Режиссер из 45г IV

Глава 7

Подземные горизонты Шаболовки жили своей, отличной от эфирного блеска, жизнью. Здесь, за двойными гермодверями бывших архивных хранилищ, пахло не пудрой и озоном софитов, а холодным бетоном, сырым железом и разогретой изоляцией. Владимир Игоревич спускался по крутой лестнице, и звук его шагов — четкий, размеренный — разносился по коридору, заставляя дежурных вытягиваться в струнку. Это был нижний мир его империи, Спецотдел №0, который в официальных документах значился как «Лаборатория акустических испытаний», а на деле был ушами и нервными окончаниями Леманского.

В центральном зале, заставленном стеллажами с трофейными немецкими магнитофонами «Magnetophon» и советскими предсерийными образцами, царил полумрак, прорезаемый лишь алыми искрами индикаторов. Владимир подошел к массивному пульту, за которым в наушниках сидел человек с лицом, лишенным всяких примет. Это был один из «слухачей» — людей, которых Степан отбирал лично из числа бывших радиоразведчиков.

— Докладывай, — коротко бросил Владимир, не снимая пальто.

Степан, возникший из тени за спиной Леманского, жестом приказал технику снять наушники. Оператор, теперь официально именовавшийся начальником службы безопасности телецентра, выглядел в этом подземелье органичнее, чем в студии. Кожаная куртка, кобура, скрытая под полой, и жесткий, немигающий взгляд.

— Слушаем все ключевые частоты, Володя, — Степан подошел к стене, где висела карта Москвы, утыканная флажками. — Перехватываем радиообмен МГБ на тридцать процентов, западные посольства — на пятьдесят. Но главное не снаружи. Главное — здесь.

Степан нажал кнопку на одном из магнитофонов. Послышался сухой шелест пленки, а затем — приглушенные голоса. Владимир узнал голос одного из редакторов литературной редакции, человека амбициозного и вечно недовольного «техническим засильем» Леманского.

«…он заигрался, — шипел голос из динамика. — Шепилов не вечен, а Леманский строит себе египетскую пирамиду в Останкино. Мы подготовили записку о нецелевом расходовании валютных средств на „Международную панораму“. Через неделю она будет на столе у Суслова».

Владимир слушал, едва заметно барабаня пальцами по краю пульта. В его взгляде не было ярости — только скука шахматиста, увидевшего предсказуемый ход противника.

— Редактор Ковалев, — произнес Владимир. — Талантливый человек, но совершенно лишен воображения. Степан, подготовь по нему материал. Не политику — это скучно. Найди финансовые хвосты. Он любит рестораны и красивых женщин. Пусть «Зеро» задокументирует его расходы. Через два дня он должен прийти ко мне сам, с просьбой о переводе в провинциальную газету «по семейным обстоятельствам».

Степан кивнул, помечая что-то в блокноте.

— Сделаем. Но есть новости серьезнее. Мы засекли странную активность на частотах посольства США. Они не просто слушают наш эфир. Они анализируют помехи. Пытаются понять, что за начинку мы вставили в передатчик Хильды. Похоже, «чудо Шаболовки» их беспокоит больше, чем наши танки в Германии.

Владимир подошел к одному из осциллографов. Зеленая нить пульсировала, рисуя ломаную линию его власти. Спецотдел №0 стал его личной спецслужбой. Послезнание научило его главному: в этой стране нельзя просто созидать, нужно контролировать тех, кто может разрушить созидаемое. Он создал систему, которая была автономна. Свои кадры, своя связь, своя правда.

— Увеличьте штат мониторинга, — распорядился Владимир. — Мне нужно знать, о чем говорят в очередях после выпусков «Формулы жизни». Мне нужно знать, какие анекдоты рассказывают о дикторах. И самое важное — следите за Коротковым. Он наш ручной цензор, но страх имеет свойство выветриваться. Каждое его слово, каждый телефонный звонок должен быть на этой ленте.

Степан усмехнулся, оголив зубы в недоброй улыбке.

— Ты строишь государство в государстве, Володя. Тебе не страшно, что однажды за тобой придут не из министерства, а из соседнего здания на Лубянке?

Владимир обернулся. В полумраке подвала его глаза казались абсолютно черными.

— Они придут только в том случае, если я стану слабым. А пока я единственный, кто может нарисовать им имидж великих вождей и успокоить народ красивой картинкой в прайм-тайм, они будут охранять меня лучше, чем собственные дачи. Власть — это не только пистолет в кобуре, Степа. Власть — это право решать, что люди увидят, когда нажмут кнопку включения.

