствовать их уровню, а не опускать их до своего.

Владимир откинулся на спинку кресла. Его цинизм теперь был направлен на благо: он технично выстраивал ловушку для системы, используя ее же ресурсы для гуманизации общества. Сетка вещания была его плацдармом. Завтра он понесет этот план Шепилову, представив его как «идеальный инструмент контроля над массами». И чиновники подпишут его, не осознавая, что подписали приговор серости и догматизму.

— Иди отдыхать, Хильда, — мягко сказал Владимир. — Завтра мы начнем заполнять эти клетки жизнью.

Когда она ушла, Владимир долго смотрел на чертеж. Он чувствовал себя демиургом, управляющим вниманием миллионов. Послезнание превратило его в архитектора сознания. Сетка была готова. Теперь оставалось наполнить её светом, который невозможно будет погасить простым щелчком рубильника.

Владимир выключил лампу. В темноте кабинета карточки на ватмане казались маленькими светящимися окнами в будущее, которое он только что спроектировал.

Мастерская Алины, расположенная в мансардном этаже старого здания телецентра, была заполнена предрассветным сизым светом. Здесь пахло терпким льняным маслом, свежеструганным деревом и крепким кофе, который Владимир только что принес из буфета. На мольбертах и длинных столах были разложены эскизы будущих заставок, макеты студий и образцы тканей. Владимир медленно прохаживался между ними, и его шаги по деревянному полу звучали мягко, почти вкрадчиво.

Алина стояла у окна, рассматривая на свет тонкую кальку с геометрическим орнаментом. Ее лицо было сосредоточенным, а пальцы, испачканные в графите, безостановочно вертели угольный карандаш.

— Эстетика — это не просто украшение, Аля, — начал Владимир, останавливаясь у макета студии «Кинопанорамы». — Это инструмент форматирования реальности. Наша сетка вещания, которую я расчертил ночью, — это скелет. Твоя задача — нарастить на него плоть, которая будет выглядеть не как казенный костюм, а как высокая мода будущего.

Алина обернулась, и в ее глазах отразился холодный блеск утреннего неба.

— Ты хочешь, чтобы рабочий из Челябинска, придя со смены, смотрел на минимализм и абстрактные формы? Ты ведь понимаешь, Владимир, что это вызовет у них если не отторжение, то глухое недоумение. Они привыкли к плюшу, золоченым багетам и тяжелым портьерам — к тому, что в их понимании означает «богатство» и «культура».

Владимир подошел к жене и взял из ее рук кальку. Он провел пальцем по четким, лаконичным линиям рисунка.

— Именно поэтому мы должны это сделать, — голос Леманского стал жестким. — Плюш и позолота — это эстетика застоя и мещанства. Мы строим общество, которое полетит в космос. В ракете нет места для бархатных штор. Если мы покажем им этот модернизм десять раз как символ успеха, ума и прогресса, на одиннадцатый раз они сами начнут презирать безвкусицу своих коммуналок. Телевидение станет главным диктатором вкуса. Мы введем моду на интеллект через визуальные образы.

Он разложил на столе эскиз межпрограммной заставки: стилизованное изображение антенны на фоне восходящего солнца, выполненное в стиле советского конструктивизма, но с мягкостью линий, доступной только современному взгляду.

— Посмотри сюда, — Владимир указал на пустые пространства в кадре. — Воздух. Нам нужно много воздуха. Зритель должен чувствовать, что экран — это не коробка, а окно в просторный мир. Студия «Кинопанорамы» должна быть решена в светлых тонах, с низкими креслами и скрытым светом. Никаких трибун. Никакого доминирования ведущего над зрителем. Мы приглашаем их к диалогу равных.

Алина вздохнула, присаживаясь на высокий табурет.

— Ты говоришь как демиург, Володя. «Мы приучим их», «мы заставим». Ты уверен, что имеешь на это право? Перекраивать восприятие миллионов людей только потому, что тебе кажется это правильным?

Владимир поставил чашку кофе перед женой и сел напротив. Его взгляд был сухим и ясным.

— У меня есть знание того, что произойдет, если этого не сделать, — ответил он. — Если оставить культуру в руках тех, кто считает эталоном лепнину в метро, мы застрянем в прошлом навсегда. Я хочу внедрить эстетику как инъекцию. Через «Театр на экране», через концерты классической музыки, где фон будет напоминать картины Кандинского или Малевича, но поданные как «достижения инженерной мысли». Мы замаскируем искусство под прогресс.

Он перебрал эскизы костюмов для дикторов. Никаких мешковатых пиджаков. Приталенные силуэты, узкие галстуки, платья с четким кроем.

