Режиссер из 45г IV

Глава 19

Главный универсальный магазин страны, укрытый стеклянным куполом инженера Шухова, напоминал в этот серый ноябрьский полдень не храм торговли, а гигантский, гудящий вокзал, где пассажиры давно потеряли надежду на отправление поезда. Под ажурными сводами, сквозь которые сочился мутный, белесый свет, стоял тяжелый, спертый дух. Пахло мокрой шерстью пальто, распаренными телами, дешевым одеколоном «Шипр» и тревожным потом тысяч людей, одержимых одной целью — достать. Не купить, не выбрать, а именно достать.

Владимир Игоревич, облаченный в неприметный серый плащ и простую драповую кепку, надвинутую на самые брови, медленно двигался сквозь людскую реку. Охрана осталась у входа. Лимузин ждал на улице. Здесь, в чреве советского быта, Архитектор был чужаком, шпионом, спустившимся с небес эфирной реальности на грешную, утоптанную землю.

Взгляд из-под козырька фиксировал детали с безжалостностью документальной камеры. Лица прохожих были серыми, озабоченными, лишенными улыбок. Взгляды рыскали по витринам, выискивая заветные таблички «Товар в наличии». Красота архитектуры — мостики, лепнина, фонтан — существовала отдельно от толпы. Люди не смотрели вверх. Люди смотрели под ноги и на прилавки.

Гул нарастал по мере приближения к секции женского трикотажа. Очередь, похожая на многоголовую гидру, извивалась вдоль перил второго этажа, пульсируя агрессией и усталостью. Сотни женщин — молодых и старых, интеллигентных и простых, закутанных в пуховые платки — стояли плечом к плечу, боясь потерять сантиметр отвоеванного пространства.

Владимир остановился у колонны, стараясь слиться с тенью. Картина, развернувшаяся перед глазами, вызывала физическую тошноту.

В центре давки, за деревянным прилавком, потная продавщица с халой на голове выбрасывала на прилавок товар. Слово «выбрасывала» подходило идеально. Из картонных коробок на свет божий извлекались предметы женского туалета, способные убить любое либидо на расстоянии пушечного выстрела.

Это были панталоны. Громадные, бесформенные изделия грязно-розового цвета, сшитые из грубого хлопка с начесом. Резинки, вшитые в пояс, напоминали жгуты для остановки кровотечения. Швы были грубыми, кривыми. Ткань выглядела так, словно была создана для обшивки танков, а не для соприкосновения с нежной женской кожей.

— Больше двух штук в одни руки не давать! — визжала продавщица, швыряя очередную пару в толпу. — Гражданки, не наваливайтесь! Товар заканчивается!

Толпа взвыла. Интеллигентность слетела с лиц мгновенно. Началась битва. Женщина в потертом берете вцепилась в край розового парашюта, который тянула на себя грузная дама в пальто с чернобуркой.

— Вас тут не стояло! — крик перешел в ультразвук. — Я занимала за мужчиной в шляпе!

— Ушла, значит, место потеряла! Отпусти, дрянь!

Владимир Игоревич смотрел на эту свару с ужасом, которого не испытывал даже во время жестких политических эфиров. Здесь, у прилавка с уродливым бельем, происходило унижение человеческого достоинства, гораздо более страшное, чем цензура. Страна, запустившая спутник, страна, победившая фашизм, заставляла своих женщин, своих матерей и жен драться за право носить уродливые мешки.

Взгляд Архитектора скользнул по лицу молодой девушки, зажатой в толпе. В глазах покупательницы стояли слезы бессилия. Девушка была красива — той естественной, русской красотой, которую воспевали поэты. Но эта красота была упакована в мешковатое пальто, а в руках бедняга сжимала добытый трофей — те самые панталоны цвета бедра испуганной нимфы, умершей от тоски.

Внутри Владимира что-то перевернулось.

Контраст был невыносимым. Вечером, на экранах «Горизонта», эти люди видели красивую жизнь. Видели ведущих в безупречных костюмах, видели актрис в сияющих платьях, видели историю покорения Сибири, снятую с голливудским размахом. Телевидение обещало величие. Телевидение обещало сказку. А реальность предлагала вот это. Грязь. Грубость. Убожество.

Этот диссонанс был миной замедленного действия. Нельзя бесконечно кормить народ духовной пищей и имперскими мифами, если быт вызывает отвращение. Рано или поздно красивая картинка в телевизоре начнет раздражать. Ложь станет очевидной. Если Империя не может сшить нормальные трусы, грош цена такой Империи.