Леманский направился к выходу. На пороге он остановился.

— И еще. Подготовьте для Хильды список частот, на которых работают американские «слухачи». Мы подмешаем в наш технический сигнал немного «белого шума» с математическим ритмом. Пусть их аналитики в Лэнгли ломают головы над секретным кодом, которого не существует. Развлекайтесь.

Владимир вышел в коридор, и тяжелая гермодверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Он шел по подземному тоннелю, чувствуя себя пауком в центре огромной, невидимой паутины. Спецотдел «Зеро» стал его тихим триумфом цинизма. Он больше не боялся кляуз и доносов. Он сам стал тем, кто пишет сценарии чужих судеб, используя Шаболовку не только как студию, но и как командный пункт.

Наверху Москва готовилась к очередному вечернему эфиру, не подозревая, что под ее ногами пульсирует вертикаль страха и надежды, выстроенная человеком, который решил переиграть само время.

Февральский ветер на окраине Москвы не просто дул — он жалил, пробиваясь сквозь драповые пальто и тяжелые ватники рабочих. Останкинское поле представляло собой хаос из вздыбленной, промерзшей земли, ржавой арматуры и глубоких котлованов, над которыми возвышались скелеты первых башенных кранов. Воздух здесь был пропитан запахом солярки и предчувствием колоссальной стройки.

Владимир Игоревич стоял на краю бетонной платформы, заложив руки за спину. Его длинное темное пальто с поднятым воротником делало его похожим на монумент, воздвигнутый посреди этого индустриального ада. Рядом, переминаясь с ноги на ногу и пряча носы в воротники, стояли главные инженеры треста «Стальконструкция» и проектировщики из Гипрокино.

— Посмотрите вниз, товарищи, — Владимир указал на дно котлована, где уже начиналась вязка арматуры для подошвы фундамента. — Сегодня мы заливаем первый куб бетона. Официальные газеты напишут о «победе социалистического труда» и «новом этапе вещания». Но мы с вами будем говорить о другом.

Леманский медленно обернулся к группе специалистов. В его взгляде, обычно сдержанном, сейчас читалась та самая ледяная прямота, которая заставляла замолкать самых опытных аппаратчиков.

— Эта башня будет высотой в пятьсот метров. Она станет самым высоким сооружением в мире. Но для меня это не просто антенна. Это игла, на которой будет держаться сознание всей страны. И если эта игла даст хотя бы микронную трещину — рухнет всё. Рухнет моя репутация, рухнет ваша карьера, и — я обещаю вам — рухнет ваша свобода.

Главный инженер проекта, пожилой мужчина с обветренным лицом, попытался вставить слово:

— Владимир Игоревич, расчеты проверены пять раз… Грунты сложные, но мы заложили запас прочности…

— Расчеты на бумаге не стоят ничего, когда в дело вступает человеческий фактор, — отрезал Леманский. — Вы все подписали обязательства о неразглашении и персональной ответственности. Я хочу, чтобы вы понимали: с этого дня Шаболовка и Останкино — это единый организм под моим прямым управлением. Любая задержка поставок, любая попытка сэкономить на марке бетона будет расцениваться не как халатность, а как прямое предательство интересов государства.

Владимир жестом подозвал Степана. Тот подошел, держа в руках небольшую стальную шкатулку.

— В этой шкатулке — список всех, кто сегодня стоит здесь, — Владимир опустил взгляд на металл. — Мы заложим его в фундамент. Это не просто традиция. Это ваш залог. Если через пять или пятьдесят лет здесь найдут дефект, история будет знать имена тех, кто стоял у истоков. Я хочу, чтобы вы строили так, будто в каждом кубе бетона замешана ваша собственная кровь.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в сознание слушателей. Рабочие внизу замерли, глядя вверх на человека, который разговаривал с профессорами и академиками как с провинившимися студентами. Леманский транслировал власть, которая была выше их должностных инструкций. Это была власть воли, подкрепленная осознанием того, что на карту поставлено будущее.

— Вы станете элитой, — голос Владимира смягчился, но в нем появилась опасная, вкрадчивая нота. — Те, кто выдержит этот темп, получат квартиры, премии, звания и личную защиту Шепилова. Моя система своих не бросает. Но она перемалывает тех, кто пытается играть в свои игры за спиной архитектора.

