Режиссер из 45г IV

Глава 20

Главный ситуационный центр, сердцевина Останкинской иглы, в эту ночь напоминал рубку звездолета, дрейфующего в абсолютном вакууме. Стена, составленная из сотен мониторов высокого разрешения, заливала полутемный зал ровным, сапфировым светом. Здесь не было теней. Здесь не было тайн. Здесь, в цифре и графиках, пульсировала жизнь огромной страны, очищенная от хаоса, грязи и случайностей.

Владимир Игоревич стоял перед этой стеной, скрестив руки на груди. Фигура Архитектора, отраженная в черном стекле пола, казалась неподвижным монолитом.

На экранах царила пугающая, неестественная гармония.

Сектор «Экономика»: кривые продаж бытовой техники стремились вертикально вверх, пробивая потолок прогнозов. Заводы отгружали эшелоны «Вяток» и «Сатурнов». Дефицит был побежден не изобилием, а грамотным управлением желаниями.

Сектор «Правопорядок»: сводки МВД напоминали отчеты из рая. Тяжкие преступления исчезли. Уличная преступность растворилась. Граждане, занятые обустройством быта и просмотром сериалов, перестали убивать и грабить. Сытость и зрелища действовали лучше тюрем.

Сектор «Лояльность»: индекс доверия власти замер на отметке девяносто девять и две десятых процента. Это была не цифра. Это был приговор.

Леманский смотрел на идеальные графики и чувствовал, как внутри нарастает холодная, липкая тоска. В ушах звенела тишина. Не слышалось привычного треска эфира, не было авралов, не было кризисов, требующих мгновенных, жестких решений. Система работала безупречно. Система достигла точки абсолютного штиля.

Но Архитектор знал: прямая линия на кардиограмме означает смерть.

Стабильность превратилась в стагнацию. Империя, построенная на управлении хаосом, сожрала весь доступный хаос и теперь начинала переваривать саму себя. Отсутствие сопротивления среды лишало организм тонуса. Мышцы власти дрябли. Реакция притуплялась. В этой стерильной, комфортной теплице, укрытой стеклянным куполом «Горизонта», история остановилась. Время застыло в вечном «сейчас», где каждый следующий день был точной, улучшенной копией предыдущего.

Нужна была встряска. Нужен был шторм.

— Дежурный, — голос Владимира прозвучал глухо, но в идеальной акустике зала каждое слово ударило хлыстом.

Оператор, молодой парень в форменной рубашке с логотипом телеканала, мгновенно развернулся в кресле.

— Слушаю, Владимир Игоревич.

— Запустить протокол «Смута-4». Локальный вброс. Регион — Урал. Тема — техногенная катастрофа на химкомбинате. Утечка токсинов. Угроза заражения воды.

Дежурный замер. Пальцы зависли над клавиатурой. В глазах техника читалось непонимание. Зачем ломать то, что работает? Зачем пугать счастливых потребителей, выбирающих новые шторы?

— Выполнять, — приказ не допускал обсуждений.

— Есть запуск протокола. Каналы дезинформации активированы. Слухи запущены через низовую сеть.

Леманский перевел взгляд на сектор «Урал». Сейчас там должно было начаться движение. Всплеск паники. Рост запросов в поисковиках (или их аналогах — телефонных справочных). Очереди за водой. Архитектор ждал хаоса, как наркоман ждет дозы. Ждал живой, неправильной, испуганной реакции, доказывающей, что общество еще живо.

На мониторе появилась красная точка. Индекс тревожности в Свердловске дернулся вверх… и тут же рухнул обратно в зеленую зону.

— Что происходит? — Владимир подошел к пульту.

— Система купировала угрозу, — растерянно доложил оператор. — Автоматически.

— Как?

— Сработал алгоритм «Доверие». Люди услышали слух, но не побежали в магазины. Люди включили телевизор. А там — прямая трансляция концерта народных танцев и бегущая строка с погодой. Информационный иммунитет подавил вирус за три минуты. Граждане решили: если «Горизонт» молчит, значит, ничего нет.

Леманский ударил кулаком по столешнице. Боль в костяшках отрезвляла.

Это был провал. Полный, сокрушительный триумф, который хуже любого поражения. Общество стало настолько управляемым, настолько зависимым от центральной иглы смыслов, что утратило инстинкт самосохранения. Люди разучились бояться без команды сверху. Если завтра начнется ядерная война, а диктор Громов скажет, что это фейерверк, народ выйдет на балконы любоваться грибами взрывов.