Владимир отступил от колонны. Дышать в этом спертом воздухе стало невозможно. Запах унижения въедался в одежду, в кожу, в мысли.

Происходящее было не просто дефицитом. Это была эстетическая диверсия. Серые улицы, серые одежды, серые лица — всё это работало против режима сильнее, чем все радиостанции «Голос Америки» вместе взятые. Убожество быта убивало мечту. Убивало самоуважение.

Архитектор развернулся и быстро пошел к выходу, расталкивая встречный поток. Нужно было выбираться отсюда. На свежий воздух. В мир, где можно дышать.

На улице, у бровки, стояла черная «Чайка». Водитель, заметив шефа, выскочил, распахивая заднюю дверь. Владимир Игоревич рухнул на кожаное сиденье, срывая с головы ненавистную кепку.

— В Останкино, — приказ прозвучал глухо, сквозь стиснутые зубы. — Быстро.

Машина рванула с места, вливаясь в поток. За тонированным стеклом поплыли стены Кремля. Но мысли Леманского были не о политике. Перед глазами стояла та девушка с панталонами в руках. Символ поражения системы.

Рука Архитектора сжалась в кулак, ударив по мягкому подлокотнику.

Так продолжаться не может. Мало контролировать новости. Мало контролировать прошлое. Чтобы удержать власть над умами, нужно захватить власть над вещами. Нужно объявить войну серости. Нужно заставить неповоротливого, жирного монстра плановой экономики производить не только чугун, но и красоту.

Владимир достал блокнот. Золотая ручка «Parker» зависла над бумагой. На чистом листе появилось первое слово: «Дизайн». Затем второе: «Диктатура».

Если заводы не умеют делать красиво, телевидение заставит. Картинка станет первичной. Сначала будет создан образ вещи — идеальной, желанной, сексуальной. А потом этот образ будет навязан промышленности под угрозой народного гнева.

«Горизонт» станет витриной несуществующего магазина. И этот магазин должен открыться в реальности, иначе вся конструкция рухнет под тяжестью розовых панталон.

Владимир Игоревич откинулся на спинку сиденья. Взгляд стал холодным и расчетливым. Жалость к униженным женщинам в ГУМе трансформировалась в холодную решимость главного конструктора реальности. Эпоха аскетизма закончилась. Начиналась эпоха принудительного комфорта.

Секретный этаж Останкинского телецентра, отсутствующий на планах БТИ и в штатном расписании, встречал посетителей стерильной, режущей глаза белизной. Здесь не было привычных ковровых дорожек, дубовых панелей и портретов вождей. Стены, пол и потолок сливались в единое, светящееся пространство, напоминающее интерьеры космической станции из фантастических романов Ефремова. Воздух пах не пылью и табаком, а озоном, дорогим растворителем и свежим кофе.

В центре огромного зала, заставленного чертежными кульманами и столами для макетирования, собралась пестрая, испуганная публика. Владимир Игоревич лично отбирал кадры для КБ «Будущее». В группу вошли не заслуженные конструкторы с орденами, привыкшие штамповать трактора, а изгои советской индустрии. Абстракционисты, чьи выставки разгоняли бульдозерами. Стиляги-модельеры, шьющие яркие пиджаки в подпольных ателье. Студенты Строгановки, отчисленные за «низкопоклонство перед Западом».

Люди жались друг к другу, ожидая ареста или проработки. Вместо милиции в зал вошел Леманский. В руках Архитектор держал сверток из грубой оберточной бумаги.

Владимир подошел к центральному столу, покрытому белоснежным пластиком. Сверток с глухим стуком упал на поверхность. Бумага развернулась. На всеобщее обозрение выпали те самые грязно-розовые панталоны, купленные час назад в ГУМе. Уродливое изделие советской легкой промышленности выглядело на фоне футуристического интерьера как кусок сырого мяса в операционной.

— Вот это, — голос Владимира прозвучал спокойно, но от холода интонации художники вздрогнули, — лицо нашей эпохи. Не спутник. Не балет. А вот эти штаны с начесом, за которые женщины дерутся в очередях.

Леманский обвел взглядом присутствующих.

— Страна научилась расщеплять атом. Страна строит гигантские плотины. Но страна не может сшить красивое белье и сделать удобный утюг. Быт убивает идеологию. Серость съедает душу. Задача присутствующих — изменить реальность.