Он взял лопату, поданную Степаном, и первым бросил ком промерзшей земли в котлован, прямо на стальную арматуру. Следом за ним, по одному, инженеры подходили и совершали этот ритуал. Их движения были скованными, лица — серьезными до бледности. Они чувствовали, что подписывают не просто акт приемки работ, а контракт с человеком, который не прощает ошибок.

— Начинайте заливку, — распорядился Владимир.

Тяжелые миксеры завыли, и первая порция серого, густого бетона хлынула вниз, скрывая стальную шкатулку. Владимир наблюдал за процессом, чувствуя странное удовлетворение. Он только что залил «цемент лояльности». Эти люди теперь были связаны с ним не только работой, но и общим страхом, и общей надеждой.

— Зачем так жестко, Володя? — тихо спросил Степан, когда они пошли к машине. — Они и так боятся. Люди-то проверенные.

— Боятся системы, Степа. А я хочу, чтобы они боялись меня лично, — Владимир сел в «ЗИМ», чувствуя, как тепло салона обволакивает замерзшее лицо. — Система может измениться, вождь может уйти, лозунги могут переписать. Но башня останется. И люди, которые ее строят, должны знать: их хозяин — здесь, а не в кабинетах на Старой площади. Я создаю вертикаль, которая уходит в небо, и на вершине этой вертикали нет места для сомнений.

Машина тронулась, оставляя позади заснеженное поле, которое скоро станет сердцем его империи. Леманский смотрел в окно на удаляющиеся огни Москвы. Он заложил фундамент не только для антенны, но и для своей абсолютной власти над будущим. Теперь он был готов встретиться с теми, кто попытается прощупать его на прочность с другой стороны океана.

Зал приемов в особняке на Спиридоновке сиял холодным блеском хрусталя и накрахмаленных манишек. Воздух, пропитанный ароматом французских духов и дорогого табака, казался густым от недосказанности. Владимир Игоревич, облаченный в безупречный смокинг, сшитый в закрытом ателье ГУМа, медленно перемещался по залу, держа в руке бокал с минеральной водой. Он чувствовал себя здесь не гостем, а оператором на сложной съемочной площадке, где каждый жест — это реплика, а каждый взгляд — смена ракурса.

Его появление вызвало легкий шелест среди дипломатического корпуса. «Император Шаболовки», «Золотой голос Кремля» — за два года Владимир оброс титулами, которые пугали и интриговали одновременно.

— Мистер Лемански? — мягкий голос с легким бостонским акцентом раздался за его левым плечом.

Владимир обернулся. Перед ним стоял Артур Гилмор, официально — атташе по культуре посольства США, а по сводкам спецотдела «Зеро» — один из самых проницательных аналитиков ЦРУ, специализирующийся на советских технологических прорывах. Гилмор улыбался той открытой, «своей» улыбкой, за которой обычно скрывается калиброванный стальной ум.

— Мистер Гилмор, — Владимир склонил голову, едва заметно улыбнувшись. — Рад видеть, что американская культура интересуется советским телевидением даже в такие… прохладные вечера.

— Трудно игнорировать феномен, который меняет ландшафт целой страны, — Гилмор кивнул официанту, беря бокал шампанского. — Ваши передачи на Шаболовке… Это впечатляет. Особенно качество сигнала. Наши эксперты в Вашингтоне в недоумении. Вы используете частоты и методы модуляции, которые теоретически не должны работать на таком оборудовании.

Они отошли к тяжелой портьере, создавая иллюзию приватности в гудящем зале. Владимир чувствовал, как за ними наблюдают из разных углов — и люди Степана, и «соседи» из МГБ.

— Наука в СССР развивается своим, материалистическим путем, — Владимир цинично пригубил воду. — Иногда мы находим решения там, где ваши теоретики видят тупик.

— О, я в этом не сомневаюсь, — Гилмор понизил голос, подавшись вперед. — Но мы могли бы помочь друг другу. США готовы предложить программу научного обмена. Новейшие линзы от «Kodak», передающие трубки «RCA»… всё то, чего вам так не хватает для вашей новой башни. Взамен нам бы хотелось лишь взглянуть на ваши спецификации «помехоустойчивого кодирования». Чисто научный интерес, мистер Лемански.

Владимир смотрел на американца, и в его мозгу всплывали таблицы из будущего. Он знал архитектуру «RCA» пятидесятых и знал, насколько она примитивна по сравнению с тем, что они с Хильдой уже внедрили, используя знания о цифровой логике. Но Гилмор предлагал именно то, что было нужно для укрепления фасада империи.