Золотая клетка захлопнулась. Владимир Игоревич собственноручно выковал прутья этой клетки из комфорта, безопасности и красивых иллюзий. Внутри периметра больше не осталось вызовов. Не осталось врагов. Не осталось энергии для роста.

Архитектор отошел к панорамному окну. Внизу, под пеленой низкой облачности, лежала Москва — огромный, спящий зверь, которого удалось усыпить и посадить на цепь. Огни города сливались в единое, бесконечное море света. Но этот свет был холодным.

Замкнутая система неизбежно стремится к энтропии. Второй закон термодинамики. Если не открыть форточку, если не впустить свежий воздух, пусть даже морозный и опасный, обитатели теплицы задохнутся от собственных выдохов.

Взгляд Леманского уперся в собственное отражение в темном стекле. Усталые глаза, жесткая складка рта. Человек, победивший реальность, оказался заложником собственной победы. Играть в песочнице, где все фигуры ходят строго по правилам, стало невыносимо скучно. Гроссмейстеру требовался соперник. Настоящий. Непредсказуемый. Злой.

Внутри созрело решение, пугающее своим масштабом. Если внутри страны места для экспансии не осталось, значит, границы страны должны перестать быть границами влияния. «Железный занавес» выполнил свою функцию — занавес защитил стройку века от посторонних глаз. Но теперь стройка закончена. Теперь занавес мешает.

Системный кризис стабильности требовал радикального лечения. Требовалось разбить стекло герметичного аквариума и выплеснуть содержимое наружу. Пусть советские смыслы столкнутся с чуждым миром. Пусть «Вятка-Люкс» конкурирует с «General Electric». Пусть идеология «Хребта» схлестнется с голливудским вестерном.

Владимир отвернулся от окна. Скука исчезла. В крови снова забурлил адреналин — топливо, на котором работал этот механизм из плоти и воли.

— Отменить протокол «Смута», — бросил Леманский оператору. — Игры в песочнице закончены. Готовьте машину. Едем на спецобъект «Зенит».

— Центр радиоперехвата? Ночь же, Владимир Игоревич.

— Именно. Самое время послушать, о чем молчит остальной мир.

Архитектор быстрым шагом направился к выходу. Идеальные графики на стенах продолжали светиться ровным зеленым светом, фиксируя клиническую смерть истории внутри отдельно взятой страны. Но в голове Создателя уже зрели планы по реанимации — через глобальную войну частот. Двери ситуационного центра, бесшумно разъехавшись, выпустили хозяина навстречу неизведанному.

Объект «Зенит», затерянный в густых лесах под Звенигородом, не существовал на гражданских картах. Даже на картах Генштаба эта точка обозначалась как «санаторий министерства лесного хозяйства», хотя отдыхать здесь было некому, кроме дежурных смен КГБ, слушающих дыхание планеты. Бетонный периметр, увенчанный спиралями колючей проволоки под напряжением, разрезал ночной лес грубым шрамом. Сосны, подступающие к забору, казались черными стражами, хранящими тайну эфира.

Черная «Чайка» замерла у КПП. Тяжелые створки ворот, лязгнув, поползли в стороны, пропуская автомобиль во внутренний двор, залитый мертвенным светом натриевых ламп.

Владимир Игоревич покинул теплый салон машины. Ночной воздух здесь был иным, нежели в Москве. Пахло не бензином и асфальтом, а мокрой хвоей, озоном и перегретым металлом. Над головой, заслоняя звезды, высилось гигантское поле антенн. Металлические мачты, растяжки, параболические чаши — все это хозяйство гудело от напряжения, вылавливая из атмосферы голоса врагов, друзей и нейтральных наблюдателей.

Вход в бункер скрывался за неприметной стальной дверью в основании главного административного корпуса. Лифт, скрипя тросами, унес визитера на тридцать метров под землю.

Зал радиоперехвата встретил Леманского плотной, осязаемой тишиной, сквозь которую пробивался специфический шум — шорох сотен записывающих головок, треск статики и приглушенные голоса операторов. Помещение напоминало библиотеку, только вместо книг здесь хранились радиоволны. Вдоль стен тянулись ряды профессиональных приемников «Кит» и «Кашалот». Зеленые глаза вакуумных индикаторов настройки мерцали в полумраке, создавая иллюзию присутствия тысяч наблюдателей.