Из толпы вышел молодой парень в вельветовом пиджаке и очках в роговой оправе — талантливый промдизайнер, прозябавший в бюро по проектированию сеялок.

— Изменить реальность? — переспросил юноша, опасливо косясь на панталоны. — Но заводы связаны ГОСТами. Оборудование устарело. Технологи не пропустят сложные формы. Пластмасс нет. Красителей нет. Мы можем нарисовать космос, но промышленность выдаст вот это…

Дизайнер ткнул пальцем в розовый трикотаж.

— Промышленность никого не интересует, — жестко оборвал Владимир Игоревич. — Здесь собрались не инженеры-технологи. Здесь собрались сказочники.

Архитектор подошел к чистому листу ватмана, закрепленному на кульмане. Взял толстый черный маркер.

— КБ «Будущее» не занимается внедрением. КБ создает миф. Требуется нарисовать мир, которого нет. Холодильник, похожий на «Кадиллак», а не на сейф. Пылесос, выглядящий как луноход. Платье, достойное Жаклин Кеннеди, но с биркой «Большевичка».

— Но это обман! — воскликнула девушка с высокой прической «бабетта» и густо накрашенными ресницами. — Если показать людям то, чего нельзя купить, начнется бунт!

— Начнется спрос, — парировал Леманский. — Ажиотажный, бешеный спрос. Сначала создается Картинка. Образ. Мечта. Этот образ транслируется на сто миллионов экранов. Женщины увидят кухню будущего. Мужчины увидят приемник, который приятно взять в руки. Люди захотят эти вещи. И тогда…

Владимир сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— И тогда неповоротливым министрам придется это сделать. Госплан прогнется под диктатурой эстетики. Мы не будем ждать, пока заводы дорастут до дизайна. Мы заставим заводы бежать за картинкой, высунув язык.

Архитектор схватил маркер и размашистым движением перечеркнул воздух.

— Забудьте про экономию материалов. Забудьте про «технологичность». Рисуйте так, чтобы вещь хотелось украсть. Чтобы вещь хотелось облизнуть. Эротика потребления. Секс в линиях корпуса. Глянец, хром, яркие цвета. Советский человек должен захлебнуться цветом.

Слова упали на благодатную почву. В глазах изгоев, привыкших рисовать плакаты «Слава труду» и проектировать крышки для люков, загорелся огонь. Этим людям предложили не просто работу. Людям предложили стать демиургами новой, глянцевой вселенной.

Закипела работа. Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Исчез страх. Появился азарт — пьянящий, творческий, безумный. Зашуршала бумага. Заскрипели карандаши и фломастеры, специально выписанные из-за границы.

Парень в вельветовом пиджаке схватил уголь и начал набрасывать эскиз стиральной машины. Но это был не привычный бак с винтом. На бумаге рождался обтекаемый, космический агрегат с круглым иллюминатором, похожим на глаз циклопа. Корпус сиял хромом и белой эмалью.

Рядом девушка-модельер, забыв о прическе, лихорадочно кроила прямо на манекене кусок ярко-алой ткани. Ножницы лязгали, отсекая лишнее, уничтожая мешковатость, создавая силуэт, подчеркивающий талию и грудь. Рождался стиль «советский нью-лук» — вызывающий, дерзкий, буржуазный по форме, но социалистический по прописке.

Владимир Игоревич ходил между столами, наблюдая за рождением иллюзии.

— Смелее! — подстегивал Архитектор. — Почему тостер квадратный? Сделать обтекаемым. Добавить цвет. Пусть будет оранжевым. Пусть кричит о радости жизни.

На соседнем столе рождался макет транзисторного приемника. Вместо унылого кирпича из черного карболита художник лепил из пластилина изящную, карманную вещицу мятного цвета с золотой шкалой настройки. Вещь, которую хочется держать в руках. Вещь-игрушку.

— Это невозможно отлить в формы, — пробормотал автор макета, глядя на творение с восторгом и ужасом. — Слишком много поднутрений. Пресс-форма будет стоить миллионы.

— Плевать на стоимость, — Владимир взял пластилиновый макет. Тяжесть прототипа приятно холодила ладонь. — В кадре это будет выглядеть божественно. А как это сделают в металле — головная боль товарища Коржакова.

К вечеру стерильный зал превратился в выставку достижений несуществующего хозяйства. Стены были увешаны эскизами. На столах стояли макеты техники, достойной двадцать первого века. Это был СССР, которого не было, но который теперь обязан был появиться.