— Линзы «Kodak» — это заманчиво, — Владимир задумчиво повертел бокал. — Но спецификации — это государственная тайна. Однако… я мог бы передать вам некоторые данные по нашим «экспериментальным частотам», которые мы планируем задействовать в Останкино. Если ваше правительство готово поставить партию оптики без лишних вопросов в таможенных декларациях.

Это была наживка. Леманский планировал скормить американцам математически выверенную абракадабру — сложнейший алгоритм, который выглядел как гениальное открытие в области криптографии сигнала, но на деле вел в никуда, заставляя аналитиков Лэнгли тратить годы и миллионы долларов на расшифровку пустоты.

— Вы рискуете, Владимир, — глаза Гилмора блеснули. — Ваши… кураторы могут не одобрить такую самодеятельность.

— Кураторы любят результат, Артур, — Владимир перешел на доверительный шепот. — Им нужна лучшая картинка в мире. Как я ее получу — их волнует мало, пока в эфире сияет лик вождя. Мы с вами деловые люди. Вы получаете «советский секрет», я получаю американское стекло.

— Я должен согласовать это, — Гилмор выпрямился, его улыбка стала более официальной. — Но думаю, мы найдем общий язык.

— Не сомневаюсь. Пришлите каталоги «RCA» в мой офис на Шаболовке. Официально, как дар культурного фонда.

Когда американец отошел, Владимир почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Степан, стоявший у колонны, едва заметно кивнул. Операция «Дипломатический капкан» началась. Леманский вербовал западную разведку «втемную», заставляя их спонсировать его техническое превосходство в обмен на фальшивку.

Он понимал, что идет по лезвию ножа. Любая ошибка — и его обвинят в измене. Но в этом и заключался его новый, обостренный цинизм: он не боялся системы, потому что он стал ее незаменимой частью. Он использовал ресурсы врага, чтобы укрепить собственную вертикаль, превращая международный шпионаж в отдел снабжения своего телецентра.

— Ты играешь с чертями, Володя, — прошептал подошедший Степан, когда они вышли в гардероб.

— Черти тоже хотят смотреть кино в хорошем качестве, Степа, — ответил Владимир, надевая пальто. — Гилмор думает, что купил ключ к нашему шифру. На самом деле он просто оплатил нам лучшую оптику для камер Хильды. Завтра подготовь канал для приема груза. И проследи, чтобы МГБ получили «правильную» версию этого разговора. Мы — защитники приоритета советской науки, которые выманивают секреты у империалистов.

Леманский сел в машину. Москва проплывала мимо — темная, заснеженная, величественная. Он чувствовал, как его власть укореняется в этой земле, прорастая сквозь фундаменты башен и дипломатические интриги. Он больше не был зрителем истории. Он был ее режиссером, и даже ЦРУ теперь играло в массовке его грандиозного спектакля.

Подмосковная дача в Завидово тонула в густом хвойном тумане, сквозь который едва пробивался желтый свет фонарей у высокого забора. Здесь не было московского глянца, только запах печного дыма, сырой сосны и той специфической, давящей тишины, которая окружает людей, принимающих решения за миллионы других. Владимир Игоревич шел по дощатому настилу к небольшому флигелю, в руках он сжимал плоскую металлическую коробку с бобиной 16-миллиметровой пленки.

Его ждали. В комнате, заставленной добротной, но безвкусной мебелью, пахло жареным мясом и крепким чаем. Хозяин дачи — человек с грузными плечами и живыми, хитрыми глазами — сидел у камина, накинув на плечи старый китель. Это был Никита Сергеевич, чей голос всё чаще звучал как окончательный приговор в кулуарах власти.

— А, «электронный пророк» приехал, — Хрущев кивнул на свободное кресло. — Проходи, Владимир Игоревич. Рассказывай, чем народ травить собираешься. Или лечить?

Леманский сел, не дожидаясь повторного приглашения. Он не суетился. В этой обстановке излишняя почтительность выглядела бы как слабость, а Владимир давно приучил себя к мысли, что он — единственный обладатель ключей от будущего.

— Я привез вам зеркало, Никита Сергеевич, — Владимир аккуратно поставил коробку на стол. — Но это необычное зеркало. В нем вы увидите не того человека, который сидит передо мной, а того, за кем народ пойдет в огонь и в воду.

Хрущев нахмурился, в его взгляде мелькнула тень подозрительности.

— Ты мне эти штучки брось, Леманский. Я не актер из МХАТа. Я делом занят.

