Режиссер из 45г IV

Глава 3

Вечер в квартире Кривошеевых пахнул озоном, канифолью и крепким чаем с ароматом лимонной цедры. Пространство гостиной, давно превратившееся в гибрид инженерного бюро и уютного семейного гнезда, было загромождено деталями разобранных оптических приборов и чертежами. Степан Ильич, сбросив тяжелый пиджак, склонился над столом, на котором покоилась линза от старого немецкого теодолита. Хильда, прямая и собранная, протирала мягкой замшей стеклянную пластину, едва заметно улыбаясь своим мыслям.

Дверной звонок нарушил мерное тиканье настенных часов. На пороге стоял Владимир Игоревич. В руках — объемистый кожаный портфель, в глазах — тот самый холодный блеск, который предвещал очередную тектоническую сдвижку в жизни команды.

— Чай остывает, Володя. Проходи, — Степан отодвинул в сторону коробку с винтами, освобождая место на краю стола.

Леманский прошел в комнату, положил портфель на стул и сразу, без предисловий, развернул на свободном пространстве лист плотной бумаги. Это был не план съемок и не сценарий художественного фильма. На листе красовалась сложная схема, где блоки с надписями «биология», «космос» и «бытовая химия» соединялись стрелками с центральным кругом: «Человек и Вселенная».

— Мы дали людям уют, — начал Владимир, глядя на друзей. — Дали им живое лицо диктора и ощущение дома. Теперь пора дать им смысл. Телевидение не должно быть просто развлекательным фоном. Нужно сделать его величайшей аудиторией в мире.

Хильда отложила замшу и внимательно посмотрела на схему. Педантичный ум физика мгновенно вычленил структуру.

— Это просвещение, Владимир. Лекторий? — Хильда вопросительно приподняла бровь. — На Шаболовке и так читают лекции. Скучно, сухо, академично. Люди выключают аппараты.

— Именно поэтому читать будем не мы, а наука сама по себе, — Владимир выпрямился, чеканя слова. — Нам нужно шоу. Зрелище, где молния бьет в штатив, где клетка под микроскопом пульсирует, как сердце, где обычный чайник становится пособием по термодинамике. И вести это должен не старый профессор в пыльном галстуке.

Взгляд Леманского остановился на Хильде. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением закипающего на кухне самовара. Степан медленно разогнул спину, переводя взгляд с друга на жену.

— Нет, — коротко и твердо ответила Хильда, качнув головой. — Публичность — это не для меня. Прошлое… документы… Владимир, вы сами знаете, как опасно привлекать внимание к латышке из Риги, которая слишком хорошо разбирается в цейсовской оптике.

— Прошлое сгорело в пятидесятом, Хильда Карловна, — Владимир подошел ближе, голос стал мягче, но сохранил стальную убедительность. — У вас безупречный паспорт и репутация ведущего консультанта телецентра. Но главное не в этом. Вы обладаете даром объяснять сложное так, что даже Юрка с Ваней замирают. Вы не просто ученый, вы — проводник.

Степан нахмурился, потирая натруженную ладонь.

— Володя, риск велик. Прямой эфир. Каждое слово на виду. А если кто из старых «знакомых» узнает почерк? Или акцент?

— Акцент добавит шарма, — отрезал Леманский. — Мы назовем программу «Очевидное — невероятное» или «Формула жизни». Мы покажем опыты, которые в школах только на картинках видят. Степан сделает макросъемку. Мы заглянем внутрь вещей. Пенсионер поймет, как работает его радиоприемник, а школьник влюбится в физику навсегда. Это — формирование нового поколения, Степа. Нам нужны Гагарины, а они рождаются не из учебников, а из мечты.

Хильда встала и подошла к окну. За стеклом сияли огни вечерней Москвы, мирной и все еще немного наивной. Прошлое действительно казалось далеким, почти нереальным, спрятанным за слоями новой, благополучной жизни.

— Вы хотите превратить науку в магию, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Я хочу превратить знание в достояние, — поправил Владимир. — Без скуки и назидания. Только факты, свет и чистота эксперимента.

Степан подошел к жене, положил тяжелую руку на хрупкое плечо.

— Если Володя задумал — не отступится. Да и я буду рядом, за камерой. Глаз с тебя не спущу, Хильда. Любой сбой — картинку перекрою.