Мир розовых панталон был приговорен к смерти здесь, среди обрезков ватмана и запаха маркеров. Леманский смотрел на нарисованный мир и понимал: это оружие страшнее ядерной бомбы. Бомба разрушает города. Красивая вещь разрушает идеологию аскетизма. Сегодня в КБ «Будущее» был запущен вирус потребления, и вакцины от этого вируса у старой гвардии не существовало.

Владимир подошел к окну, за которым сгущалась реальная, серая московская ночь. В стекле отражались яркие пятна эскизов за спиной. Диктатура Уюта начала свой разбег. Оставалось только показать эту галлюцинацию стране, и страна сама снесет старые прилавки в погоне за мечтой.

Съемочный павильон номер шесть погрузился в густую, бархатную темноту, разрезаемую лишь кинжальными лучами прожекторов. В центре этого светового пятна, словно идол в языческом храме, стоял объект поклонения. Это была не ракета и не статуя вождя. На вращающемся подиуме, сияя хромом и белоснежной эмалью, возвышалась стиральная машина «Вятка-Люкс».

Агрегат, рожденный фантазией безумных дизайнеров из КБ «Будущее» всего сутки назад, выглядел пришельцем из двадцать первого века. Обтекаемые бока, космический иллюминатор из тонированного стекла, сенсорная панель (нарисованная, но выглядящая пугающе достоверно) — все кричало о роскоши. В реальности внутри красивого корпуса царила пустота. Мотора не существовало. Барабан приводился в движение вручную техником, спрятавшимся за задней стенкой декорации. Но камера не видит изнанки. Камера видит только мечту.

Владимир Игоревич расхаживал вдоль границы света и тени. Архитектор был спокоен и сосредоточен, как хирург перед операцией на открытом сердце общества. Сегодня снимался не просто рекламный ролик. Снималась инъекция желания.

На площадке, рядом с чудо-машиной, стояла Елена — прима Театра сатиры, женщина с лицом ангела и повадками светской львицы. Актриса была облачена в то самое алое платье «нью-лук», скроенное накануне. Ткань облегала талию, пышная юбка создавала силуэт цветка. Никаких халатов. Никаких бигуди. Советская домохозяйка в кадре должна была выглядеть как голливудская звезда, случайно зашедшая на кухню выпить шампанского.

— Стоп! — голос Леманского хлестнул по тишине, прерывая репетицию. — Не годится. Слишком бытово. Слишком хозяйственно.

Владимир шагнул в круг света.

— Елена, задача понята неверно. Героиня не стирает белье. Героиня не работает. Женщина наслаждается властью над техникой. Движения должны быть плавными, ленивыми. Это не загрузка грязных рубашек мужа. Это ритуал. Танец.

Леманский подошел к макету машины и провел ладонью по глянцевой поверхности.

— Касаться кнопки нужно нежно. Едва-едва. Словно клавиши рояля. Машина сделает все сама. Зрителю нужно продать не чистоту. Зрителю нужно продать свободное время. Продать чувство собственного достоинства. Показать, что стирка — это не каторга с тазом и теркой, а минутное дело между маникюром и театром.

Актриса кивнула, поправляя локон. Елена понимала задачу. Женщина сама мечтала о такой машине, прекрасно зная, что перед глазами — лишь красивая коробка из фанеры и пластика. Но верить хотелось.

— Степан, — Владимир обратился к оператору, застывшему за окуляром тяжелой камеры. — Свет. Больше бликов на хроме. Иллюминатор должен сиять как драгоценный камень. Снимать через легкий фильтр. Картинка должна быть чуть-чуть в дымке, как во сне. Эротизм потребления. Понятно?

Степан молча показал большой палец. Оператор, видевший в жизни только окопы и партийные съезды, сейчас творил магию буржуазного шика. Линзы «Конваса» любили этот фальшивый агрегат.

— Мотор! — скомандовал режиссер. — Техник, готовность вращать барабан! Начали!

Зазвучала музыка — легкий, воздушный джаз, запрещенный еще вчера, но сегодня работающий на экономику. Елена подоплыла к машине. Движения актрисы были гипнотическими. Тонкая рука с безупречным маникюром (Владимир лично проверял лак) коснулась дверцы. Люк открылся бесшумно (петли смазали маслом). Внутри лежало не застиранное белье, а шелковые блузки.

Актриса закрыла люк. Палец коснулся нарисованной кнопки «Старт».

