Режиссер из 45г IV

Глава 17

Ближняя дача в Кунцево, окруженная тройным кольцом охраны и вековыми елями, даже спустя годы после смерти Хозяина сохраняла ауру языческого капища. Тишина здесь была густой, осязаемой, пропитанной запахом старого паркета, воска и невыветриваемого страха. В кабинете с зелеными лампами, где еще недавно решались судьбы мира, теперь сидел Михаил Андреевич — человек в сером футляре, главный идеолог партии, прозванный «серым кардиналом». Сухая, аскетичная фигура казалась тенью, отброшенной прошлой эпохой на стены настоящего.

Владимир Игоревич вошел в кабинет не как проситель, а как партнер, несущий в руках будущее. Леманский положил на массивный дубовый стол не привычную папку с докладами, а огромный, свернутый в трубку рулон ватмана и тяжелый кофр с эскизами. Звук удара бумаги о дерево прозвучал в тишине вызывающе громко.

— Идеология требует обновления, Михаил Андреевич, — начал Архитектор без предисловий. — Газетные передовицы выцветают. Лозунги стираются из памяти через минуту после прочтения. Народу тесно в настоящем. Нации нужен миф. Великая легенда о том, кто такие эти люди, живущие на одной шестой части суши.

Идеолог поправил очки в тонкой оправе. Взгляд серых, немигающих глаз скользнул по гостю с холодным вниманием.

— У партии есть миф. Миф о Революции. О Гражданской войне. Разве этого недостаточно?

— Революция — это раскол, — жестко парировал Владимир. — Революция делит людей на красных и белых. Требуется история, которая объединит. История, уходящая корнями глубже семнадцатого года. История о том, как ковался стальной хребет империи.

Леманский развернул ватман. Бумага прижала собой стопки партийных директив. На белом поле углем и сангиной были набросаны не графики и схемы, а мрачные, пугающие своей реалистичностью образы. Бескрайняя, давящая тайга. Струги, пробивающиеся сквозь ледяные торосы. Лица казаков, изрезанные шрамами и ветрами, — лица не плакатных героев, а пиратов, конкистадоров, людей, перешагнувших через страх.

— Проект «Сибириада». Рабочее название — «Ермак», — Владимир ткнул пальцем в центральную фигуру эскиза. — Это не лубочная сказка. Это эпос. Жестокий, кровавый, честный. Американцы создали вестерн — миф о покорении Запада одиночками с кольтами. Останкино создаст истерн — миф о покорении Востока братством.

Михаил Андреевич склонился над рисунками. Тонкие пальцы коснулись изображения битвы. Художник не пожалел черной краски. Грязь, кровь, смешанная со снегом, звериный оскал войны.

— Слишком мрачно, — сухо заметил Идеолог. — Где руководящая роль… где светлое начало? Ермак здесь похож на разбойника, а не на освободителя. Советское искусство должно воспитывать, а не пугать.

— Ермак и был разбойником, — ответил Леманский, глядя прямо в линзы очков собеседника. — Но разбойник стал государственником. В этом соль. Люди устали от картонных праведников. Люди хотят видеть живую страсть. Чтобы поверить в величие страны, зритель должен увидеть цену этого величия. Не парад на Красной площади, а смертельную схватку в ледяной воде Иртыша.

Владимир Игоревич достал из кофра следующий лист. Это была карта походов, стилизованная под старинный пергамент. Стрелки ударов напоминали вскрытые вены.

— Предлагается снять не просто фильм. Предлагается снять национальную Библию в картинках. Десять серий. Бюджет, превышающий «Войну и мир» Бондарчука. Массовка — десять тысяч солдат. Настоящие крепости, которые будут сожжены в кадре. Никакой фанеры. Если по сценарию зима — группа едет на Северный Урал и мерзнет по-настоящему. Зритель должен кожей чувствовать холод тайги.

Суслов откинулся в кресле. В глазах «серого кардинала» промелькнуло сомнение, смешанное с невольным уважением к масштабу замысла. Партийный функционер привык мыслить категориями съездов и пятилеток, но Леманский предлагал мыслить веками.