Сотрудники в наушниках сидели за длинными столами, похожие на пианистов, исполняющих бесконечную симфонию шпионажа. Карандаши бегали по бумаге. Бобины магнитофонов вращались, наматывая километры чужой лжи и правды.

Владимир подошел к центральному пульту управления. Начальник смены, полковник с красными от недосыпа глазами, вскочил, опрокинув стул. Рука офицера взлетела к виску, но жест гостя остановил доклад.

— Вольно. Ситуацию докладывать не нужно. Требуется прямой эфир.

Полковник растерянно моргнул.

— Прямой эфир, товарищ Леманский? Какой квадрат? Вашингтон? Лондон? Мюнхен?

— Все, — ответ упал тяжелым камнем. — Хочется услышать общий фон. Без фильтров. Без глушения. Отключить систему «Завеса» на контрольных динамиках.

Лицо военного вытянулось. Отключение глушения внутри контура считалось нарушением протокола безопасности первой категории. Инструкция гласила: советский человек, даже в погонах, не должен слышать голос врага в чистом виде. Только сквозь спасительный треск.

— Но… это запрещено циркуляром…

— Циркуляры пишутся для подчиненных. Для руководства пишется история. Включайте.

Полковник, сглотнув, повернулся к пульту. Дрожащие пальцы легли на ряд тумблеров. Щелчок. Еще один. Стрелки индикаторов уровня сигнала прыгнули в красную зону.

В динамиках, висящих под потолком, что-то взорвалось.

Сначала ударил белый шум — яростный, колючий треск атмосферного электричества. Словно космос пытался докричаться до земли. Но затем сквозь пелену помех прорвался звук.

Это было похоже на открытие шлюзов. В стерильный, кондиционированный воздух советского бункера хлынул поток чужой жизни.

Слева, из колонки, маркированной «Западная Европа», ворвался джаз. Саксофон плакал и смеялся, контрабас отбивал ритм, от которого хотелось двигаться, а не маршировать. Женский голос пел о любви, о виски, о дожде на бульварах Парижа. Это была музыка свободы и порока, притягательная в своей расслабленности.

Справа, из сектора «Америка», гремел рок-н-ролл. Электрические гитары ревели, разрывая пространство. Энергия, заключенная в этих звуках, была первобытной, агрессивной, молодой. Там, за океаном, мир не спал. Мир танцевал, потреблял, кричал.

По центру пробивались голоса дикторов. Би-Би-Си с чопорным английским акцентом рассуждало о советской угрозе. «Голос Америки» вещал о преимуществах демократии. Немецкая волна транслировала философский диспут.

Леманский закрыл глаза, позволяя звуковой волне омыть сознание.

Контраст был чудовищным. Там, наверху, в созданной Владимиром Империи, царил уют «Вятки-Люкс» и героический пафос «Ермака». Там все было выверено, причесано, согласовано. А здесь, в эфире, царил хаос. Живой, бурлящий, опасный океан информации.

Архитектор вдруг отчетливо понял: «Железный занавес» — это миф. Дырявая тряпка. Радиоволны плевать хотели на границы, паспорта и визы. Идеи просачивались сквозь бетон. Джаз пролетал над колючей проволокой. Глушилки, работающие на полную мощность, могли лишь затруднить прослушивание, но не могли отменить само существование Другого Мира.

Ощущение собственного всемогущества, которое давила Леманского в ситуационном центре, испарилось. Здесь, перед лицом глобального эфира, Владимир чувствовал себя комендантом осажденной крепости. Крепость была мощной, стены — высокими, но осаждающие владели воздухом.

— Глушим по всему спектру, — виновато прокричал полковник, пытаясь перекричать саксофон. — Тратим мегаватты энергии! Но прохождение сигнала зависит от ионосферы. Ночью слышимость идеальная.

Владимир открыл глаза. Взгляд Архитектора стал жестким, хищным.

Оборона — это путь к поражению. Глушить — значит признавать страх. Признавать, что чужой голос сильнее, интереснее, опаснее. Советский Союз, спрятавшийся в раковину, обречен. Рано или поздно раковину взломают, или обитатель просто задохнется.

Нужно менять стратегию.

Хватит строить щиты. Пора ковать мечи.

Леманский подошел к динамику, из которого лился американский новостной выпуск. Диктор с пафосом рассказывал о «Красной угрозе».

— Выключить, — бросил Владимир.

Полковник рубанул рубильник. Тишина, ватная и тяжелая, рухнула на зал, оглушая сильнее шума. Операторы, на секунду оторвавшиеся от работы, вновь склонились над столами.