— Поехали! — шепотом скомандовал Леманский в сторону задника.

Техник Вася, скорчившийся за декорацией, начал крутить ручку привода. Барабан ожил. За стеклом закружился пестрый вихрь шелка. Степан начал медленно наезжать камерой на вращающийся круг. Спираль. Гипноз. Вращение завораживало. Казалось, там, за стеклом, крутится не белье, а сама жизнь, становясь чище, ярче, лучше.

Елена улыбнулась в камеру. Улыбка была ослепительной. В ней не читалось усталости после смены у станка. В ней читалось счастье обладания.

— «Вятка-Люкс», — произнес бархатный голос актрисы. — Вы достойны лучшего.

Фраза повисла в воздухе. Слоганы в СССР обычно призывали хранить деньги в сберегательной кассе или летать самолетами Аэрофлота. Никто никогда не говорил советской женщине, что та «достойна лучшего» просто так, по праву рождения, а не за трудовые подвиги. Это была революция. Диверсия против аскетизма.

— Снято! — выдохнул Владимир.

Техник за декорацией перестал крутить ручку. Барабан остановился. Магия исчезла, оставив лишь фанерный ящик.

К Леманскому подошел молодой ассистент режиссера. Парень нервно теребил сценарий, оглядываясь на сияющий макет.

— Владимир Игоревич, — голос помощника дрожал. — Картинка, конечно, красивая. Голливуд отдыхает. Но… ведь это обман. Такой машины нет в природе. Заводы такое не делают. А если люди поверят?

Архитектор повернулся к ассистенту. В глазах Владимира плясали веселые, злые искры.

— Если? Люди обязаны поверить. В этом смысл.

— Но что будет, когда женщины придут в магазины и не найдут «Вятку»? Они же разнесут прилавки! Будут жалобы в ЦК! Скандал!

— Именно этого я и жду, — Леманский достал портсигар, щелкнув крышкой. — Мне нужен скандал. Мне нужна ярость. Мне нужно, чтобы миллионы советских женщин, увидев эту сказку, пришли в хозяйственные магазины, посмотрели на убогие жестяные ведра с моторами и сказали: «Я это не куплю. Я хочу то, что в телевизоре».

Владимир закурил. Дым поплыл к потолку павильона, смешиваясь с лучами прожекторов.

— Спрос рождает предложение, юноша. Это закон рынка, который Маркс забыл отменить. Мы создадим такой чудовищный, такой невыносимый дефицит мечты, что министрам придется либо уйти в отставку, либо построить новые заводы. Мы берем промышленность в заложники. И выкупом станут красивые вещи.

Ассистент смотрел на начальника с ужасом и восхищением. План был циничен и гениален. Заставить плановую экономику работать, используя человеческую зависть как топливо.

— Готовьте следующий кадр, — приказал Леманский, бросая окурок в урну. — Теперь снимаем пылесос «Сатурн». И пусть он парит над ковром. Гравитации не существует. Существует только желание купить.

Группа забегала, переставляя свет. Макет стиральной машины откатили в угол. Идол сделал свое дело. Пленка, запечатлевшая иллюзию, уже лежала в свинцовом кофре. Это была не просто реклама. Это была кассета с вирусом, который завтра вечером проникнет в каждый дом и взорвет спокойствие сонного социалистического быта. Диктатура Уюта набирала обороты, превращая воздух в самый востребованный товар.

Кабинет Министра легкой промышленности, обшитый мореным дубом и бархатом, напоминал в этот час не штаб созидания, а бункер, по которому ведется прицельный артиллерийский огонь. Телефоны на гигантском Т-образном столе разрывались все одновременно. Красные, белые, черные аппараты выли, дребезжали и захлебывались звонками. Секретари в приемной давно перестали отвечать, забаррикадировавшись от шквала жалоб и угроз.

Хозяин кабинета, товарищ Антипов — грузный мужчина с лицом, похожим на печеную картофелину, — мерил шагами пространство от портрета Ильича до окна. Китель был расстегнут, галстук сбился набок. Министр задыхался. Воздух в помещении казался раскаленным от ярости и паники.

Владимир Игоревич сидел в кресле для посетителей, сохраняя ледяное, почти скульптурное спокойствие. Архитектор даже не притронулся к стакану чая в подстаканнике. Леманский наблюдал за метаниями чиновника с интересом энтомолога, изучающего жука, попавшего в банку.