— Американцы имеют Джона Уэйна, — продолжал давить Архитектор. — У американцев есть фронтир. У нас есть Сибирь. Это наш фронтир. Это место, где плавились нации, превращаясь в единый сплав. Русский, татарин, немец, поляк — в отряде Ермака не было национальностей. Была общая судьба. Этот сериал станет скрепой, которая удержит Союз крепче любых танков. Узбек в Ташкенте будет смотреть на снега Сибири и думать: «Это моя история. Это моя земля».

Идеолог снял очки и начал протирать стекла кусочком замши. Жест выдавал глубокую работу мысли. В кабинете Сталина, где каждая вещь помнила запах табака «Герцеговина Флор», решался вопрос не искусства, а большой политики.

— Партии там нет, — тихо произнес Михаил Андреевич. — В шестнадцатом веке не было райкомов.

— Партии не было. Был Дух, — Владимир понизил голос до шепота, звучащего как молитва. — Была несгибаемая воля. Разве не на этой воле стоит партия сегодня? Мы покажем фундамент. Мы покажем корни того дерева, которое выросло в семнадцатом году.

Леманский подошел к окну, за которым чернел ночной лес.

— Дайте ресурсы, Михаил Андреевич. Дайте армию. Дайте право на жестокость в кадре. И Останкино подарит стране героев, которых мальчишки будут клеить над кроватью вместо Гагарина. Мы перепишем код нации. Мы заменим страх гордостью.

В тишине кабинета громко тикали напольные часы. Маятник отсчитывал секунды, отделяющие старую, осторожную идеологию от новой — агрессивной, визуальной, имперской. Суслов надел очки. Мир снова обрел четкость в глазах хозяина кабинета.

— Жестокость должна быть оправдана целью, — наконец произнес Идеолог, и в голосе прозвучали металлические нотки. — Если кровь на экране работает на сплочение — пусть льется.

Рука Михаила Андреевича легла на эскиз с изображением Ермака.

— Карт-бланш. Госплан выделит средства по закрытой статье «Оборона». Армия обеспечит поддержку. Но, Владимир Игоревич… — взгляд Суслова стал острым, как бритва. — Если получится просто вестерн с драками, а не «хребет нации» — спрос будет не как с режиссера. Спрос будет как с врага народа.

— Получится Легенда, — ответил Леманский, сворачивая ватман. — А легенды живут вечно.

Владимир покинул дачу, чувствуя, как ночной воздух холодит разгоряченное лицо. В руках Архитектора был мандат на сотворение прошлого. Теперь предстояло самое сложное — превратить бумажные эскизы в грязь, пот и огонь. Идеологическая машина дала добро на создание советской «Игры Престолов», и колеса этой машины уже начали вращаться, перемалывая лес, людей и бюджеты ради великой иллюзии. Первая схватка завершилась подписанием контракта с вечностью в тени сталинских елей.

Берег реки Чусовой, скованный предрассветным туманом и первыми заморозками, напоминал не съемочную площадку, а зону развертывания крупной войсковой операции. Тайга, веками хранившая молчание, теперь содрогалась от рева дизельных двигателей. Тяжелые армейские тягачи КрАЗ, урча и выбрасывая клубы сизого дыма, месили густую, жирную грязь, подвозя к воде гигантские стволы сибирской лиственницы. Воздух был пропитан запахом свежей стружки, солярки, конского пота и дешевого табака.

Владимир Игоревич наблюдал за происходящим с высокого скалистого уступа. Ветер, летящий с уральских хребтов, пытался сбить с ног, трепал полы плаща, но Архитектор стоял неподвижно, подобно генералу перед решающей битвой. Внизу, в долине, кипела работа, масштаб которой не снился ни «Мосфильму», ни Голливуду.

Здесь не было фанеры. Здесь отсутствовал папье-маше. Инженерно-саперный батальон Уральского военного округа, переброшенный сюда личным приказом Министра обороны, возводил настоящий острог шестнадцатого века. Стены крепости поднимались из цельных бревен в два обхвата. Частокол, заостренный топорами, глядел в небо хищным оскалом. Смотровые башни, срубленные по чертежам из архивов Разрядного приказа, скрипели на ветру, утверждая власть человека над дикой природой.