Хильда долго молчала, наблюдая за игрой света на линзе теодолита. Внутри нее боролись инстинкт самосохранения и та самая неугасимая страсть исследователя, которая когда-то заставляла работать в подвалах разрушенного Берлина.

— Первой темой будет природа электричества, — наконец сказала она, оборачиваясь к Владимиру. — Но мне нужны приборы. Настоящие. Катушки, разрядники, вакуумные трубки. Никакого реквизита из папье-маше. Наука не терпит лжи.

Владимир коротко кивнул. Победа была одержана.

— Завтра Алина начнет рисовать эскизы лаборатории. Степа, готовь макрокольца для объективов. Мы покажем стране, как рождается молния.

На кухне свистнул самовар. Напряжение в комнате разрядилось, сменившись деловой суетой. Леманский сел за стол, вынимая из портфеля блокнот для набросков сценария. Четвертый том жизни обретал новую грань — интеллектуальную мощь, способную изменить сознание миллионов. В сиянии настольной лампы три человека склонились над бумагой, проектируя будущее, где знание становилось самой большой ценностью.

Мастерская Алины превратилась в полигон для испытания новых визуальных смыслов. На мольбертах, где обычно расцветали импрессионистские пейзажи Валентиновки, теперь теснились чертежи, больше напоминавшие схемы футуристических лабораторий. Владимир стоял посреди комнаты, сжимая в руке остывшую трубку, и наблюдал, как жена наносит резкие, угловатые линии на лист плотного ватмана. В воздухе, помимо привычного скипидара, витал запах жженой бумаги и амбиций — Леманский требовал невозможного: соединить строгость Академии наук с эстетикой грядущего космического века.

— Пойми, Аля, — Владимир провел ладонью над эскизом, — нам нужно пространство, которое само по себе транслирует прогресс. Никаких тяжелых портьер, никакого бархата или гипсовых бюстов Ломоносова. Зритель должен чувствовать, что он попал на борт межпланетного корабля, где знание — единственная валюта.

Алина отложила уголь, вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже серый след. Ее глаза горели тем особым творческим лихорадочным блеском, который Владимир ценил превыше всего.

— Я предлагаю использовать металл и стекло, — Алина указала на центральный элемент композиции. — Мы закажем на заводе каркасы из легких дюралевых трубок. Вместо обычных столов — матовое органическое стекло. Если Хильда будет проводить опыт, свет должен идти снизу, сквозь поверхность. Это создаст эффект левитации предметов. Приборы будут словно парить в пустоте.

Владимир прищурился, мысленно проецируя картинку на экран КВН-49. Идея была смелой. В 1954 году советский интерьер все еще тяготел к громоздкой надежности, а здесь предлагалась почти невесомая прозрачность.

— А задний план? — спросил Владимир. — Черная пустота съест объем.

— Нет, не пустота, — Алина быстро набросала несколько штрихов. — Мы используем огромные грифельные доски, но не матовые, а глубокого графитового цвета. Хильда будет писать формулы белым мелом, и это будет выглядеть как созвездия на ночном небе. А по бокам поставим вертикальные стойки с приборами — амперметры, вольтметры в бакелитовых корпусах. Это придаст кадру ритм.

В мастерскую вошел Степан, волоча за собой тяжелый штатив. Оператор выглядел озадаченным, но заинтригованным.

— Глядите, что придумал, — Степан установил штатив и приладил к нему самодельное устройство из двух линз и меховой гармошки от старого «Фотокора». — Володя, если мы поставим это на телекамеру, мы сможем показать срез листа или кристалл соли так, что они займут весь экран. Но для этого нужен свет, который не сожжет объект. Хильда говорит, нужны холодные лампы.

Владимир подошел к устройству, заглянул в окуляр. Мир внутри линзы преобразился: обычная капля воды превратилась в кишащую жизнью вселенную. Именно этого эффекта он добивался — шока от осознания того, сколько чудес скрыто в привычных вещах.

— Аля, твои декорации должны учитывать эту макросъемку, — Владимир обернулся к жене. — Нам нужны точки, где Степан сможет подкатить камеру вплотную к столу, не разрушая общую композицию. Хильда должна двигаться свободно, не задевая кабели. Это должен быть танец науки и техники.