— Диктор должен стать иконой стиля, — продолжал Владимир. — Каждая женщина в Союзе должна хотеть такую же стрижку, как у нашей ведущей новостей. Каждый мужчина должен подсознательно стремиться к той сдержанной элегантности, которую мы покажем в прайм-тайме. Мы создаем новый тип советского человека — интеллектуального аристократа.

Алина взяла кисть и начала наносить тонкий слой краски на макет.

— Это будет красиво, Владимир. Но это будет и очень холодно. Ты создаешь мир, в котором нет места для несовершенства.

— Несовершенства и так достаточно на улицах, — отрезал Леманский. — Телевидение должно быть идеалом. Храмом, куда заходят, чтобы смыть с себя серую повседневность. Твои декорации — это литургия этого храма.

Он подошел к окну и посмотрел на Шаболовскую башню, возвышавшуюся над крышами.

— Мы начнем с заставки «Вечернего диалога». Я хочу, чтобы там была игра теней и света, как в нуарных фильмах, но с оптимистичным финалом. Чтобы музыка Шостаковича или Прокофьева ложилась на твои визуальные ряды так, будто они всегда были единым целым. Мы приучим их к сложной гармонии.

Алина посмотрела на мужа, и в ее взгляде промелькнула тень страха, смешанного с восхищением.

— Иногда мне кажется, что ты не человек из будущего, а инженер, который собирает огромный часовой механизм. И мы все — только шестеренки в нем.

— Шестеренки не умеют чувствовать красоту, — Владимир улыбнулся и коснулся ее плеча. — А ты умеешь. Поэтому ты здесь.

Он покинул мастерскую, когда солнце уже полностью залило комнату. План визуальной экспансии был утвержден. Владимир шел по коридору, представляя, как через несколько месяцев эти образы ворвутся в каждый дом, бесшумно и неотвратимо меняя вкус нации. Он был циничен в методах, но его цель была выше политики. Он строил мир, где красота и интеллект становились единственной валютой, имеющей значение.

Вторая сцена подошла к концу. Леманский обеспечил содержанию достойную форму. Теперь оставалось прорубить «Окно в мир», используя ресурсы Хильды и Степана.

Секретный технический отдел, расположенный в полуподвальном помещении Шаболовки, напоминал не то пункт радиоперехвата, не то лабораторию алхимиков новой эры. Здесь, за бронированной дверью, гул мощных вентиляторов перекрывал стрекот телетайпов, выплевывающих ленты с новостями Reuters и Associated Press. Владимир вошел в помещение, чувствуя, как сухой, наэлектризованный воздух холодит кожу. В центре зала, окруженная осциллографами и мониторами с зеленоватым свечением, Хильда колдовала над массивным устройством записи — экспериментальным видеомагнитофоном, который Степан притащил из недр какого-то закрытого НИИ.

— Взгляни, Володя, — Степан, чье лицо было измазано машинным маслом, указал на экран. — Мы научились «чистить» сигнал с западных спутников и радиорелейных линий. Картинка из Парижа еще плывет, но Лондон мы уже берем почти чисто.

На мониторе возникли кадры: залитые неоном улицы Пикадилли, обтекаемые силуэты новых «Ягуаров» и люди, чьи движения казались непривычно раскованными. Это было «Окно в мир», которое Леманский планировал распахнуть перед советским зрителем — не для того, чтобы ослепить его блеском капитализма, а чтобы привить вкус к глобальному прогрессу.

— «Международная панорама», — произнес Владимир, пробуя название на вкус. — Хильда, нам нужно не просто показывать хронику. Нам нужно создать контекст. Мы будем транслировать их технологические выставки, их архитектурные конкурсы, их моду. Но подавать это будем под соусом «изучения опыта для ускорения нашего развития».

Хильда выпрямилась, поправляя съехавшие на кончик носа очки. Ее взгляд был аналитическим, лишенным эмоций.

— Ты предлагаешь опасный контраст, Владимир. Если мы покажем их бытовую технику и дизайн автомобилей без должной идеологической «упаковки», наш зритель почувствует себя обделенным. Это породит не соревнование, а глухое недовольство качеством отечественного ширпотреба.

— Именно этого я и добиваюсь, — Леманский подошел к телетайпу, пропуская ленту сквозь пальцы. — Недовольство — лучший стимул для реформ. Когда директор завода в Горьком увидит в прайм-тайме, какие машины делают в Детройте, он не сможет больше оправдывать свой брак «трудностями послевоенного восстановления». Мы создадим общественное давление через экран. Мы покажем Запад не как врага, а как высокую планку, которую мы обязаны перепрыгнуть.