К Леманскому, тяжело дыша и оскальзываясь на мокрой траве, поднялся командир саперного батальона. Полковник вытер грязное лицо рукавом бушлата.

— Товарищ Леманский, частокол по периметру замкнут. Ворота навешены. Башни готовы. Но позвольте спросить… — офицер замялся, глядя на монументальное сооружение внизу. — Согласно смете, этот острог будет сожжен дотла через три дня съемок. Жалко труда. Лес строевой, первосортный. Может, пиротехнику использовать? Дымовые шашки?

— Острог должен сгореть по-настоящему, полковник, — ответ прозвучал жестко, не терпя возражений. — Камера видит фальшь. Зритель должен увидеть, как трещит дерево, как плавится смола, как рушатся перекрытия под весом огня. Нужна правда уничтожения. Только тогда зритель поверит в правду созидания.

Владимир Игоревич отвернулся от реки, переводя взгляд на полевой лагерь. Там, среди сотен брезентовых палаток, происходило превращение современной советской армии в войско Ермака Тимофеевича. Десять тысяч солдат срочной службы меняли привычные гимнастерки и кирзовые сапоги на суконные кафтаны, овчинные тулупы и кованые сапоги.

Логистика процесса потрясала. Интенданты раздавали не бутафорское оружие, а тяжелые, выкованные на уральских заводах бердыши и пищали. Кольчуги, сплетенные из стальных колец, давили на плечи бойцов реальным весом в шестнадцать килограммов. Солдаты, привыкшие к автоматам Калашникова, с удивлением и суеверным страхом брали в руки тяжелые фитильные ружья. Лица парней — узбеков, русских, украинцев, казахов — менялись. Под весом исторического костюма исчезала советская унификация. Проступала архаичная, звериная стать воинов прошлого.

В центре лагеря, у огромного костра, сидела группа странных людей в шкурах, увешанных бубенцами и костяными амулетами. Леманский потребовал доставить настоящих шаманов из Якутии и Ханты-Мансийского округа. Никаких актеров ТЮЗа. Никаких ряженых. Духи тайги должны были быть настоящими. Консультанты из Академии наук хватались за головы, называя это мракобесием, но Владимир был непреклонен. Мистика Сибири не терпит подделок.

Шаман бил в бубен. Глухой, утробный ритм разносился над рекой, смешиваясь со стуком топоров. Лошади — специально отобранные низкорослые монгольские породы — тревожно ржали, чувствуя присутствие неведомой силы. Атмосфера на площадке сгущалась. Это было уже не кинопроизводство. Это было ритуальное действие, вызов теней предков.

Над ущельем, соединяя два берега реки, натянулись тонкие, едва заметные стальные тросы. Это была гордость технического отдела Останкино — система «Стрела», прообраз будущих «скайкамов». Тяжелая широкоформатная камера, подвешенная на блоках, могла летать над полем битвы, спускаясь к самой воде и взмывая к вершинам елей.

Операторы, привыкшие работать со штативов, смотрели на летающего монстра с ужасом.

— Камера должна быть не наблюдателем, а духом, — наставлял Леманский главного оператора, дрожащего от холода и напряжения. — Аппарат должен лететь вместе со стрелой. Падать вместе с убитым. Плыть по течению. Статика мертва. Динамика — это жизнь.

Владимир спустился с холма, направляясь к массовке. Грязь чавкала под сапогами. Архитектор шел сквозь строй «казаков» и «воинов Кучума». Запахи здесь были густыми, тяжелыми: мокрая шерсть, немытые тела, деготь, железо. Никаких духов, никакой косметики. Гримеры наносили на лица актеров не пудру, а специальный состав, имитирующий обветренную, грубую кожу, шрамы, следы оспы и обморожений.

К Леманскому подвели коня. Жеребец храпел, кося лиловым глазом. Владимир похлопал животное по шее.

— Мотор! — команда, усиленная мегафонами, прокатилась по долине, отражаясь от скал. — Приготовиться к репетиции штурма!