В этой тишине родилась новая доктрина. Доктрина мягкой экспансии.

Если нельзя заставить мир замолчать, нужно заставить мир слушать. Не оправдываться. Не защищаться. Атаковать. Создать такой мощный, такой яркий, такой привлекательный сигнал, который заглушит Би-Би-Си не помехами, а смыслами.

Запад гордится свободой? Останкино покажет такую свободу духа в «Сибириаде», что голливудские вестерны покажутся детским лепетом. Запад гордится потреблением? Советский дизайн из КБ «Будущее» заставит парижских модниц кусать локти.

Владимир Игоревич повернулся к выходу. Бункер «Зенит» выполнил задачу. Объект показал Архитектору истинный масштаб поля битвы. Песочница СССР стала мала. Игрок выходил на глобальную карту.

— Увеличить мощность передатчиков на внешнем контуре, — приказал Леманский, не оборачиваясь. — Готовьте отчет о зоне покрытия в Западной Европе и Северной Америке.

— Мы будем вещать пропаганду? — осторожно спросил полковник.

— Мы будем вещать Образ Жизни, — голос Владимира эхом отразился от бетонных стен. — Мы будем продавать им нашу Мечту. И они купят. У них нет выбора.

Лифт понес Архитектора вверх, к звездам и антеннам. Решение было принято. Война частот, холодная и беспощадная, переходила в горячую фазу, и первой жертвой в этой войне должна была пасть скромность. Империя готовилась к экспансии, собираясь накрыть планету колпаком своих иллюзий.

Ангар сборочного цеха особого конструкторского бюро номер один, скрытый за тройным периметром колючей проволоки и лесами Подмосковья, подавлял масштабом. Пространство здесь измерялось не метрами, а величием замысла. Под потолком, теряющимся в сплетении ферм и балок, гудели мощные дуговые лампы, заливая бетонный пол мертвенным, хирургическим светом. Воздух был плотным, пропитанным запахами авиационного керосина, спирта, холодной стали и напряжения, от которого, казалось, вот-вот начнут лопаться лампы.

В центре этого храма технократии, на гигантских стапелях, покоилось тело титана. Ракета Р-7. «Семерка». Двадцать восемь метров дюралюминия, нашпигованного электроникой, насосами и яростью, способной испепелить город на другом конце планеты.

Владимир Игоревич шел вдоль туши спящего зверя. Шаги гулко отдавались под сводами, но этот звук тонул в общем гуле завода. Архитектор чувствовал себя муравьем рядом с этим изделием, но муравьем, обладающим правом приказывать богам.

У головного обтекателя, где инженеры в белых халатах колдовали над разверстой плотью ракеты, стоял Главный Конструктор. Человек-легенда. Широкоплечий, с тяжелым, упрямым взглядом исподлобья и волевым подбородком, Сергей Павлович выглядел не ученым, а полководцем перед решающей битвой.

— Готовность изделия — сорок восемь часов, — голос Королева рокотал, перекрывая шум пневматических гайковертов. — Баллистика пересчитана. Двигатели прошли огневые испытания. Но полезная нагрузка…

Конструктор замолчал, увидев гостя. Взгляд Главного стал колючим. Здесь не любили посторонних. Здесь ковали щит Родины, а не декорации для телешоу.

— Полезная нагрузка вызывает вопросы? — Владимир подошел вплотную к столу, на котором лежал блестящий алюминиевый шар с четырьмя отростками-антеннами. Спутник. ПС-1.

— Объект перетяжелен, — буркнул Сергей Павлович. — Приходится снимать научную аппаратуру. Датчики ионизации, манометры. Ради чего? Ради передатчика?

Королев кивнул на шар.

— План был прост. Запустить. Проверить орбиту. Передать сигнал «бип-бип». Чтобы американцы услышали и поняли: мы там. Мы над головой. Этого достаточно для военного паритета.

— Для паритета — да. Для триумфа — нет.

Леманский коснулся полированного бока спутника. Металл был холодным, но Архитектор чувствовал скрытый жар.

— «Бип-бип» — это звук мыши, скребущейся под полом. Это технический сигнал. А требуется Глас Божий. Шар на орбите не должен просто пищать. Шар должен говорить.

Владимир развернулся к ракете, раскинув руки, словно обнимая стальную сигару.