Степан хмыкнул, вытирая руки ветошью.

— Ты хочешь использовать их картинку как кнут для наших бюрократов? Смело. Но Шепилов потребует «загнивания». Где мы возьмем кадры трущоб и забастовок, если ты заставляешь меня ловить только блеск и хром?

— Мы дадим им забастовки, Степа, — Владимир цинично усмехнулся. — Но мы покажем рабочих в Лионе, которые бастуют в чистых комбинезонах и ездят на демонстрации на собственных мотороллерах. Зритель сам сделает выводы. Наша задача — расширить горизонт. Мы внедрим рубрику «Зарубежные патенты» внутри «Формулы жизни». Будем разбирать их открытия, заставляя наших ученых двигаться быстрее.

Хильда подошла к столу, на котором лежали бобины с широкой магнитной лентой.

— Технически мы готовы. Мы можем перехватывать их передачи и монтировать их так, что закадровый голос будет направлять мысль зрителя в нужное нам русло. Но мне нужны люди, знающие языки и не боящиеся того, что они увидят.

— Я подберу штат из МГИМО и Иняза, — отрезал Леманский. — Это будут молодые ребята, для которых мир — не карта с флажками, а живой организм. Мы станем первыми, кто покажет Евровидение — как пример «массовой культуры, которую нужно изучать, чтобы противопоставить ей наше искусство».

Владимир подошел к монитору, на котором застыл кадр с современной парижской виллой: стекло, бетон, много света.

— Посмотри, Хильда. Алина хочет перенести эту чистоту линий в наши студии. Если мы объединим визуальный ряд «оттуда» с нашим интеллектуальным наполнением «здесь», мы создадим продукт, который нельзя будет выключить. Мы превратим Шаболовку в главный информационный хаб Евразии.

Степан включил воспроизведение. На экране замелькали кадры скоростных поездов, пронзающих Альпы.

— Нам потребуются мощные передатчики, чтобы транслировать это на всю страну без потери качества, — заметил оператор. — Иначе вся твоя «эстетика прогресса» превратится в кашу из помех.

— Деньги будут, — Владимир посмотрел на своих друзей. — Завтра я иду в Кремль. Я объясню им, что «Международная панорама» — это наше главное оружие в холодной войне. Они думают, что это будет оружие нападения, а я сделаю его инструментом просвещения. Мы научим людей сравнивать. А человек, который умеет сравнивать, — это человек, которого труднее обмануть.

Хильда посмотрела на Владимира с тихим восхищением, смешанным с тревогой.

— Ты строишь очень сложную конструкцию, Владимир. Ты уверен, что сможешь удержать равновесие, когда оба мира начнут проникать друг в друга через твой экран?

— Равновесие удерживает тот, кто контролирует точку обзора, — Леманский коснулся экрана пальцем. — А точка обзора находится здесь, в этом подвале.

Третья сцена завершилась гулом оживающей аппаратуры. Владимир покинул отдел, чувствуя, как пазл великой сетки вещания заполняется самым опасным и манящим компонентом — реальностью большого мира. Он прорубил окно, и теперь оставалось лишь научить страну правильно в него смотреть.

Аппаратная Второй студии напоминала операционную перед сложнейшим вмешательством. Воздух был пересушен кондиционерами, в темноте ярко светились экраны контрольных мониторов, а Владимир Игоревич сидел перед пультом, вслушиваясь в ритм дыхания съемочной площадки через наушники. Сегодня он тестировал не технику и не декорации, а саму человеческую природу — «эффект присутствия», концепцию, которая должна была превратить диктора из государственного громкоговорителя в близкого друга каждой советской семьи.

За стеклом, в сиянии софитов, сидела молодая женщина — новый диктор, отобранная Леманским из сотен претенденток. У нее не было классической монументальной красоты актрис тридцатых годов; ее лицо обладало подвижностью, теплотой и тем, что Владимир называл «пробивающей силой взгляда».

— Камера два, возьми крупный план. Еще ближе, — скомандовал Владимир. — Степан, мне нужны ее зрачки. Зритель должен видеть, как она сопереживает тексту.

Степан, плавно ведя камеру на своей модернизированной тележке, сократил дистанцию до критической. На мониторе лицо женщины заняло всё пространство. Были видны мельчайшие нюансы мимики, легкое подрагивание ресниц.

— Теперь слушай меня внимательно, — Владимир нажал кнопку внутренней связи, и его голос зазвучал прямо в ухе диктора. — Перестань читать «на страну». Забудь о миллионах. Представь, что перед тобой сидит один человек. Он пришел с завода, он устал, у него на кухне кипит чайник. Ты не рапортуешь ему — ты делишься с ним новостью. Посмотри прямо в объектив. Это не линза, это его глаза.