Десять тысяч человек пришли в движение. Земля дрогнула. Это не было похоже на театральную постановку. Это выглядело как пробуждение тектонической силы. Лязг металла, крики командиров, ржание коней слились в единый гул. Острог на берегу ждал своей участи. Войско готовилось умирать и убивать понарошку, но с полной отдачей сил.

Владимир Игоревич чувствовал, как внутри поднимается волна темного, пьянящего восторга. Это была власть иного порядка. Не над эфиром, а над реальностью. Здесь, в уральской глуши, создавался мир, который станет реальнее учебников истории. Кровь, пот и холод этих солдат, запечатленные на пленку, превратятся в золотой фонд нации.

Взгляд Архитектора упал на монитор видеоконтроля, установленный в палатке режиссера. На черно-белом экране маленькая фигурка шамана била в бубен, а за спиной старика поднималась стена крепости и лес пик. Картинка дышала мощью. Энергия, затраченная на этот гигантский спектакль, уже начала прожигать пленку, обещая стать бессмертием.

Ветер с реки усилился, неся первые снежинки. Зима вступала в права, как и было задумано по сценарию. Природа сама подыгрывала Леманскому, обеспечивая идеальные декорации для рождения Легенды.

Шатёр атамана, раскинутый на продуваемом всеми ветрами холме, напоминал логово зверя, а не ставку полководца. Тяжелые полотнища грубой парусины, пропитанные воском и дегтем, содрогались под ударами уральского ветра, издавая звуки, похожие на хлопки пушечных выстрелов. Внутри чадила жаровня с углями, бросая багровые отсветы на развешанные по стенам кольчуги, волчьи шкуры и иконы в потемневших окладах. Воздух здесь был спертым, горячим, пахнущим дымом, потом и дешевым алкоголем.

В центре, под прицелом камеры, стоял исполнитель главной роли. Актер — молодой, широкоплечий сибиряк с тяжелой челюстью — пытался изобразить государственную мудрость. Артист картинно опирался на эфес сабли, глядя вдаль, поверх голов воображаемого войска.

— Братцы! — голос звучал раскатисто, с бархатными, театральными модуляциями. — Мы несем свет в эти темные земли! Царь-батюшка ждет от нас подвига! Послужим же Отечеству верой и правдой!

Владимир Игоревич, сидевший в тени у входа, поморщился. Пальцы с хрустом сжали пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Фальшь резала уши хуже скрежета металла по стеклу. Перед объективом стоял не разбойник, приговоренный к плахе, а секретарь райкома в историческом костюме, читающий доклад о надоях.

— Стоп! — команда прозвучала тихо, но съемка мгновенно прекратилась. — Выключить мотор.

Леманский вышел в круг света. Плащ Архитектора был забрызган грязью, лицо осунулось от бессонницы, но глаза горели холодным, неприятным огнем. Владимир подошел к актеру вплотную, нарушая личное пространство.

— Не верю, — вердикт упал тяжелым камнем. — Это не Ермак. Это пионервожатый. Зрителю предлагается поверить, что за этим человеком в ледяной ад пошли тысячи головорезов? За таким пойдут только на субботник.

Актер растерянно опустил саблю.

— Но в сценарии написано про величие миссии… Консультанты из ЦК говорили про освободительный характер похода…

— Плевать на консультантов, — Владимир Игоревич грубо схватил артиста за ворот дорогим собольим тулупом. — Ермак Тимофеевич — не святой. Ермак — пират. Убийца. Человек, у которого за спиной — царская петля и плаха, а впереди — стрелы Кучума и ледяная бездна. Выбор прост: или сдохнуть на дыбе в Москве, или сдохнуть свободным в Сибири. Где отчаяние? Где звериная злоба? Где страх, превращенный в ярость?

Леманский дернул ворот, разрывая верхнюю пуговицу. Ткань затрещала.

— Расстегнуть. Снять шапку. Волосы должны быть сальными, спутанными. Лицо — в саже. Это не парад. Это бегство в неизвестность.

Владимир подошел к жаровне, зачерпнул горсть остывшей золы и, не давая опомниться, мазнул грязной ладонью по лицу актера. Черные полосы перечеркнули высокий лоб и щеки.