— Сергей Павлович мыслит категориями баллистики. Доставить груз из точки А в точку Б. Но это — не просто транспорт. Это — высочайшая в мире телебашня. Двести километров над землей. Прямая видимость на весь земной шар.

В глазах Конструктора промелькнуло раздражение, смешанное с интересом. Технарь боролся с мечтателем.

— Телевизионный передатчик туда не запихнуть. Вес, энергопотребление. Лампы не выдержат. Спутник весит восемьдесят килограмм, а не тонну.

— Картинка пока не нужна. Нужен Смысл.

Леманский достал из кармана кассету с магнитной лентой. Маленький пластиковый прямоугольник лег на чертежи, прижав лист ватмана с расчетами траектории.

— Здесь записан не просто звук. Здесь записан код новой эры. Это пульс времени. Музыка сфер, смешанная с ритмом сердец строителей коммунизма. Сигнал модулирован так, чтобы его мог поймать любой радиолюбитель от Техаса до Кейптауна. Не азбука Морзе. А мелодия. Гимн. Голос, который скажет миру: русские пришли не убивать. Русские пришли просвещать.

Королев взял кассету. Повертел в широких ладонях, испачканных графитом.

— Это замена научной программе?

— Это и есть главная наука. Наука побеждать без войны.

Владимир подошел к иллюминатору, выходящему на стартовую площадку, где в лучах прожекторов суетились заправщики.

— Смотрите, Сергей Павлович. В этих баках — сотни тонн керосина. Эта ракета создавалась, чтобы нести термоядерную смерть. Чтобы превратить Нью-Йорк в радиоактивный пепел. Но сегодня у ракеты появляется иная цель. Мы меняем боеголовку на информационную. Мы накроем Америку не ударной волной, а нашим сигналом. И американцы сами откроют двери. Сами настроят приемники.

Леманский повернулся к инженерам, застывшим в ожидании развязки спора двух титанов.

— Спутник Иллюзий. Первый шаг к глобальной сети. Через десять лет на орбите будут висеть сотни таких шаров. Ретрансляторы. Зеркала. Мы создадим «Глаз Бога», который будет транслировать нашу правду в каждый дом на планете. Никаких границ. Никаких глушилок. Сигнал падает с неба вертикально вниз. От него не спрятаться.

Королев хмыкнул. Уголки губ дрогнули в скупой усмешке. Масштаб наглости этого телевизионщика импонировал создателю ракет. Оба были одержимы небом, только один хотел покорить пространство металлом, а второй — эфиром.

— Американцы сойдут с ума, — задумчиво произнес Главный. — Пентагон будет искать в сигнале шифровки. Будут думать, что это команда к атаке. А это… музыка?

— Это увертюра, — поправил Владимир. — Увертюра к спектаклю, где у нас — главная роль, а у них — билеты в партер.

Конструктор решительно положил кассету на стол перед ведущим инженером-электронщиком.

— Интегрировать в контур передатчика. Заменить тональный сигнал на модуляцию с ленты. Обеспечить цикличность воспроизведения. Энергопитание пересчитать. Если батареи сдохнут раньше времени — голову оторву.

Зал выдохнул. Приказ был отдан. Технократия уступила место идеологии, или, вернее, слилась с ней в экстазе.

Леманский снова посмотрел на «Семерку». Ракета больше не казалась просто оружием возмездия. Теперь это был носитель вируса. Вируса, который заразит человечество мечтой о звездах, но звездах красного цвета.

— Когда старт? — спросил Владимир, уже зная ответ, но желая услышать дату.

— Четвертого октября. В ночь.

— Отлично. Пятого октября мир проснется другим. Небо заговорит по-русски.

Архитектор направился к выходу из цеха. Спина горела от взглядов. Инженеры смотрели на удаляющуюся фигуру с мистическим трепетом. Эти люди привыкли подчинять законы физики, но человек в дорогом пальто подчинял законы истории.

У огромных ворот ангара Владимир остановился. Обернулся. Маленький блестящий шар ПС-1, лежащий на столе, отражал свет ламп. Спутник Иллюзий готовился к прыжку в вечность. Через несколько дней эта алюминиевая сфера станет самой яркой звездой на небосклоне, и свет ее затмит всё, что было создано человечеством до этого момента. Экспансия начиналась. Земля становилась тесной, и Империя уходила в вертикаль, чтобы оттуда, с недосягаемой высоты, диктовать свою волю муравьям, копошащимся внизу.