Диктор заметно напряглась, но, поймав спокойный, гипнотический взгляд Леманского через стекло, вдруг расслабилась. Она чуть наклонилась вперед, сокращая дистанцию, которую десятилетиями выстраивал официальный официоз.

— Добрый вечер, — произнесла она, и ее голос лишился металлических ноток. — Сегодня в Москве выпал первый снег. Казалось бы, обычное дело, но посмотрите, как преобразились наши бульвары…

Владимир в аппаратной едва заметно улыбнулся. Это была магия. Психология парасоциальных отношений, о которой он знал из своего будущего, начала работать в 1954-м. Ведущая не вещала — она входила в дом.

— Видишь, Степа? — шепнул Владимир оператору. — Мы меняем дистанцию власти. Мы делаем ее человечной. Если человек полюбит этого диктора, он примет от нее любую информацию — и о физике Хильды, и о международной панораме. Мы создаем кумиров, чей авторитет будет базироваться не на партийном билете, а на личной симпатии.

Хильда, стоявшая за спиной Владимира, внимательно наблюдала за приборами уровня звука и частотой сигнала.

— Ты создаешь опасную иллюзию близости, Владимир, — негромко заметила она. — Это инструмент колоссальной силы. Люди беззащитны перед тем, кому они симпатизируют. Ты уверен, что наши ведущие справятся с этим бременем? Быть «родным человеком» для всей страны — это тяжелая ноша.

— Мы отберем лучших, Хильда. Тех, у кого есть внутренний стержень, — ответил Владимир, не отрывая взгляда от монитора. — Но посмотри на свет. Степан, убери этот жесткий ореол над головой. Сделай свет мягким, «домашним». Пусть тени будут теплыми. Нам нужно ощущение уютной лампы, а не допроса в кабинете.

Степан подкрутил шторки осветительного прибора. Картинка на экране смягчилась, приобрела глубину и какую-то почти осязаемую бархатистость. Это было телевидение, которого еще не существовало в мире — симбиоз высокого киноискусства и интимности частного разговора.

— А теперь — тест на сопричастность, — Владимир снова нажал кнопку связи. — Расскажи о новой школе, но не читай цифры из отчета. Расскажи, какого цвета там парты. Вспомни запах свежей краски. Ошибись в слове, улыбнись, исправься. Будь живой.

Диктор запнулась на названии улицы, на мгновение смутилась, искренне улыбнулась и продолжила. В этот момент она стала абсолютно, безусловно настоящей.

— Гениально, — выдохнул Сазонов, вошедший в аппаратную. — Владимир Игоревич, это же… это же переворот. Нас за такое по головке не погладят. Скажут — «несерьезно», «не по-советски».

— Погладят, Алексей. Потому что они сами влюбятся в это, — Владимир встал, выключая пульт. — Все хотят, чтобы с ними говорили как с людьми. Мы даем им это дефицитное чувство. Завтра мы запишем пробный выпуск с Хильдой в таком же ключе. Наука должна перестать быть «гранитом», она должна стать темой для вечерней беседы.

Владимир вышел из аппаратной в студию. Диктор сидела в кресле, переводя дух. Она выглядела опустошенной, но в ее глазах светилось понимание того, что она только что соприкоснулась с чем-то великим.

— Вы молодец, — Владимир подошел к ней и пожал руку. — Вы только что стали первым человеком в этой стране, который заговорил с народом без трибуны. Завтра продолжим. Нам нужно отточить каждый жест, каждый взгляд. Мы строим доверие, а это самая хрупкая вещь в мире.

Четвертая сцена завершилась тихим шелестом остывающих ламп. Леманский чувствовал, как фундамент его империи становится не просто техническим, а психологическим. Он создал «эффект присутствия» — оружие, которое сделает его сетку вещания абсолютной властью над умами. Теперь оставалось лишь получить последнюю подпись в Кремле, представив это чудо как высшую форму социалистического воспитания.

Кремлевский кабинет Шепилова утопал в торжественной тишине, которую не осмеливался нарушить даже далекий гул московских улиц. Высокие окна, зашторенные тяжелым бордовым бархатом, отсекали город, оставляя лишь пространство большой политики. Дмитрий Трофимович сидел за монументальным столом, освещенный лишь настольной лампой с зеленым стеклянным плафоном. Перед ним лежал «План развития вещания на 1954–1955 годы» — плод бессонных ночей Владимира и его команды.

