Режиссер из 45г IV

Глава 13

Кабинет Министра финансов СССР Арсения Зверева напоминал склеп, где вместо мощей хранились государственные ассигнации. Высокие потолки с потемневшей от времени лепниной нависали над посетителями гранитной плитой, а тяжелые бархатные портьеры наглухо перекрывали доступ дневному свету, словно солнце могло обесцветить драгоценные чернила на финансовых ведомостях. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом сургуча, старой бумаги и канцелярского клея. На массивном дубовом столе, покрытом зеленым сукном, высились бастионы из папок, счетов и сводок Госплана.

Министр Зверев, человек сухой и желчный, с лицом, напоминающим пергамент, сидел за этой баррикадой, нервно постукивая костяшками пальцев по деревянной раме счетов. Напротив, в кресле для посетителей, расположился Владимир Игоревич Леманский. Архитектор телевизионной империи выглядел в этих стенах чужеродным элементом — слишком живым, слишком опасным и пугающе спокойным.

— Это безумие, граничащее с вредительством, — голос Зверева скрипел, как несмазанная петля. — Продавать сложнейший электронный прибор ниже себестоимости? Субсидировать каждый проданный «Горизонт» на двести рублей из казны? Министерство финансов не благотворительная богадельня. Бюджет на текущий год сверстан с точностью до копейки. Денег на покрытие этой авантюры нет и не будет.

Владимир Игоревич не шелохнулся. Взгляд Леманского скользил по корешкам гроссбухов, стоящих в шкафах. Финансист видел убытки. Владимир видел инвестиции в тотальный контроль.

— Арсений Григорьевич оперирует категориями бухгалтера, а ситуация требует мышления стратега, — произнес Владимир Игоревич, доставая из портфеля не финансовую смету, а серую папку с грифом КГБ. — Деньги — это всего лишь бумага. Стабильность режима — вот единственная валюта, которая имеет реальный вес. Взгляните на отчеты о настроениях в рабочей среде. Рост недовольства ценами, пьянство от безысходности, опасные разговоры в курилках. Люди требуют хлеба и зрелищ. Хлеб дает сельское хозяйство. Зрелища обязан дать «Горизонт».

Папка легла на зеленое сукно поверх финансовых отчетов. Зверев брезгливо коснулся серого картона, словно тот был заражен чумой.

— Телевизор за четыреста рублей — это всё равно дорого для слесаря с зарплатой в восемьдесят, — парировал министр, пытаясь вернуть разговор в русло цифр. — Даже если снизить цену, народ не побежит в магазины. У людей нет накоплений. Склады будут забиты, а казна получит дыру размером с Байкал.

— Именно поэтому вводится система «Целевой государственной рассрочки», — Владимир Игоревич подался вперед, и тень от фигуры накрыла стол министра. — Предлагается не просто продавать товар. Предлагается выдавать «окно в мир» за символический первый взнос. Десять рублей. Десять рублей, Арсений Григорьевич, и аппарат стоит в квартире. Остальное вычитается из зарплаты автоматически, через бухгалтерию предприятия, в течение двух лет.

Зверев снял очки и начал протирать стекла замшевой тряпочкой. Руки министра дрожали.

— Вы хотите превратить всё взрослое население страны в должников? — тихо спросил финансист. — Это кабала.

— Это привязанность, — жестко отрезал Владимир. — Человек, который должен государству за свое вечернее счастье, становится образцовым гражданином. Рабочий будет держаться за место, чтобы не потерять право на рассрочку. Семьянин будет спешить домой, к экрану, а не в пивную. Долг дисциплинирует. Кредит — это поводок, который человек надевает на себя добровольно и с радостью. Мы не просто продаем ящик с лампами. Мы продаем социальный наркоз.

Леманский выложил на стол образец документа — небольшую книжечку в серой обложке с надписью «Абонентская книжка телезрителя». Внутри были графы для отметок о платежах, правила пользования эфиром и предупреждение об ответственности за незаконное подключение.

— Взгляните на это как на паспорт лояльности, — продолжал Владимир, наблюдая за реакцией собеседника. — Подписывая договор, гражданин не просто обязуется платить. Гражданин соглашается впустить государство в свою спальню. Абонентская книжка дает право на техническое обслуживание, на замену ламп, на установку антенны. Но главное — эта книжка делает человека частью Системы. Вы боитесь убытков? Посчитайте экономию на МВД, когда преступность упадет на тридцать процентов, потому что по вечерам улицы опустеют. Все будут смотреть кино.