Алина кивнула, делая пометку на полях чертежа. Она уже видела общую палитру: стальной серый, глубокий черный и ослепительно белый свет. Это была стерильность операционной, соединенная с тайной алхимической лаборатории.

— Степа, — Владимир обратился к другу, — на Шаболовке будут выть. Скажут, что оргстекло бликует, что свет снизу портит дикцию теней на лице. Не слушай никого. Мы создаем стандарт. Если картинка будет выглядеть как чудо — нам простят любое нарушение инструкций.

— Инструкции пишут те, кто боится темноты, — буркнул Степан, любовно протирая линзу макронасадки. — Хильда уже составила список реактивов. Там такие позиции, что меня на складе Академии наук за шпиона принять могут. Но я достану.

Владимир подошел к окну. Внизу, в саду Покровки, Юра и Ваня строили «ракету» из старых ящиков. Дети уже жили в будущем, которое Владимир только собирался построить. Он чувствовал, как эстетика Алины и техника Степана сплетаются в единый мощный инструмент. Телевидение переставало быть просто передатчиком новостей; оно становилось архитектором новой реальности.

— Знаешь, Аля, — негромко произнес Владимир, — в этом шоу не будет политики. Ни слова о решениях партии. Только законы природы. И это будет самая сильная политика, которую мы когда-либо проводили. Мы дадим людям фундамент, который нельзя разрушить указом или постановлением.

Алина подошла к нему, коснулась плечом его руки.

— Это будет красиво, Володя. Очень красиво. Люди полюбят этот мир за то, как изящно он устроен.

Вечернее солнце залило мастерскую густым янтарным светом, окрашивая чертежи в цвета старого золота. Проект «Формула жизни» обретал плоть. Владимир знал, что завтра начнется битва за реквизит, за разрешение использовать ртутные лампы и за право Хильды говорить в эфире без заранее утвержденного текста. Но здесь, в кругу близких людей, победа уже казалась неизбежной. Четвертый том жизни Леманского выходил на орбиту чистого разума, где каждый кадр был доказательством великой теоремы прогресса.

Подвалы Политехнического музея встретили Владимира и Степана запахом вековой пыли, машинного масла и холода, который не мог изгнать даже самый жаркий май. Огромные сводчатые помещения были забиты останками механизмов, которые когда-то двигали прогресс, а теперь лежали в забвении, укрытые тяжелым брезентом.

— Нам здесь не лавку старьевщика открывать, Владимир Игоревич, — проскрипел сопровождающий их старик в поношенном сером халате, заведующий фондами. — Это государственное имущество. Приборы уникальные, многие в единственном экземпляре. А вы хотите их под софиты, в жару, да еще и включать в сеть. Риск неоправданный. Наука не терпит суеты.

Владимир шел по узкому проходу между стеллажами, едва заметно касаясь пальцами холодных бакелитовых корпусов и латунных винтов. Его взгляд зацепился за массивный агрегат, напоминавший футуристическую башню из катушек и медных шин.

— Это трансформатор Теслы? — спросил он, не оборачиваясь.

Старик поджал губы, поправив очки на переносице.

— Экспериментальная модель тридцатых годов. Стоит без дела пятнадцать лет. Использовать запрещено техникой безопасности.

— Степан, — Владимир обернулся к другу. — Проверь обмотку. Если восстановим — это будет сердце нашего первого эфира.

Степан, уже успевший вытащить из кармана фонарик и отвертку, мгновенно нырнул под медные дуги прибора. Заведующий попытался что-то возразить, но Леманский мягко, но властно взял его под локоть, отводя в сторону.

— Послушайте, уважаемый. Вы храните здесь сокровища, которые никто не видит. Молодежь считает физику скучными параграфами в учебнике, потому что они не видят молний, которые мы можем укротить. Дайте мне эти приборы на две недели, и я обещаю: завтра в ваш музей выстроится очередь из школьников, какой вы не видели с дня открытия.

— Вы идеалист, Леманский, — вздохнул старик, но в его глазах промелькнуло сомнение. — Нынешним только бы в футбол гонять.

— Нынешние хотят дотянуться до звезд, — отрезал Владимир. — И мы дадим им лестницу. Степан?

— Контакты окислились, но изоляция живая, — глухо отозвался Степан из недр машины. — Если Хильда поколдует над прерывателем — даст искру на два метра. Загляденье будет.