Кабинет на вершине башни тонул в полумраке, разбавленном лишь светом настольной лампы под зеленым абажуром — данью сталинской эстетике, интегрированной в футуристический дизайн. Тишина здесь была плотной, ватной, изолированной от внешнего мира метрами бетона и тройными стеклопакетами. В этом безмолвии слышалось только тиканье напольных часов, отмеряющих время существования империи, достигшей пика могущества.

Дверь бесшумно открылась, впуская внутрь Алину.

«Леди Останкино» двигалась по мягкому ковру с грацией пантеры, привыкшей к сытости и безопасности. В руках женщины покоилась толстая папка, обтянутая красной кожей — сводный отчет за квартал. Документ лег на стол перед Владимиром с тяжелым, солидным звуком.

— Показатели достигли потолка, — голос Алины звучал ровно, с нотками профессионального удовлетворения. — Рост аудитории остановился, потому что расти больше некуда. Охвачено сто процентов домохозяйств. Индекс лояльности абсолютный. Экономика стабилизировалась. Машина работает на холостых оборотах, потребляя минимум ресурса.

Владимир Игоревич не прикоснулся к папке. Взгляд Архитектора был направлен сквозь стекло, в черную бездну ночного неба, где не было ни звезд, ни ориентиров.

— Потолок, — эхом отозвался Леманский. — Красивое слово для обозначения тупика.

Алина обошла стол, встав рядом с креслом, но не нарушая личных границ. От соратницы веяло спокойствием и дорогими духами. Это была женщина, построившая идеальный дом и желающая теперь просто жить в этом доме, протирая пыль с фарфоровых статуэток.

— Это не тупик. Это вершина. Плато. Можно выдохнуть. Можно заняться укреплением фундамента. Насладиться видом. Разве цель не заключалась в создании идеальной системы? Система создана. Внутри страны нет врагов. Нет кризисов. Люди счастливы, накормлены иллюзиями и одеты в модные платья. Чего еще желать?

В словах Алины звучала логика нормального человека. Логика хранительницы очага. Женщина предлагала остановиться, зафиксировать прибыль и уйти в долгую, комфортную стагнацию, называемую стабильностью.

Владимир резко развернул кресло. Металл скрипнул, нарушая гармонию тишины.

— Стабильность — это преддверие разложения. Замкнутая экосистема неизбежно вырождается. Если не открыть шлюзы, вода зацветет. Обитатели аквариума начнут пожирать друг друга от скуки.

Архитектор встал, возвышаясь над столом. Тень от фигуры упала на карту мира, висящую на стене. Огромное красное пятно Советского Союза занимало одну шестую часть суши. Но остальные пять шестых были окрашены в чужие, враждебные цвета.

— Требуется экспансия. Аквариум стал тесен. Рыба выросла и бьется головой о стекло.

Алина проследила за взглядом шефа. В серых глазах женщины мелькнул испуг. Не тот животный страх, что был в ГУМе, а осознанный страх администратора, понимающего риски.

— Экспансия? Куда? На Запад? Это война. Настоящая, не эфирная. Там другие правила. Там акулы, которые сожрут наших мальчиков из КБ «Будущее» за секунду. Там капиталы, там технологии, там вековой опыт манипуляции.

— Там рынок, — жестко парировал Владимир. — Огромный, неосвоенный рынок душ.

Леманский подошел к карте. Палец коснулся территории США.

— Доктрина обороны устарела. Глушилки, «Железный занавес» — это признак слабости. Признак страха. Сильный не прячется. Сильный приходит и берет. Останкино готовит вещание на экспорт. Английский, французский, немецкий языки. Не пропаганда съездов. Нет. Трансляция образа жизни. Трансляция «Хребта», «Сибириады», русского балета, космоса и бешеных, диких эмоций.

— Это безумие, — прошептала Алина. — Западная культура — это асфальтоукладчик. Рок-н-ролл, Голливуд, джинсы. Это цунами. Если открыть шлюзы, волна смоет нас, а не их.

— Цунами побеждается встречной волной. Более мощной. Более искренней. Запад устал от пластика. Запад голоден до настоящей, грубой силы. До «Dostoyevsky style». Мы дадим миру новую искренность. Мы продадим планете русскую душу в красивой обертке.

Владимир посмотрел на Алину. И в этот момент пришло окончательное, кристально ясное понимание.

Между двумя людьми пролегла пропасть.