— Именно поэтому вам нужно телевидение, — Владимир встал и начал заряжать пленку в портативный проектор, стоявший в углу. — Раньше вождь был иконой на стене. Далеким, недосягаемым, застывшим в гипсе. Но время икон прошло. Наступает время живых лиц.

Луч проектора пронзил полумрак комнаты, ударив в белую простыню, натянутую на стене. На экране появилось лицо Хрущева. Но это был не тот Хрущев, которого привыкли видеть в хрониках — суетливый, иногда нелепый в своих широких штанах. На экране был лидер.

Владимир использовал всё свое знание оптики и психологии восприятия. Ракурс был взят чуть снизу, придавая фигуре монументальность, но не тяжесть. Мягкий контровой свет скрывал одутловатость щек и акцентировал внимание на глазах — живых, энергичных, полных народной мудрости. Монтажные склейки были сделаны в ритме биения сердца. Каждое движение руки, каждый наклон головы выглядели как проявление непреклонной воли.

— Посмотрите, как вы говорите о кукурузе или о жилье, — тихим, гипнотическим голосом комментировал Владимир. — Мои камеры убрали лишнее. Они оставили только суть. Здесь вы не чиновник. Здесь вы — отец нации, который знает цену хлеба.

Хрущев смотрел на экран, не отрываясь. Его пальцы, барабанившие по подлокотнику, замерли. Он видел себя — и этот «себя» ему безумно нравился. Это было искушение, против которого не мог устоять ни один политик в истории.

— Это… это я? — пробормотал он, когда пленка закончилась и экран погас, оставив лишь белое прямоугольное пятно.

— Это тот вы, которого увидит страна через три месяца, когда мы достроим Останкинский узел, — Владимир подошел к Хрущеву, глядя ему прямо в глаза. — Без моих камер вы останетесь просто одним из многих в Президиуме. С моими камерами — вы станете единственным. Я могу сделать вашу речь музыкой, а ваш жест — законом. Но для этого мне нужен абсолютный контроль над Шаболовкой. Никаких проверок МГБ, никаких «консультантов» из Комитета. Только вы и я.

Хрущев долго молчал, глядя в гаснущие угли камина. Он понимал, что этот человек в безупречном костюме предлагает ему не просто пропаганду, а новую технологию власти. Власти над душами, а не только над телами.

— Ты опасный человек, Леманский, — наконец сказал Никита Сергеевич, и в его голосе не было угрозы, только признание силы. — Ты хочешь быть моим личным богом из машины?

— Я хочу быть архитектором вашего успеха, — Владимир цинично склонил голову. — Пока вы на экране выглядите как мессия, я в безопасности. Нам выгоден этот союз. Вы даете мне ресурсы и свободу, я даю вам бессмертие в глазах народа.

Хрущев резко встал, подошел к столу и налил два стакана чая. Один он пододвинул Владимиру.

— Завтра Шепилов получит распоряжение. Шаболовка переходит в твое единоличное подчинение. Делай свою башню. Делай свои передачи. Но помни: если народ меня разлюбит — я первым делом разобью это твое «зеркало».

— Народ вас не разлюбит, — Владимир принял стакан, и его пальцы были абсолютно спокойны. — Потому что я не дам ему такой возможности. Мы будем показывать им любовь в прайм-тайм ежедневно.

Леманский выходил из дачи, чувствуя, как морозный воздух наполняет легкие. Четвертая сцена его триумфа завершилась полной капитуляцией будущего вождя перед магией люминофора. Владимир стал не просто режиссером — он стал личным цензором и творцом имиджа верховной власти. Теперь за его спиной стоял не только Шепилов, но и вся мощь формирующегося культа новой эпохи.

Он сел в машину, где его ждал Степан.

— Как прошло? — коротко спросил оператор.

— Мы больше не сотрудники телевидения, Степа, — ответил Владимир, глядя на темные окна дачи. — Мы — жрецы. И сегодня наш главный прихожанин уверовал в свою божественность. Гони на Шаболовку. Нам нужно подготовить студию к «явлению».

Машина рванула с места, разрезая туман мощными лучами фар. Владимир знал: теперь он неприкосновенен. Он захватил власть над образом власти, и это была самая надежная страховка в мире.

Ночь над Покровкой дышала тяжелым предчувствием весны. В квартире Леманских стояла та звенящая тишина, которая бывает лишь в домах, где обитает большая власть — тишина, в которой каждый скрип паркета кажется эхом государственного переворота. Владимир сидел в своем кабинете, не зажигая верхнего света. Единственным пятном в темноте был экран контрольного монитора, транслировавший «белый шум» — хаотичный танец серебристых искр, напоминающий роение звезд в пустом космосе.