Владимир развернул на крышке какого-то ящика список, составленный Хильдой. Вакуумные насосы Гейслера, ртутные выпрямители, первые электролучевые трубки. Это был перечень артефактов, которые в кадре должны были выглядеть не как пыльный реквизит, а как инструменты познания вселенной.

— Нам нужно всё по этому списку, — Владимир протянул бумагу заведующему. — Под мою личную ответственность и под гарантии Комитета. Каждый прибор будет застрахован, а после эфира — возвращен в лучшем виде, чем сейчас.

Битва за реквизит длилась три часа. Леманскому пришлось использовать всё свое красноречие, авторитет лауреата и даже легкий блеф, намекая на личный интерес к передаче со стороны Академии наук. Степан тем временем обследовал склад, выискивая самые эстетично выглядящие механизмы. Его операторский глаз уже выстраивал композицию: медь, сталь и мерцание индикаторов.

— Володя, гляди, — Степан указал на дальний угол, где стояла странная установка из стеклянных колб и спиралей. — Если через это пропустить разряд в аргоне, свечение будет как в сказке. Алина с ума сойдет от радости, когда увидит этот цвет.

К полудню во двор музея заехал грузовик с логотипом Шаболовки. Рабочие в синих халатах под пристальным присмотром Степана начали бережно выносить упакованные в солому приборы. Владимир стоял на ступенях, наблюдая за процессом. Он чувствовал, как материальный мир будущего начинает стягиваться в одну точку — в ту самую вторую студию.

Заведующий фондами вышел проводить их. Он выглядел растерянным, словно сам не верил, что расстался со своими «стариками».

— Берегите их, Владимир Игоревич, — тихо сказал он. — В них дух тех, кто верил, что электричество — это душа мира.

— Именно эту душу мы и покажем, — пообещал Владимир.

Машина тронулась, тяжело подпрыгивая на брусчатке. Леманский смотрел на удаляющийся фасад музея. Битва за реквизит была выиграна, но впереди маячило нечто более сложное — необходимость заставить это мертвое железо заговорить с миллионами. Он знал, что Хильда уже ждет на Шаболовке, вооружившись схемами и тестерами, готовая вдохнуть жизнь в эти латунные остовы.

Четвертый том жизни не терпел пауз. Каждая минута приближала момент, когда в темноте студии вспыхнет первая рукотворная молния, возвещая о начале эры научного просвещения. Владимир чувствовал, как азарт первооткрывателя вытесняет усталость. Он строил не просто шоу, он строил новую религию разума, где алтарем был экран телевизора, а верховной жрицей — женщина, знающая формулу света.

Красная лампа над входом во вторую студию вспыхнула, отсекая мир повседневности от пространства эксперимента. В павильоне воцарилась противоестественная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом высоковольтных трансформаторов. Владимир стоял в аппаратной, положив ладони на холодный пульт. Перед глазами мерцали мониторы, на которых в разных ракурсах замерла Хильда. Она выглядела безупречно: строгий белый халат, гладко зачесанные светлые волосы и взгляд, лишенный тени волнения. Только едва заметная пульсация жилки на шее выдавала напряжение.

— Камера один, наезд, — скомандовал Владимир в микрофон связи.

Степан, плавно ведя свою модернизированную тележку, подал камеру вперед. На экране КВН-49 в аппаратной лицо Хильды возникло крупным планом. Благодаря новому освещению Алины, кожа светилась, а глаза казались глубокими и ясными.

— Добрый вечер, — голос Хильды прозвучал мягко, с той едва уловимой певучестью, которую Владимир решил оставить без изменений. — Сегодня мы не будем говорить о политике или цифрах в отчетах. Мы поговорим о том, что окружает нас каждую секунду, но остается невидимым. Об электричестве.

Хильда коснулась рукой медного шара на вершине трансформатора Теслы. Алина создала вокруг прибора зону визуального напряжения: на черном фоне грифельной доски мелом были выведены уравнения Максвелла, казавшиеся формулами магического заклинания.

— Мы привыкли, что свет загорается от поворота выключателя. Но что такое свет на самом деле? — Хильда повернула рукоятку на пульте управления прибором.

В студии раздался нарастающий сухой треск, похожий на звук разрываемой ткани. Степан мгновенно переключился на макроплан. Зрители по всей Москве увидели, как между двумя электродами начала зарождаться фиолетовая искра. Она извивалась, живая и хищная, отражаясь в стеклах очков Хильды.