Алина осталась где-то там. В мире, где нужно было накормить, одеть и успокоить страну. Женщина выполнила задачу блестяще. Соратница стала идеальным менеджером «золотой клетки». Но для полета в стратосферу, для битвы с глобальным монстром, Алина не годилась. В спутнице не было безумия. Не было той самой «червоточины», которая заставляет ставить на кон всё ради призрачной цели.

Огонь, когда-то горевший на трамвайной остановке, окончательно погас, задушенный отчетами и комфортом. Перед Архитектором стояла красивая, умная, но бесконечно чужая функция. Мебель. Дорогая, антикварная мебель в кабинете диктатора.

— Риск слишком велик, — продолжала убеждать Алина, не замечая, как рушится незримая связь. — Можно потерять всё. Зачем? Ради амбиций? Ради строчки в учебнике истории?

— Ради того, чтобы история не закончилась, — отрезал Владимир.

Леманский вернулся к столу, взял красную папку с отчетом о победах и небрежно бросил документ в ящик. С глаз долой. Прошлое зафиксировано. Прошлое больше не интересует.

— Разговор окончен. Готовятся новые директивы. Отдел иновещания переходит в режим круглосуточной работы. Бюджеты переверстываются. Отдыха не будет.

Алина замерла. Женская интуиция подсказала: сейчас произошло нечто большее, чем спор о стратегии. Произошел разрыв. Архитектор уходил в открытый космос, оставляя земную жену на космодроме. В этом новом путешествии места для осторожности не предусматривалось.

— Как прикажет Архитектор, — голос Алины стал ледяным, официальным. Маска «железной леди» вернулась на место, скрыв обиду и растерянность.

Женщина развернулась на каблуках — четко, по-военному. Стук набоек по паркету прозвучал как прощальная дробь. Дверь закрылась, отсекая запах духов и уют.

Владимир Игоревич остался один. В кабинете стало холодно, словно стеклопакеты дали трещину, впуская ледяное дыхание стратосферы. Одиночество вышло на новый уровень. Теперь рядом не было даже того, кто помнил запах угля и дождя.

Но вместо горечи пришло чувство звенящей, острой свободы. Балласт сброшен. Якоря обрублены. Корабль Империи, освободившись от последних нитей, связывающих с земным притяжением, готовился к рывку в неизвестность. Впереди лежал горизонт событий — черная черта, за которой привычные законы физики и политики перестают действовать. И Владимир собирался перешагнуть эту черту первым.

Смотровая площадка на отметке триста тридцать семь метров, открытая всем ветрам, встретила одинокую фигуру ледяным дыханием стратосферы. Ветер здесь не дул — ветер властвовал. Плотные воздушные потоки, разогнанные над равниной, бились о бетонную иглу Останкинской башни с силой океанского прибоя, заставляя гигантское сооружение едва заметно, но ощутимо вибрировать. Этот низкочастотный гул, стон напряженной арматуры, проникал через подошвы ботинок прямо в кости, резонируя с внутренним напряжением человека, стоящего у края бездны.

Владимир Игоревич опирался руками на ледяные перила ограждения. Пальто трепало, словно флаг на мачте корабля, идущего сквозь шторм. Холод пробирал до самого сердца, но Архитектор не замечал мороза. Взгляд был прикован к тому, что лежало внизу.

Под ногами, укрытая лоскутным одеялом предрассветного тумана, спала Москва.

С такой высоты столица казалась не городом, а гигантской, сложной микросхемой. Ожерелья проспектов, рубиновые точки кремлевских звезд, желтые квадраты окон ранних пташек — все это складывалось в единую, безупречно работающую систему. Аквариум. Замкнутый контур. Идеальная среда обитания, где температура, освещение и смыслы регулировались поворотом тумблера в кабинете Леманского.

Здесь, внизу, царил порядок. Преступность побеждена. Дефицит заменен глянцевым потреблением. История переписана и залакирована мифами. Народ, объединенный «Хребтом» и «Вяткой», жил в счастливом неведении, веря в собственную исключительность и защищенность.

Но глядя на творение рук своих, Владимир испытывал не гордость, а удушье.

Совершенство оказалось ловушкой. Золотая клетка, какой бы просторной та ни была, остается клеткой. Энергия, лишенная выхода, начинала гнить. Империя, закупоренная в собственных границах, напоминала звезду перед коллапсом — гравитация порядка вот-вот должна была раздавить само ядро жизни. Чтобы избежать взрыва внутрь, требовалось направить энергию вовне.

Архитектор медленно поднял голову и посмотрел вдаль. Туда, где за чертой горизонта, за лесами и болотами, за пограничными столбами и минными полями лежал Другой Мир.