— Это диверсия! — рявкнул Антипов, останавливаясь напротив гостя. Кулак с силой ударил по стопке бумаг. — Это политическая провокация! ГУМ оцеплен конной милицией! В Свердловске толпа вынесла витрину универмага! Женщины требуют «Вятку-Люкс»! Требуют пылесос, который летает! А где министерству взять это оборудование⁈

Министр схватил со стола рекламный проспект, нарисованный в КБ «Будущее». Бумага затряслась в пухлых пальцах.

— Здесь нарисован космический корабль! Плавные линии! Хромированные детали! Сенсорные панели! А заводы выпускают баки с мотором от трактора! У промышленности нет пресс-форм! Нет пластика! Нет технологий!

Антипов швырнул проспект в лицо Леманскому. Лист спланировал на пол.

— Вы продали народу воздух, Владимир Игоревич! И теперь народ требует этот воздух в металле. Когда люди поймут, что их обманули, гнев обрушится не на телевидение. Гнев снесет министерство!

Владимир медленно наклонился, поднял проспект и аккуратно отряхнул бумагу. Движения были плавными, неторопливыми.

— Гнев уже обрушился, — голос звучал тихо, но перекрыл телефонный звон. — Люди не хотят баки с мотором от трактора. Люди увидели, как может быть. И люди больше не согласны на меньшее.

— Тогда останавливайте эфир! — взвизгнул Антипов. — Давайте опровержение! Скажите, что это… фантастика! Что это планы на 1980 год!

— Невозможно. Джинн выпущен из бутылки.

Леманский встал. Фигура в безупречном костюме нависла над столом, подавляя министра не громкостью голоса, а фактом присутствия.

— Отступать поздно. Если сейчас сказать стране, что красивая жизнь отменяется, начнутся бунты. Настоящие. Не за хлеб, а за мечту. Поэтому у министерства есть только один выход.

Владимир положил на стол папку. Тонкую, синюю, выглядящую безобидно на фоне гор министерской макулатуры.

— Что это? — Антипов покосился на папку с подозрением.

— Расчеты. И контакты смежников.

Министр фыркнул.

— Каких смежников? У нас плановая экономика! Фонды распределены на пять лет вперед!

— В папке указаны заводы оборонного комплекса, — спокойно пояснил Леманский. — Предприятия, делающие обшивку для истребителей и пульты управления для ракет. У оборонщиков есть и пластик, и хром, и нужные станки. Договоренность с Устиновым уже достигнута. Военные готовы взять заказы на гражданскую продукцию. «Вятку-Люкс» будут собирать в цехах, где вчера клепали бомбардировщики.

Антипов опешил. Лицо чиновника пошло красными пятнами. Привлечение ВПК к выпуску стиральных машин казалось ересью, нарушением всех святых устоев системы. Танки были святыней. Кастрюли — неизбежным злом.

— Это… это невозможно. Оборонка работает на безопасность Родины!

— Безопасность Родины сегодня зависит от того, сможет ли женщина купить красивое платье и нормальную технику, — отрезал Владимир. — Если быт вызывает отвращение, народ перестает любить Родину. Это аксиома.

Леманский открыл папку. Внутри лежал не только список заводов. Внутри лежал сценарий новой передачи.

— Вот второй документ. Сценарий воскресного эфира программы «Время». Тема выпуска: «Почему советская промышленность ненавидит советских женщин».

Министр побледнел. Пот выступил на лбу крупными каплями.

— В передаче планируется показать цеха, где делают уродливые утюги. Показать склады, забитые браком. И назвать фамилии ответственных. Фамилия Антипов стоит первой.

Шантаж был откровенным, грубым, беспринципным. Владимир Игоревич использовал медийный ресурс как дубину. Карьера старого аппаратчика висела на волоске. Один эфир — и Антипов превратится в политический труп, растерзанный общественным мнением и снятый разъяренным Хрущевым, который тоже любит красивые картинки.

В кабинете повисла тишина. Телефоны на секунду замолчали, словно давая время на размышление. Слышно было только тяжелое, сиплое дыхание министра.

Антипов рухнул в кресло. Кожаная обивка жалобно скрипнула. Весь боевой запал испарился. Перед Архитектором сидел не грозный «красный директор», а уставший, сломленный человек, осознавший, что старый мир с его чугунной логикой проиграл миру глянцевых образов.

— Сроки? — хрипло спросил министр, не поднимая глаз.