Зверев молчал. Аргументы Леманского били не в карман, а в подсознание. Министр понимал: перед ним сидит не проситель, а представитель новой силы, которая страшнее любого ревизора. Отказ подписать указ о субсидировании означал бы политическое самоубийство. Хрущев уже одобрил идею «света в каждый дом», и роль Минфина сводилась лишь к техническому оформлению воли вождя.

— Если я подпишу это… — голос Зверева звучал глухо. — Мы создадим прецедент. Вся экономика потребления перевернется. Люди перестанут копить. Люди начнут жить в долг.

— Люди начнут жить так, как мы им позволим, — Владимир пододвинул к министру массивную чернильную ручку с золотым пером. — И они будут счастливы. Разве не в этом цель коммунизма?

Часы в углу кабинета громко отсчитывали секунды. Звук маятника казался ударами молотка, забивающего гвозди в крышку гроба старой финансовой дисциплины. Зверев медленно взял ручку. Перо зависло над документом «О мерах по внедрению целевого кредитования населения для приобретения бытовой радиоэлектронной аппаратуры».

Росчерк пера был коротким и резким, как выстрел. Чернила мгновенно впитались в гербовую бумагу, навсегда меняя правила игры. Владимир Игоревич аккуратно взял подписанный указ, подул на подпись, словно остужая горячий металл, и спрятал документ в портфель.

— Вы только что купили спокойствие империи за копейки, Арсений Григорьевич, — произнес Леманский, вставая. — История оценит эту щедрость.

Министр финансов не ответил. Зверев смотрел на свои руки, словно пытаясь понять, как эти пальцы только что санкционировали самую масштабную сделку по покупке человеческого внимания в истории. Владимир направился к выходу. Тяжелые дубовые двери открылись перед Архитектором бесшумно.

В коридоре Министерства финансов было пусто и гулко. Владимир шел по красной ковровой дорожке, чувствуя тяжесть портфеля. Там, внутри, лежало не просто разрешение на рассрочку. Там лежал ключ к миллионам квартир. Бухгалтерия душ была сведена с идеальным балансом: государство теряло деньги, но приобретало абсолютную власть над временем и мыслями своих граждан. Первая сцена тринадцатой главы завершилась звуком захлопнувшейся двери кабинета, отрезавшим прошлое от эпохи «Абонентской книжки».

Молочный, пропитанный сыростью рассветный туман окутывал Трубную площадь, превращая очертания зданий в расплывчатые серые призраки. У центрального входа в универмаг, еще закрытого массивными дубовыми дверями, бурлило живое, многоголовое море. Очередь начала формироваться еще с ночи, обрастая людьми, как снежный ком, катящийся с горы. Тысячи граждан, прижатых плечом к плечу, создавали гул, похожий на вибрацию высоковольтного кабеля. В воздухе висел тяжелый, кислый запах мокрого драпа, дешевого табака «Прима» и нервного, лихорадочного ожидания.

На ладонях, посиневших от утреннего холода, химическим карандашом были выведены трехзначные и четырехзначные номера. Эти цифры служили единственным законом в царящем хаосе. Интеллигент в каракулевой шапке и с портфелем под мышкой был зажат между двумя грузчиками в промасленных ватниках. Пожилая учительница сжимала ридикюль обеими руками, боясь быть раздавленной напором толпы. Социальные различия стерлись. Профессора и слесари, домохозяйки и военные слились в единый организм, движимый одной всепоглощающей жаждой — жаждой обладания «Горизонтом».

Владимир Игоревич наблюдал за происходящим из окна кабинета директора универмага, расположенного на втором этаже. Стекло отделяло Архитектора от стихии. Взгляд скользил по людской массе, отмечая не лица, а векторы движения и градус напряжения. Рядом, у самой рамы, Степан настраивал фокус камеры, пытаясь поймать в объектив искаженные нетерпением физиономии в первых рядах.

— Взгляни на этот штурм, Степан, — голос Владимира звучал ровно, контрастируя с безумием внизу. — Никакой идеологической накачки. Никаких лозунгов. Людям не нужна свобода, людям нужна красивая картинка в углу комнаты. Толпа готова разнести двери ради права добровольно залезть в долги.