Запад.

Территория хаоса, свободы, конкуренции и денег. Мир, который советская пропаганда десятилетиями рисовала черной краской, но который теперь стал единственно достойной целью.

Железный занавес, возведенный отцами-основателями, выполнил функцию. Стена позволила вырастить в тепличных условиях новую цивилизацию. Но теперь стена мешала. Бетонные блоки, призванные защищать от внешнего влияния, теперь блокировали экспансию.

Рука Владимира потянулась к внутреннему карману. Пальцы извлекли тяжелую армейскую рацию спецсвязи. Черный пластик корпуса был холодным и скользким.

— «Зенит», ответьте «Вершине», — слова, унесенные ветром, прозвучали как заклинание.

— «Зенит» на связи, — ожил динамик сквозь треск помех. Голос дежурного в подземном бункере дрожал от напряжения.

— Готовность к операции «Нулевой Меридиан».

— Готовность полная. Все передатчики внешнего контура прогреты. Мощность выведена на пик. Охлаждение в норме. Ждем команды на переключение фидеров.

Владимир Игоревич сделал паузу. В эти секунды решалась судьба не просто эфирной сетки, а геополитического баланса планеты. Нажатие кнопки означало объявление войны. Но не войны бомб и ракет, а войны грез. Культурного блицкрига.

— Отключить фильтры внутренней сети, — приказ прозвучал сухо, буднично. — Развернуть главные антенны на двести семьдесят градусов. Азимут — Запад. Целевые зоны: Берлин, Париж, Лондон, Нью-Йорк.

— Есть разворот, — отозвалась рация. — Есть снятие фильтров.

— Начать трансляцию. Пакет «Экспорт». Запускайте вирус.

— Принято. Начинаем.

Под ногами Архитектора что-то изменилось. Вибрация башни сменила тональность. Если раньше бетонная игла гудела низко и утробно, то теперь сооружение запело на высокой, пронзительной ноте. Где-то там, на технических этажах, гигантские поворотные механизмы пришли в движение. Многотонные параболические зеркала и фазированные решетки, годами смотревшие внутрь страны, начали медленный, величественный разворот.

Империя расправляла плечи. Империя выдыхала.

Невидимый, но мощный поток энергии, сфокусированный в узкие лучи, рванулся от шпиля башни прочь, за горизонт. Сигнал, несущий в себе код «русской мечты», полетел над сонными пригородами, над полями Польши, над крышами Берлина, над волнами Атлантики.

В этот самый миг эфир планеты вздрогнул.

В радиоприемниках Европы, настроенных на привычные волны, вдруг пробился чужой, но странно притягательный голос. На экранах телевизоров, ловящих отраженный от ионосферы сигнал (или от того самого спутника, запущенного Королевым), появилась картинка. Не серые лица партийных бонз. Не танки на Красной площади.

Мир увидел дикую, яростную красоту Сибири. Мир увидел глаза Ермака. Мир услышал музыку, от которой замирало сердце. Мир увидел блеск «Вятки-Люкс» и стиль советских модниц, затмевающий парижский шик.

Это было вторжение. Без объявления войны, без выстрелов, без дипломатических нот. Советский Союз не просил любви. Советский Союз пришел, чтобы взять внимание силой своего обаяния.

На востоке, над кромкой леса, начала разгораться заря. Небо окрасилось в багровые тона. Первые лучи солнца ударили в шпиль Останкинской башни, заставив металл и стекло вспыхнуть ослепительным огнем.

Владимир Игоревич стоял в центре этого сияния. Тень от башни — длинная, черная, острая как клинок — легла на землю, протянувшись далеко на Запад. Тень накрыла Европу.

Архитектор улыбнулся. Это была не улыбка доброго волшебника, и не улыбка студента с Чистых прудов. Это была улыбка конкистадора, ступившего на берег Нового Света.

Песочница осталась позади. Внутренние демоны были укрощены и поставлены на довольствие. Теперь предстояла охота на демонов внешних.

— Доброе утро, планета, — прошептал Леманский, глядя, как солнце поднимается над его личной империей, границы которой только что перестали существовать. — Мы идем к вам. И вам это понравится.

Ветер рвал полы пальто, пытаясь сбросить дерзкого человека с вершины, но Владимир стоял прочно, чувствуя, как пульс башни совпадает с его собственным пульсом. Горизонт событий был пройден. Начиналась колонизация Земли.