— Вот теперь появляется фактура. Взгляд. Убрать этот комсомольский задор. Нужен взгляд волка, загнанного в угол. Взгляд человека, который уже умер внутри и потому ничего не боится. Конкистадор. Кортес в снегах. Понятна задача?

Артист тяжело задышал. Унижение и злость на режиссера сделали свое дело. В глазах появился недобрый, колючий блеск. Челюсти сжались, играя желваками.

— Дайте текст, — прохрипел сибиряк. — Тот, новый.

Леманский протянул смятый лист бумаги, исписанный карандашом. Текст был переписан за пять минут до начала смены. Никакого пафоса. Никаких слов о Родине. Только голая, страшная правда.

— Читать не как речь. Читать как приговор. Себе и войску.

Актер пробежал глазами по строкам. Плечи ссутулились. Фигура налилась тяжестью. Человек в центре шатра изменился. Исчез артист. Появился атаман.

— Мотор! — крикнул Владимир, отступая в тень.

Камера зажужжала. Ермак медленно поднял голову. Взгляд из-под нависших бровей был страшен.

— Дороги назад нет, — голос звучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Там, за Камнем, нас ждут только волки да смерть. Царь нас проклял. Бог нас забыл. Черт нам не брат.

Атаман сделал шаг к камере, глядя прямо в объектив, словно заглядывая в душу каждому зрителю.

— Мы пойдем в ночь. Мы будем жрать кору и пить кровь, чтоб не замерзнуть. Многие лягут в снег. Но тот, кто дойдет… тот, кто выживет… тот станет вечным. Мы возьмем эту землю не для царя. Мы возьмем Сибирь, потому что нам больше некуда идти.

Пауза повисла в шатре, плотная, звенящая. Слышно было только треск углей и вой ветра.

— Кто со мной — тот в петлю не полезет. А кто струсит — того сам пришибу.

Актер выхватил нож и с силой вонзил лезвие в деревянный столб, поддерживающий свод шатра. Клинок вошел по рукоять, вибрируя со звоном.

За пологом шатра, где в ожидании массовки мерзли солдаты срочной службы, воцарилась тишина. Десять тысяч человек, слышавшие этот монолог через усилители, перестали курить и переминаться с ноги на ногу. Слова, лишенные лживой позолоты, ударили в самую суть. В этих словах была правда мужского братства перед лицом гибели. Солдаты, одетые в кафтаны, вдруг почувствовали себя не статистами, а частью того самого обреченного, но великого отряда.

Владимир Игоревич смотрел на монитор. Картинка была темной, контрастной, пугающей. Лицо Ермака, перемазанное сажей, с горящими глазами фанатика, гипнотизировало. Это был антигерой, которого полюбит нация. Не добрый дедушка из учебника, а жестокий, сильный вожак, способный переломить хребет истории.

— Снято, — выдохнул Леманский. — Оставить этот дубль.

Актер стоял, тяжело дыша, не в силах выйти из образа. Рука все еще сжимала рукоять ножа. Владимир подошел и молча положил руку на плечо «атамана».

— Сегодня родилась легенда, — тихо произнес Архитектор. — Завтра этот взгляд будет сниться всей стране.

Снаружи, в лагере, послышался гул одобрения. Солдаты, нарушая дисциплину, начали бить древками пик о мерзлую землю. Глухой ритм ударов слился с сердцебиением ночи. Ермак был принят войском. Иллюзия стала плотью. Смена завершилась рождением нового идола — мрачного, опасного, но бесконечно притягательного в своей дикой силе.

Свинцовые воды Иртыша, уже подернутые у берегов тонкой, хрусткой коркой первого льда, катили тяжелые волны мимо места, назначенного судьбой стать точкой сшивки двух цивилизаций. Низкое, серое небо нависало над рекой, грозясь вот-вот обрушить на землю снежную бурю. На глинистом берегу, изрытом тысячами сапог и копыт, замерли две людские лавины. Десять тысяч человек, облаченных в железо и меха, ждали сигнала не к киносъемке, а к настоящей, яростной схватке.