— Полгода, — жестко ответил Владимир. — Через шесть месяцев «Вятка-Люкс» должна стоять на прилавках. И она должна выглядеть точно так же, как в рекламе. Никаких упрощений. Никаких замен материалов. Если дизайнер нарисовал хромированный ободок — должен быть хром. Если нарисован алый цвет — должен быть алый, а не кирпичный.

— Но это же перестройка всех линий… Это адский труд…

— Зато какая будет слава, — Владимир улыбнулся, но улыбка была холодной, как блеск скальпеля. — Товарищ Антипов войдет в историю как человек, подаривший женщинам счастье. Или вылетит с треском, как саботажник. Выбор за министром.

Антипов дрожащей рукой потянулся к графину с водой. Стакан звякнул о зубы. Вода пролилась на галстук, но чиновник даже не заметил. Решение было принято. Страх перед эфиром оказался сильнее страха перед перестройкой производства.

Леманский забрал папку со сценарием разоблачительной передачи, оставив на столе только техническую документацию и контакты военных заводов.

— Сценарий пока полежит в сейфе Останкино. На всякий случай.

Владимир Игоревич направился к выходу. Массивная дубовая дверь, обитая кожей, казалась теперь не защитой, а крышкой гроба для старой экономики. Битва титанов завершилась. Телевидение победило завод. Картинка победила реальность, заставив материю прогнуться под вымысел.

У порога Архитектор обернулся. Антипов уже кому-то звонил по «вертушке», и в голосе министра звучали истеричные нотки, отдающие команды о срочном совещании с главными инженерами. Процесс пошел. Шестеренки неповоротливой машины со скрипом начали вращаться в обратную сторону, перемалывая ГОСТы ради эстетики.

Леманский вышел в приемную. Секретарши смотрели на посетителя с благоговейным ужасом. Люди чувствовали: из кабинета вышел тот, кто держит за горло не только зрителей, но и самих богов номенклатуры.

Улица Горького, умытая вечерним дождем и подсвеченная тысячами огней, казалась в этот час декорацией к фильму о светлом будущем, которое внезапно наступило раньше срока. Витрины бывшего «Елисеевского», сменившего вывеску на лаконичное, сияющее неоном слово «МЕЧТА», источали свет, от которого слезились глаза привыкших к полумраку москвичей. За бронированным стеклом, на вращающихся подиумах, жили своей жизнью вещи, еще вчера казавшиеся галлюцинацией: алые платья, хромированные тостеры, космические пылесосы.

Толпа перед массивными дубовыми дверями универмага замерла в благоговейном оцепенении. Здесь не наблюдалось давки, характерной для очередей за дефицитом. Агрессия, локти, ругань — всё осталось в прошлом, в мире серых прилавков. Люди стояли тихо, словно прихожане перед входом в храм, боясь нарушить торжественность момента громким вздохом. Лица, освещенные отблесками витрин, выглядели одухотворенными, но это была не духовность строителей коммунизма. Это был священный трепет неофитов перед алтарем изобилия.

Владимир Игоревич наблюдал за происходящим с внутреннего балкона, скрытый от глаз посетителей тяжелой бархатной портьерой. Архитектор смотрел вниз, на торговый зал, превращенный усилиями дизайнеров КБ «Будущее» и запуганных министров в произведение искусства.

Под высокими сводами, украшенными лепниной и хрустальными люстрами, царила симфония цвета и глянца. Прилавки исчезли. Вместо барьеров между покупателем и товаром появилось открытое пространство. Вещи можно было трогать. Вещи можно было брать в руки.

Двери распахнулись. Швейцары в ливреях (неслыханная дерзость для страны рабочих и крестьян) поклонились первым посетителям. Людской поток медленно, почти на цыпочках, влился в зал.

Воздух внутри был пропитан не запахом квашеной капусты и сырости, а специально подобранным ароматом — смесью ванили, свежей типографской краски и дорогого парфюма. Владимир лично утверждал этот ольфакторный фон. Запах богатства должен был бить в нос с порога, отключая критическое мышление и включая рефлекс обладания.

Первые покупатели подошли к стенду с бытовой техникой. Мужчина в потертом пальто замер перед стиральной машиной «Вятка-Люкс». Агрегат стоял на постаменте, сияя белой эмалью и хромом. Это была та самая машина из рекламы. Оборонный завод, скрепя сердце, выполнил заказ. Танковая броня пошла на корпус, авиационный алюминий — на барабан.