Часы на городской башне пробили восемь. Звук ударов колокола послужил сигналом к атаке. Тяжелые створки дверей универмага дрогнули и со стоном подались внутрь. Людской поток, сдерживаемый милицейским кордоном, прорвал заслон. Крики, треск разрываемой ткани, звон разбитого стекла в витрине — все звуки слились в канонаду потребительского взрыва. Лавина хлынула в торговый зал, сметая на пути заграждения и манекены.

Внутри магазина, под высокими сводами, были заранее расставлены не прилавки с товаром, а длинные столы, накрытые красным кумачом. Над ними висели плакаты: «Оформление рассрочки здесь». Это был главный рубеж. Сами коробки с телевизорами громоздились у стены, но путь к заветному ящику лежал через подпись в договоре.

Битва шла не за товар, а за чернильную ручку. Люди, запыхавшиеся, с раскрасневшимися лицами, подбегали к столам. Никто не читал мелкий шрифт. Никто не спрашивал о процентах, пенях или штрафах за просрочку. В глазах читался лишь страх не успеть, страх остаться без «окна в мир», когда сосед уже тащит коробку к выходу.

Серые «Абонентские книжки» летали над головами. Паспорта выхватывались из карманов дрожащими руками. Процедура напоминала конвейер по приему душ. Подпись. Штамп. Выдача квитанции. Следующий.

Владимир Игоревич спустился на балкон, нависающий над торговым залом. Сверху картина выглядела еще более пугающей и величественной. Тысячи рук тянулись к столам оформления. Это выглядело как религиозный ритуал, где вместо молитвы произносились паспортные данные, а вместо причастия выдавался талон на получение техники.

— Они подписывают не кредит, — тихо произнес Леманский, обращаясь к пустоте. — Они подписывают контракт на лояльность. Десять рублей в месяц. Два года смирения. Два года страха потерять работу, а значит — потерять возможность платить. Финансовая цепь держит крепче кандалов.

Внизу, у зоны выдачи, молодой парень в расстегнутом пальто подхватил коробку с «Горизонтом». Тяжесть ящика оттянула руки, но на лице застыла улыбка блаженного. Парень прижал картон к груди, как родное дитя, и двинулся к выходу, расталкивая встречный поток. Толпа расступалась перед счастливым обладателем, провожая фигуру взглядами, полными черной зависти и обожания. В этом взгляде читалось признание нового статуса: человек с телевизором становился существом высшего порядка.

Степан опустил камеру, вытирая пот со лба. Оператор выглядел ошеломленным. Снимать войну было проще, чем снимать это добровольное безумие.

— Это страшнее танков, Володя, — прошептал соратник. — Мы дали им идола. И они готовы продать за него душу.

— Не душу, Степа. Всего лишь внимание, — ответил Владимир Игоревич, отворачиваясь от перил. — Внимание — это новая нефть. И теперь мы качаем её в промышленных масштабах.

Гул в зале не стихал. Горы коробок у стены таяли на глазах, а стопки подписанных кредитных договоров росли, превращаясь в бумажные башни. Каждая подпись в этих листах означала еще одну квартиру, куда сегодня вечером войдет голос Леманского. Штурм «Культтоваров» состоялся. Страна, забыв о гордости и бережливости, выстроилась в очередь за правом смотреть на мир через янтарное стекло, купленное в долг. Вторая сцена завершилась триумфом жадности, ставшей фундаментом тотального контроля.

Длинный, изогнутый коридор коммунальной квартиры на Сретенке напоминал мрачный туннель, ведущий в недра бытового чистилища. Воздух здесь висел тяжелыми пластами, пропитанными вековечным запахом жареного лука, сырой побелки, нафталина и кипяченого белья. Ржавые велосипедные колеса торчали из стен, словно ребра доисторических животных, а горы галош и валенок у дверей создавали полосу препятствий для любого проходящего. Тусклая лампочка под потолком, покрытая слоем жирной пыли, едва разгоняла сумерки, царившие здесь даже в полдень.

Резкий звонок в дверь разрезал сонную тишину послеобеденного времени. На пороге возникли две фигуры в безупречно чистых синих комбинезонах с яркой эмблемой «Мостелемонтаж». Появление мастеров в униформе контрастировало с облупленными обоями и потрескавшимся паркетом так же сильно, как появление космонавтов в деревенской избе. В руках старшего монтажника покоилась объемная коробка, которую человек нес не как бытовой прибор, а как священный ковчег завета.