Владимир Игоревич стоял по пояс в ледяной воде, одетый в прорезиненный рыбацкий костюм поверх теплого бушлата. Холод пробирал до костей, сводил мышцы судорогой, но Архитектор не чувствовал боли. Взгляд был прикован к монитору портативного визира, укрытого от брызг пластиковым кожухом. Сегодня снималась кульминация. Битва, которая должна была объяснить нации смысл слова «Империя».

— Приготовиться к сшибке! — голос, усиленный мегафонами, разнесся над рекой, перекрывая шум ветра. — Пиротехники, готовность номер один! Камера «Стрела» — на исходную!

Над полем, натянутая на стальных тросах, зависла хищная тень главной камеры. Аппарат напоминал коршуна, высматривающего добычу. Оператор, управлявший полетом с пульта на берегу, ждал команды спустить механическую птицу в самый центр мясорубки.

Леманский поднял руку с зажатой ракетницей. Зеленый шар с шипением рванул в свинцовое небо, оставляя за собой дымный хвост.

Земля дрогнула.

Две стены — казачья, ощетинившаяся пиками и стволами пищалей, и татарская, сверкающая кривыми саблями — ринулись навстречу друг другу. Рев десяти тысяч глоток ударил по перепонкам физической волной. Это был не актерский крик. Это был утробный, звериный вой, рождающийся в момент, когда инстинкт самосохранения отключается, уступая место инстинкту убийства.

Столкновение произошло с тошнотворным звуком удара мяса о железо. Первые ряды были сметены, втоптаны в вязкую, чавкающую глину. Строй рассыпался. Начался хаос.

— Камеру вниз! — заорал Владимир в рацию. — В самую гущу! Мне нужно видеть глаза!

«Стрела» камнем рухнула с небес, проносясь в сантиметрах от голов сражающихся. Объектив фиксировал страшные детали. Здесь не было красивого фехтования, принятого в историческом кино. Здесь царила грубая, неэстетичная смерть. Удар прикладом в лицо, хруст выбитых зубов, удушающий захват, свалка, где люди катались в грязи, пытаясь выдавить противнику глаза.

Владимир требовал «мяса», и массовка, разгоряченная боем, давала требуемое. Солдаты, забыв, что в руках бутафория (хотя многие бердыши были пугающе тяжелыми), лупили друг друга с остервенением. Адреналин стирал грань между игрой и реальностью.

Вдоль береговой линии прогремели взрывы. Пиротехники не жалели зарядов. Столбы земли, смешанной с водой и огнем, взметнулись в воздух, осыпая сражающихся черным дождем. Деревянные струги, причаленные к берегу, вспыхнули, как спички, политые напалмом. Жар огня смешался с ледяным дыханием реки.

— Рапид! — скомандовал Леманский. — Включить сверхскоростную съемку!

Камеры перешли в режим замедленного времени. Теперь на пленке каждое мгновение растягивалось, превращаясь в жуткую, завораживающую картину. Капли крови, вылетающие из разбитого носа, висели в воздухе рубиновыми бусинами. Искаженное криком лицо казака застыло в маске античной трагедии. Падение всадника вместе с лошадью в воду превратилось в балет смерти. Брызги разлетались, сверкая как бриллианты, вокруг тонущих тел.

Леманский видел в этом не насилие, а алхимию. В грязи и крови Иртыша происходила плавка. Русские и татары, убивая друг друга, становились единым целым с этой землей. Вражда сплавляла народы крепче дружбы.

В центре кадра, среди дыма и гари, разыгрывалась главная символическая сцена. Знаменосец Ермака, сраженный стрелой, выронил стяг с ликом Спаса Нерукотворного. Тяжелое полотнище рухнуло в грязь, смешиваясь с истоптанным снегом.

К знамени метнулся воин Кучума, намереваясь растоптать святыню. Но навстречу бросился казак. Схватка произошла прямо на лежащем флаге. Двое катались по земле, душа друг друга, вжимаясь лицами в вышитый лик Христа. В какой-то момент стало непонятно, кто кого убивает. Тела сплелись в единый клубок, покрытый грязью и кровью.

Внезапный взрыв фугаса рядом отбросил обоих в реку. Камера «Стрела» последовала за людьми, зависнув над водой.