Леманский сидел напротив, сохраняя безупречную выправку. Владимир не суетился, не пытался заполнить паузу лишними словами. Он знал: Шепилов — интеллектуал, который ценит структуру и логику выше лозунгов.

— Вы предлагаете революцию, Владимир Игоревич, — Шепилов наконец поднял глаза от ватмана, на котором была расчерчена сетка вещания. — Круглосуточное присутствие государства в частной жизни. «Бодрое утро», «Дневной университет»… Это амбициозно. Но вы понимаете, что такая плотность информации требует колоссального контроля?

Владимир слегка наклонился вперед. Его голос звучал ровно, с той долей уверенности, которая лишает собеседника желания спорить.

— Дмитрий Трофимович, контроль бывает разным. Можно выставить часового у каждого подъезда, а можно сделать так, чтобы человек сам хотел возвращаться домой к восьми часам вечера, потому что в это время с ним будут говорить о важном. Моя сетка — это не просто расписание программ. Это ритмическая организация жизни советского человека. Мы даем ему ощущение стабильности и сопричастности к великим делам.

Шепилов провел пальцем по строке «Международная панорама».

— А это? Окно на Запад? Не боитесь, что сквозняк выдует все наши идеалы?

— Напротив, — Владимир цинично усмехнулся. — Если мы сами покажем им Запад, мы сможем расставить правильные акценты. Если они увидят парижские улицы в нашем эфире, им не нужно будет ловить «вражьи голоса» через помехи. Мы станем единственным источником истины. Мы возглавим это любопытство и направим его в русло созидания. Наш зритель увидит технологичный мир и захочет сделать свой мир еще лучше. Это мобилизация через эстетику.

Шепилов встал и подошел к окну, отодвинув край портьеры. Вид на Спасскую башню всегда настраивал на масштабные размышления.

— Никита Сергеевич любит смелые идеи. Он хочет, чтобы мы догнали и перегнали. Ваша сетка… она выглядит как витрина. Если мы запустим это, назад пути не будет. Телевидение станет наркотиком для масс.

— Телевидение станет учителем, — поправил Владимир. — Посмотрите на блок «Наука и культура». Мы зажимаем идеологию между классической музыкой и открытиями Хильды. Мы поднимаем планку дискуссии так высоко, что любой дешевый демагог будет выглядеть на экране нелепо. Мы создаем интеллектуальную элиту, преданную прогрессу. И эта элита будет обязана своим рождением именно вам и вашей поддержке этого плана.

Это был точный удар. Шепилов, метивший в главные идеологи страны, нуждался в мощном инструменте, который выделил бы его на фоне партийных ретроградов. План Леманского давал ему этот инструмент — современный, блестящий, почти магический.

Дмитрий Трофимович вернулся к столу, взял массивную ручку с золотым пером и занес ее над документом. Владимир видел, как в этот момент меняется история.

— Вы чертовски убедительны, Леманский. Иногда мне кажется, что вы видите будущее яснее, чем мы все вместе взятые.

— Я просто умею считать вероятность успеха, — скромно ответил Владимир.

Шепилов размашисто подписал документ. Мокрая чернильная подпись на мгновение блеснула в свете лампы, прежде чем впитаться в бумагу. Это была подпись императора под указом о создании новой реальности.

— Работайте. С завтрашнего дня Шаболовка получает статус объекта первоочередного снабжения. Строительство новых корпусов и башни в Останкино я представлю на Политбюро как личную инициативу. Но помните: если этот «пульс страны», о котором вы говорите, даст сбой… виноватых искать не будут. Будут искать преемников.

— Сбоев не будет, — Владимир поднялся, принимая папку. — Пульс будет ровным и мощным.

Владимир вышел из Кремля через Спасскую башню. Красная площадь была пустынна и величественна в предрассветных сумерках. Леманский шел по брусчатке, чувствуя, как холодный ветер обдувает лицо. План был утвержден. Сетка вещания, спроектированная в тишине кабинета, теперь стала законом.

Он остановился у Лобного места и посмотрел на небо. Где-то там, за облаками, уже рождались сигналы его будущих передач. Владимир чувствовал себя демиургом, который только что подчинил себе время целой нации. Он больше не был просто попаданцем — он стал архитектором сознания миллионов. Теперь он управлял не только кадрами и светом, но и вниманием, мечтами и мыслями огромной страны.

— Теперь начнем по-настоящему, — прошептал он в пустоту площади.

Встреча завершилась триумфом. Сетка была легализована. Владимир Леманский вышел на оперативный простор, где телевидение становилось главной силой империи. Он захватил время. Теперь наступало время строить башню, которая закрепит этот сигнал навсегда.