Дверь в комнату семьи Смирновых распахнулась настежь. Процессия двинулась по скрипучему полу, сопровождаемая скрипом открывающихся соседских дверей. Головы жильцов высовывались из смежных комнат. Глаза обитателей коммуналки наполнились смесью жгучей зависти и благоговейного любопытства. Приобретение «Горизонта» воспринималось событием планетарного масштаба, затмевающим свадьбы и похороны.

Процедура установки напоминала хирургическую операцию. В комнате Смирновых — тесном пенале с высоким потолком, заставленном шкафами и железными кроватями — началось священнодействие. Старый комод был освобожден от кружевных салфеток и фарфоровых слоников. Место готовилось для нового идола.

Главное действие заключалось не в водружении аппарата, а в монтаже коммуникаций. Согласно инструкции, разработанной лично Леманским, «Горизонт» запрещалось включать в обычную сеть напрямую. Мастера с деловитым гудением просверлили стену, поднимая облака кирпичной пыли. У окна была намертво прикручена массивная распределительная коробка с серой свинцовой пломбой. Внутри пластикового кожуха тихо гудел частотный фильтр и стабилизатор — «Троянский конь» спецотдела «Зеро». Это устройство отсекало любые помехи и блокировало возможность приема незарегистрированных частот, превращая телевизор в односторонний канал связи с государством.

Наконец, сам «Горизонт» занял почетное место. Корпус из светлой карельской березы сиял лаком, стыдя своим совершенством окружающую убогость. Янтарное око кинескопа пока оставалось темным, но само присутствие предмета мгновенно изменило геометрию пространства. Комната перестала быть местом для сна и еды. Помещение превратилось в зрительный зал.

Щелчок тумблера прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мягкий, нарастающий гул заполнил тишину. Экран вспыхнул теплым, медовым светом, заливая лица присутствующих золотистым отблеском. Изображение настроечной таблицы стабилизировалось мгновенно. Глава семьи, угрюмый заводской сменщик с мозолистыми руками, вытер ладони о брюки, не смея дышать. Дети замерли на полу, открыв рты. Супруга прижала ладони к щекам, словно перед иконой.

Границы квартиры начали растворяться. Соседи с коммунальной кухни, забыв о кипящих чайниках и убегающих супах, начали просачиваться в открытую дверь. Стулья приносились из коридора. Табуретки занимались с боем. Традиционный вечерний галдеж, споры о счетах за газ, сплетни и перебранки — все звуки исчезли, поглощенные магией светящегося прямоугольника.

Центр тяжести коммунальной жизни сместился безвозвратно. Круглый обеденный стол, раньше служивший местом сбора и разговоров, превратился в досадную помеху, загораживающую обзор. Тридцать пар глаз были прикованы к одной точке. Люди сидели плечом к плечу — те, кто еще вчера не здоровался друг с другом, теперь были объединены общим лучом света.

На экране началась трансляция мультфильма. Яркие, четкие образы плясали под стеклом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком из динамика. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Социальные связи, строившиеся годами на кухне, рвались, уступая место вертикальной связи с эфиром.

«Троянский конь» успешно вошел в ворота повседневности. Красивый деревянный ящик не просто украсил интерьер. Аппарат начал диктовать ритм жизни, вытесняя мысли и беседы. Государство перешагнуло порог спальни, удобно устроилось в красном углу и начало вещать. Установка была завершена. Монтажники молча собрали инструменты, подписали акт приемки и вышли, оставив за спиной загипнотизированную толпу. Дверь в комнату закрылась, но свет «Горизонта» продолжал пробиваться сквозь щели, сигнализируя о том, что крепость частной жизни пала без единого выстрела. Третья сцена завершилась полной капитуляцией быта перед сияющей пустотой экрана.

Главная аппаратная Останкинского телецентра, погруженная в полумрак, напоминала капитанский мостик межгалактического крейсера, зависшего над спящей планетой. Десятки мониторов, выстроенных полукругом, мерцали зеленоватым и голубым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени на полированные панели пультов. Воздух здесь был стерилен, охлажден кондиционерами и насыщен запахом озона, исходящим от высоковольтных узлов. Владимир Игоревич стоял в центре зала, скрестив руки на груди. Взгляд Архитектора скользил по экранам, считывая пульс эфира.