На дубовом столе, рядом с пепельницей из тяжелого хрусталя, лежал разобранный пистолет. Владимир методично, движение за движением, протирал затвор масляной ветошью. Это был ритуал очищения. В мире, где он ежедневно манипулировал смыслами, подставлял агентов ЦРУ и лепил лица вождей из света и тени, холодная сталь была единственной осязаемой реальностью.

Дверь в кабинет тихо отворилась. Алина вошла бесшумно, как тень. Она не стала включать свет, просто села в кресло напротив, кутаясь в длинный домашний халат. В полумраке ее глаза казались огромными и бесконечно усталыми.

— Дети спят, — произнесла она. — Юра во сне бормотал что-то про «башню, которая достанет до Луны». Ты заразил даже его своими масштабами, Володя.

Владимир не поднял головы. Его пальцы продолжали вгонять пружину в канал затвора.

— Башня — это не масштаб, Аля. Это необходимость. Это игла, на которой мы все держимся. Если я перестану ее строить, нас раздавят те, кто сейчас льстит мне в коридорах Шаболовки.

— Ты сам слышишь себя? — голос Алины дрогнул. — «Раздавят», «удержать», «контроль». Раньше ты говорил о просвещении, о том, что телевидение сделает людей лучше. А теперь ты создаешь «Спецотдел №0» и шантажируешь Пырьева. Ты превращаешь наш дом в бункер, а свою жизнь — в бесконечный сеанс монтажа чужих судеб.

Владимир отложил затвор и наконец посмотрел на жену. В его взгляде не было вины — только глубокое, почти ледяное спокойствие человека, который перешел точку невозврата.

— Просвещение — это роскошь для мирного времени, — ровно ответил он. — А мы на войне. Каждую минуту, когда я не контролирую эфир, его пытается контролировать кто-то другой. Гилмор из посольства, Суслов из ЦК, интриганы с «Мосфильма». Я циничен? Да. Я стал жестче? Безусловно. Но посмотри в окно.

Он жестом указал на панораму Москвы.

— Там, в тысячах квартир, люди включают телевизоры и видят свет. Они верят этому свету. И пока я — хозяин этого света, ты и наши дети в безопасности. Я купил нам право на жизнь ценой своего права на сомнения.

Алина медленно поднялась. Она подошла к столу и коснулась пальцем холодного металла пистолета.

— Ты захватил власть, чтобы спасти нас, Володя. Но я боюсь, что в этой битве ты потерял того человека, ради которого стоило спасаться. Ты стал «глазом бури». Там, внутри тебя, абсолютная тишина, потому что всё живое выжжено ответственностью.

Она вышла, так и не дождавшись ответа. Владимир остался один в окружении теней. Он собрал пистолет — резкий, сухой щелчок затвора прозвучал как финальный аккорд.

Степан прислал отчет через курьера час назад: «Ковалев уволился. Гилмор подтвердил отгрузку оптики. Фундамент в Останкино застыл». Система работала идеально. Владимир выстроил вертикаль, которая пронзала общество сверху донизу. Он был неприкосновенен. Он переиграл разведку, приручил будущего вождя и заставил инженеров дрожать от одного своего взгляда.

Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, за горизонтом, уже начиналось строительство великой башни — его личного памятника и его личной тюрьмы. Владимир осознавал свое одиночество с пугающей ясностью. Он больше не принадлежал себе. Он стал функцией, архитектором, демиургом люминофорного мира.

Его цинизм перестал быть щитом — он стал его сутью. Но в глубине души, под слоями расчетов и интриг, всё еще тлело понимание: он делает это не ради власти как таковой. Он делает это, чтобы в мире, который он помнил из будущего — мире распада и хаоса — никогда не наступила та темнота, от которой он бежал в 1954-й.

Владимир выключил монитор. Искры на экране погасли, оставив лишь черное зеркало, в котором отражался человек с непроницаемым лицом.

— Пусть будет так, — прошептал он в пустоту. — Если для спасения мира нужно стать его цензором — я им стану.

Вертикаль власти была выстроена. Владимир Леманский стоял на вершине своего невидимого зиккурата, готовый к любому удару судьбы. Он стал абсолютным хозяином эфира, и теперь его взгляд был устремлен еще выше — туда, где стальная игла Останкино скоро проткнет небо, неся его сигнал всему миру.