Рука мужчины робко потянулась к кнопке. Палец коснулся панели. Дверца мягко открылась с сытым, дорогим щелчком. Покупатель отшатнулся, словно обжегшись, а затем улыбнулся — широкой, детской, счастливой улыбкой. Чудо было реальным. Чудо можно было купить.

Владимир перевел взгляд на секцию одежды. Женщины, еще недавно дравшиеся в ГУМе за розовые панталоны, теперь ходили между вешалками, касаясь пальцами шелка, бархата и тончайшего кружева. Министр Антипов совершил невозможное — под страхом медийной казни легкая промышленность выдала коллекцию, скопированную с лучших парижских журналов. Цвета были яркими, дерзкими. Фасоны подчеркивали фигуру, а не прятали тело в чехол.

В глазах женщин происходила перемена, страшная для идеологов старой закалки. Исчезал затравленный взгляд добытчицы. Исчезала покорность судьбе. Появлялся блеск — хищный, оценивающий, властный. Блеск Потребителя. Гражданки СССР, примеряя шляпки и перчатки, переставали быть винтиками системы. Женщины становились хозяйками жизни.

Тишину зала нарушил мелодичный звон. Это заработали кассы — новейшие аппараты, выбивающие чеки с приятным, ритмичным звуком. Музыка денег зазвучала под сводами бывшего купеческого особняка, заглушая лозунги и партийные гимны.

Леманский отошел от портьеры и направился к лестнице. Требовалось спуститься в народ. Ощутить энергию зала кожей.

Ступая по мраморным плитам пола, Владимир видел лица людей. Эти лица были прекрасны в своем незамутненном желании. Никто не вспоминал о мировой революции. Никто не думал о помощи голодающим Африки. Все мысли были сосредоточены здесь, в этом квадрате изобилия. Хотелось купить тот красный тостер. Хотелось унести домой ту коробку с печеньем, дизайн которой напоминал произведение супрематистов.

Архитектор понимал: сегодня, в этот вечер, коммунизм как идея умер. Коммунизм был заменен комфортом. Великая утопия о всеобщем равенстве в бедности проиграла конкретному счастью обладания красивой вещью.

Владимир подошел к полке с бакалеей. Взял в руки банку растворимого кофе. Жестянка была тяжелой, приятной на ощупь, выкрашенной в глубокий золотой цвет. Этикетка обещала «Вкус дальних странствий».

Леманский посмотрел на свое отражение в полированном боку кофейной банки. Искаженное лицо в металле выглядело усталым и циничным.

Режим был спасен. Бунты отменялись. Народ, занятый обустройством быта, выбором цвета занавесок и накоплением денег на «Вятку», не пойдет на баррикады. Сытый и красиво одетый человек не хочет революций. Человек хочет новый холодильник.

Но цена спасения была высока. Владимир убил душу проекта. Вместо героев, покоряющих Сибирь, рождались мещане, покоряющие супермаркеты. Вместо титанов духа появлялись рабы вещей.

— Диктатура Уюта, — тихо произнес Архитектор, взвешивая банку на ладони. — Самая мягкая и самая надежная тюрьма в мире.

К Леманскому подбежал директор магазина — молодой, энергичный управленец в модном костюме (тоже из новой коллекции).

— Владимир Игоревич! Выручка за час перекрыла месячный план! Это триумф! Люди сметают все! Склады пустеют, но заводы обещают подвезти к утру! Мы запустили маховик!

— Вы запустили не маховик, — Владимир поставил банку обратно на полку, выравнивая ряд с перфекционизмом маньяка. — Вы запустили процесс пищеварения. Теперь главное — вовремя подносить еду. Иначе зверь сожрет дрессировщика.

Архитектор направился к выходу. Вокруг кипела жизнь. Люди смеялись, шуршали пакетами (яркими, пластиковыми пакетами — еще одна новинка), обсуждали покупки. Счастье было осязаемым, весомым, грубым.

Выйдя на улицу Горького, Владимир вдохнул холодный ноябрьский воздух. За спиной сияла «МЕЧТА». Впереди лежала темная Москва, которой еще только предстояло проснуться в новой реальности. В реальности, где смысл жизни измеряется не подвигами, а диагональю телевизора и белизной стирального порошка.

Леманский поднял воротник плаща. План сработал идеально. Страна получила игрушку и успокоилась. Теперь можно было заняться настоящими делами. Но почему-то на душе скребли кошки, и привкус победы отдавал горечью того самого растворимого кофе — суррогата, заменившего настоящий напиток.