— Это — микроскопическая молния, — продолжала она, и в ее голосе послышался азарт исследователя. — Те же силы, что рождают грозу в небе, сейчас подчиняются нам здесь, на этом столе.

Владимир видел на соседнем мониторе, как дежурный цензор в аппаратной вцепился в подлокотники кресла. Прямой эфир с использованием опасного оборудования был кошмаром для любого чиновника, но магия кадра действовала гипнотически. Леманский чувствовал ритм передачи: Хильда не читала лекцию, она вела диалог с невидимым собеседником, делая его соучастником великого тайна.

— А теперь посмотрите сюда, — Хильда взяла обычную люминесцентную лампу, которая не была подключена к сети.

Она просто поднесла стеклянную трубку к работающему трансформатору. В тот же миг лампа в ее руках вспыхнула ярким, ровным светом. В аппаратной послышался судорожный вздох Сазонова.

— Без проводов, — прошептала Хильда, и это прозвучало как откровение. — Энергия передается через само пространство. Мир пронизан невидимыми нитями, и задача науки — научиться их видеть.

Степан вел камеру по кругу, ловя блики на стеклянных колбах и медных шинах. Это был танец света и тени, срежиссированный Алиной до мельчайшего нюанса. В какой-то момент один из предохранителей на старом музейном приборе не выдержал нагрузки, и в углу студии сноп искр брызнул на пол. Хильда даже не вздрогнула. Она плавно повернулась к источнику шума, улыбнулась и произнесла:

— Наука требует не только точности, но и смелости. Физика — это не застывшие буквы в учебнике, это борьба стихий.

Владимир сжал кулаки. Эта импровизация была гениальной. Хильда превратила технический сбой в доказательство реальности происходящего.

— Камера два, возьми макросъемку ее рук на прерывателе, — скомандовал Владимир.

На экране возникли тонкие пальцы Хильды, уверенно вращающие эбонитовую рукоять. Мощь искры нарастала, заполняя студию гулом и запахом озона. Казалось, сам воздух наэлектризован до предела. В финале программы Хильда выключила установку, и в наступившей тишине ее слова прозвучали особенно веско:

— Мы только начинаем открывать эту книгу. Завтра вы посмотрите на обычную лампочку в своей комнате по-другому. Потому что теперь вы знаете: внутри нее бьется сердце вселенной.

Владимир дал отмашку на заставку. На мониторах снова поплыли журавли под нежную музыку. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как рубашка прилипла к спине. В аппаратной стояла оглушительная тишина. Сазонов первым нарушил её, медленно захлопав в ладоши.

— Это… это было не телевидение, Владимир Игоревич, — пробормотал редактор. — Это было какое-то чудо. Она… она как святая от науки.

Леманский не ответил. Он смотрел через стекло в студию, где Хильда медленно опускала плечи, выходя из образа «жрицы знания». Степан уже бежал к ней, отбросив камеру, чтобы подхватить её, если ноги подогнутся от напряжения.

Владимир знал: завтра Москва проснется другой. Тысячи мальчишек будут искать в домашних кладовках проволоку и магниты. Он только что запустил цепную реакцию интереса, которую невозможно будет остановить. Наука перестала быть делом людей в серых халатах, она стала частью вечернего уюта.

— Победа, — негромко произнес Владимир, направляясь к выходу из аппаратной.

Ему не нужны были рейтинги или звонки из Комитета. Он видел картинку на мониторе и знал: этот свет пробил брешь в стене серости. Четвертый том жизни Леманского обрел свою «Формулу жизни», и эта формула работала безупречно.

Ночная Покровка куталась в сиреневые сумерки, прорезаемые лишь редкими огнями редких такси. В квартире Леманских царило то особенное молчание, которое наступает после большого сражения, когда пушки смолкли, а осознание победы еще не превратилось в шумные здравицы. Владимир стоял у окна гостиной, наблюдая, как в доме напротив одно за другим гаснут окна. Люди ложились спать, унося в сны фиолетовые росчерки молний Хильды и тихий шелест ее голоса.

В глубине квартиры послышались мягкие шаги. Алина, сменившая рабочее платье на домашний халат, вошла в комнату с подносом. Два стакана в серебряных подстаканниках и вазочка с кусковым сахаром — простая эстетика их семейного спокойствия. Она поставила поднос на низкий столик рядом с КВН-49, который теперь выглядел как уснувший вулкан.