Владимир затаил дыхание. Это был ключевой момент.

Из ледяной воды вынырнули две головы. Враги, только что пытавшиеся убить друг друга, теперь судорожно цеплялись за одно бревно — обломок горящего струга. Течение подхватило обоих, унося прочь от битвы. Рука в кольчужной рукавице схватила руку в меховом рукаве. Не чтобы ударить — чтобы удержаться.

Река уравняла всех. Иртыш не разбирал наций. Холодная вода крестила и православного, и мусульманина в одну веру — веру выживания.

— Гениально, — прошептал Архитектор, глядя на монитор. — Это и есть Сибирь. Котел, в котором переплавляется ненависть.

Битва продолжалась. Каскадеры, объятые пламенем, прыгали с бортов горящих лодок в воду. Лошади, обезумевшие от шума, метались по отмели, давя упавших. Грохот пищалей сливался в сплошной гул. Дым застилал горизонт, превращая день в сумерки.

Владимир Игоревич, промокший до нитки, продрогший, стоял посреди этого рукотворного ада и чувствовал себя демиургом. Здесь, на краю ойкумены, рождался миф. Миф о том, что эта земля куплена самой дорогой ценой — ценой общей крови. Зритель, увидевший эту бойню, больше не сможет сказать «это не мое». Увиденное станет частью генетической памяти.

— Стоп! Снято! — крик режиссера сорвался на хрип. — Всем выйти из воды! Медиков на площадку! Спирт массовке!

Сигнальная ракета, на этот раз красная, возвестила об окончании бойни. Люди, только что «убивавшие» друг друга, начали подниматься из грязи. Враги помогали друг другу встать. Казак протягивал флягу татарину. Те, кто лежал в воде, спешили к кострам.

Поле битвы, усеянное «трупами», обломками оружия и догорающими бревнами, выглядело величественно и страшно. Река медленно уносила пепел и щепки. Владимир Игоревич вытер мокрое лицо. На губах остался привкус гари и речной воды. Вкус создания кровавого фундамента для будущего храма народного единства.

Вечер премьеры опустился на одну шестую часть суши тяжелым, бархатным покрывалом. Страна, простирающаяся через одиннадцать часовых поясов, замерла в ожидании события, обещанного афишами на каждом столбе. Газеты неделю трубили о выходе «Хребта». Радио подогревало интерес отрывками звуковой дорожки — воем вьюги и звоном клинков. Но реальность превзошла самые смелые ожидания идеологов и зрителей.

Ровно в двадцать ноль-ноль улицы городов от Бреста до Владивостока обезлюдели. Исчезли прохожие, затихли дворы, опустели парки культуры и отдыха. Милицейские патрули, совершая обход вверенных территорий, докладывали в дежурные части о пугающей, почти мистической пустоте. Преступность в этот час рухнула до абсолютного нуля. Карманники, хулиганы и взломщики тоже сидели перед экранами. Страна превратилась в единый зрительный зал размером с континент.

На миллионах кинескопов вспыхнула заставка: не привычная Спасская башня, а суровый, графичный профиль горного хребта, рассекающий кадр пополам. Музыка ударила по нервам — низкий, вибрирующий ритм шаманских бубнов, переплетенный с мощью симфонического оркестра. Звук рождал тревогу, заставлял кожу покрываться мурашками.

Первые кадры повергли аудиторию в шок. Зритель, воспитанный на лакированных фильмах о счастливой колхозной жизни, увидел грязь. Настоящую, жирную, чавкающую грязь, в которой тонули кони и люди. Увидел кровь, чернеющую на снегу. Увидел лица героев — не плакатных красавцев с белозубыми улыбками, а звериные оскалы людей, загнанных судьбой на край света.

В чайхане старого Ташкента, где обычно царил шум нардов и тихие беседы аксакалов, стояла гробовая тишина. Посетители, забыв о пиалах с остывающим зеленым чаем, смотрели на экран, подвешенный под резным потолком. За окнами стояла душная азиатская ночь, но люди физически ощущали холод, идущий от «Горизонта». Снега Сибири, показанные с беспощадным реализмом, замораживали воздух за тысячи километров. Узбекские старики, никогда не видавшие тайги, цокали языками, глядя на ярость атаки Ермака. В этой ярости зрители узнавали собственную, древнюю память о битвах и походах. Чужая история на глазах становилась своей.