— Юра заснул с фонариком под подушкой, — негромко произнесла Алина, присаживаясь в кресло. — Пытался понять, как свет проходит сквозь пальцы. Сказал, что завтра пойдет в библиотеку искать книгу про Эдисона.

Владимир обернулся и тепло улыбнулся жене. Он сел напротив, взял стакан, чувствуя, как тепло металла передается ладоням.

— Значит, план сработал, — отозвался он. — Если пятилетний мальчишка задумался о природе фотонов, значит, мы не зря жгли предохранители на Шаболовке.

Дверной звонок, короткий и деликатный, возвестил о приходе Кривошеевых. Степан и Хильда вошли тихо, словно боясь расплескать ту торжественную пустоту, что всегда следует за запредельным напряжением. Степан бережно поддерживал жену под локоть. Хильда казалась прозрачной в свете торшера; бледность лица подчеркивала глубину глаз, в которых всё еще мерцало отражение электрических разрядов.

— Садитесь, герои, — Владимир жестом указал на диван. — Чай еще горячий.

Степан опустился на край сиденья, потирая натруженную шею.

— Знаешь, Володя, когда мы выходили из телецентра, дежурный на проходной… старик, который обычно только пропуска проверяет… он Хильду за руку поймал. Сказал: «Спасибо, дочка. Я теперь понял, почему у меня радио в сорок первом замолчало. Про ионосферу-то ты складно объяснила».

Хильда приняла стакан из рук Алины, кивнув в знак благодарности. Ее пальцы чуть дрожали.

— Это странное чувство, — произнесла она, глядя в темный экран телевизора. — В лаборатории ты работаешь для истины. В студии — для людей. Я видела объектив камеры Степана и представляла, что это глаз всего города. Ты был прав, Владимир. Это не лекция. Это исповедь.

Алина наклонилась вперед, ее лицо светилось тихой радостью.

— Ты была великолепна в кадре, Хильда. Твой белый халат на фоне графитовых досок выглядел как доспехи. Мы создали новый образ женщины — не просто труженицы, а хранительницы тайны мироздания. Завтра все парикмахерские Москвы будут забиты: женщины захотят такую же прическу «как у того физика».

Владимир слушал друзей, но его взгляд то и дело возвращался к окну. Там, за горизонтом крыш, спала огромная страна, которая сегодня впервые получила интеллектуальную прививку нового типа.

— Это только начало, — тихо сказал Леманский. — Мы запустили механизм, который изменит систему ценностей. Телевидение станет университетом для тех, у кого нет возможности учиться. Мы покажем им космос, микромир, глубины океана. Мы сделаем интеллект самым модным товаром в Союзе.

Степан усмехнулся, потянувшись к сахару.

— А министерские? Небось уже строчат доносы, что мы «мистику» в эфир пустили?

— Пусть строчат, — Владимир отставил стакан. — Завтра Сазонов принесет сводки из Академии Наук. Я уверен, там телефон раскалился. Шепилов будет доволен: мы показали «культурный уровень» без единого упоминания лозунгов. Это — высший пилотаж пропаганды образа жизни, где человек — творец, а не винтик.

Хильда подняла глаза на Владимира. В ее взгляде больше не было страха перед прошлым. Было осознание новой, огромной миссии.

— Какая тема следующей недели? — спросила она.

Владимир подошел к полке, снял с нее томик Циолковского и положил на стол.

— Реактивное движение. Мы начнем готовить их к тому, что небо скоро перестанет быть пределом.

В гостиной воцарилась тишина. Пять человек сидели в круге света, объединенные общей тайной и общим будущим. Покровка спала, но в этой квартире на четвертом этаже уже вовсю работали двигатели новой эры. Владимир чувствовал, как послезнание из тяжкого груза превращается в ясную карту пути. Он больше не просто спасал семью — он строил цивилизацию, где свет из телевизора не ослеплял, а освещал дорогу.

Четвертый том перевалил за важную отметку. Наука стала достоянием миллионов, а Леманский — режиссером великого пробуждения. Впереди были новые эфиры, новые споры и новые победы, но этот майский вечер навсегда останется в их памяти как момент, когда формула жизни была найдена и доказана в прямом эфире.