В рабочем поселке под Донецком шахтеры, черные от угольной пыли, смотрели на экран, сжимая кулаки. Суровые мужики, знающие цену тяжелому труду и риску, видели в казаках родных братьев. Битва с природой, показанная Леманским, была понятна этим людям без перевода. Ермак, толкающий струг сквозь ледяные торосы, был плоть от плоти работягой, ломающим хребет обстоятельствам.

Сериал «Хребет» работал как мощнейший психотронный излучатель. Сюжет ломал привычные барьеры. Здесь не было красных и белых, не было классовой борьбы. Была борьба человека с Бездной. Борьба за право стоять на этой земле.

Владимир Игоревич находился в ситуационном центре Останкино. Перед Архитектором светилась стена мониторов, показывающая данные телеметрии. Графики потребления электроэнергии взлетели вертикально вверх, образовав плато. Графики потребления воды упали на дно — никто не мыл посуду, никто не посещал ванную. Страна затаила дыхание.

Леманский переводил взгляд с одного экрана на другой. Везде — от калининградских хрущевок до ярант оленеводов — горел один и тот же свет. Свет мифа.

— Индекс вовлеченности сто процентов, — бесстрастно констатировал дежурный инженер, но в голосе техника слышалась дрожь. — Такого не было даже во время полета Гагарина.

На экране шла сцена ночного разговора у костра. Ермак, перемазанный сажей, с жутким шрамом через щеку, говорил о воле. Говорил о том, что Сибирь не прощает слабых. Слова падали в души миллионов тяжелыми зернами. Зрители чувствовали гордость. Не казенную гордость за показатели выплавки стали, а темную, глубинную гордость за принадлежность к племени титанов, способных выжить в ледяном аду.

Владимир подошел к карте Союза. Теперь бумага казалась не просто географическим атласом. Карта стала схемой единого организма. Леманский понимал: прямо сейчас, в эту секунду, происходит перекодировка национального сознания. Различия между республиками стирались. Украинец, грузин, латыш — все становились людьми Империи Севера. Людьми, чьи предки покорили пространство вопреки логике и смерти.

Это была новая религия. Религия общей судьбы. Вестерн прославлял индивидуалиста. Истерн Леманского прославлял Братство. Выжить можно только спина к спине. Сцена на реке Иртыш, где враги спасали друг друга в ледяной воде, заставила мужчин по всей стране сглатывать ком в горле. Вражда казалась мелочной перед лицом Вечности.

— Мы дали нации хребет, — тихо произнес Архитектор, обращаясь к отражению в темном стекле. — Теперь это тело может стоять прямо.

Финальные титры первой серии поплыли по экрану под торжественную, минорную музыку хора. Но никто не спешил выключать телевизоры. В квартирах царило молчание. Люди приходили в себя, возвращаясь из шестнадцатого века в двадцатый. Но возвращались уже другими. Мир вокруг перестал казаться серым и безнадежным. Если предки смогли пройти сквозь тайгу и сломать хребет истории, значит, и потомки смогут построить города и запустить ракеты.

Владимир Игоревич вышел из аппаратной на балкон телебашни. Ночной ветер ударил в лицо. Внизу лежала Москва, сияющая огнями. Но теперь Архитектор знал: за этими огнями живут не просто обыватели. Там живет народ, обретший память.

Телефон правительственной связи в кабинете молчал. Звонков не будет. В Кремле тоже смотрели. И там, в тишине кабинетов, сейчас осознавали, что реальная власть переместилась из партийных залов на кинопленку. Тот, кто владеет прошлым, владеет будущим. Владимир Игоревич Леманский только что приватизировал историю огромной страны, превратив летопись в блокбастер.

Архитектор достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Огонек осветил лицо, на котором застыло выражение абсолютного, холодного триумфа. Дело было сделано. Бетон империи затвердел, скрепленный арматурой великого мифа.