Стрелки настенных часов, синхронизированных с эталонным временем обсерватории, неумолимо приближались к отметке девятнадцать ноль-ноль. Этот момент должен был стать поворотной точкой. Прежняя сетка вещания, наполненная бесконечными докладами о выплавке чугуна, лекциями по агрономии и сухими сводками новостей, уходила в прошлое. На смену идеологической кувалде приходил эфирный наркоз — мягкий, обволакивающий и сладкий.

— Готовность номер один, — голос режиссера эфира прозвучал в динамиках сухо, но с ноткой скрытого волнения. — Переход на сетку «Б». Запуск развлекательного блока через три, две, одну…

Тумблер щелкнул. Лампа «В эфире» над входом вспыхнула тревожным алым цветом. Сигнал, усиленный мощными передатчиками, рванулся вверх, к шпилю башни, чтобы оттуда дождем пролиться на города и поселки.

На контрольных мониторах исчезла заставка с серпом и молотом. Вместо привычного диктора с каменным лицом, читающего передовицу «Правды», на экранах закружилась веселая заставка. Зазвучала легкая, игривая музыка, сменившаяся кадрами популярной комедии, которую раньше можно было увидеть только в кинотеатрах, отстояв многочасовую очередь.

Невидимая волна накрыла страну. В тысячах квартир, от московских высоток до бараков на окраинах, произошла мгновенная перемена атмосферы. Усталые люди, только что вернувшиеся со смены, раздраженные давкой в транспорте и бытовыми неурядицами, замерли. Ложки зависли над тарелками с супом. Разговоры оборвались на полуслове.

В тесной кухне на проспекте Мира назревал семейный скандал. Муж, пришедший навеселе, уже набрал в грудь воздуха для ответного крика, а жена сжимала в руках мокрое полотенце. Но вдруг из комнаты, где стоял новенький, купленный в рассрочку «Горизонт», донеслась знакомая мелодия. Гнев мгновенно испарился, вытесненный рефлекторным любопытством. Супруги, забыв о взаимных претензиях, потянулись к источнику звука, как мотыльки к огню. Через минуту ссора была забыта. Люди сидели рядом на диване, глядя в янтарное око, и смеялись над приключениями экранных героев. Бытовая ненависть растворилась в эфире.

Улицы городов начали пустеть. Дворовая шпана, обычно оккупировавшая лавочки и подъезды, исчезла, словно смытая дождем. Хулиганы, карманники и просто слоняющиеся без дела граждане теперь сидели по домам, прикованные к «Горизонтам» и коллективным экранам в красных уголках. Город погружался в странную, неестественную тишину. Исчез гул голосов, стих стук домино во дворах, реже хлопали двери подъездов.

Владимир Игоревич перевел взгляд на панель технического контроля, где отображались данные, поступающие от диспетчеров Мосэнерго. Это была новая система обратной связи — «Индекс интереса».

— Смотрите на амперметры, — тихо произнес Леманский, указывая на приборы. — Это кардиограмма нации.

Стрелки приборов, показывающих нагрузку на бытовую электросеть, поползли вверх. График рисовал крутую дугу. Потребление электричества росло лавинообразно. В то же время на соседнем пульте, куда стекались сводки дежурной части милиции, телефоны молчали. Количество вызовов на бытовые драки, пьяные дебоши и уличные грабежи упало практически до нуля.

Страна принимала дозу. Эфирный наркоз действовал безотказно. Вместо того чтобы выплескивать агрессию, решать проблемы или задавать неудобные вопросы, население добровольно погружалось в сладкий сон наяву. Телевизор стал универсальным глушителем реальности. Холод в квартирах, дефицит продуктов, усталость — всё отступало на второй план, когда на экране Любовь Орлова пела о светлом будущем.

Степан, стоявший у панорамного окна аппаратной, смотрел на ночную Москву. Город внизу напоминал гигантскую плату, где в окнах домов горел один и тот же мерцающий свет. Синхронизация была пугающей. Миллионы людей в эту секунду смеялись над одной и той же шуткой, испытывали одни и те же эмоции, диктуемые из этой комнаты.

— Мы украли у них вечер, — прошептал оператор, не отрываясь от стекла. — Мы заменили их жизнь нашей картинкой.

— Мы подарили им покой, — возразил Владимир Игоревич, подходя к пульту. — Посмотри на сводки. Никакой поножовщины в Марьиной Роще. Никаких драк в парке Горького. Тишина. Люди счастливы, потому что им не нужно думать. Им нужно только смотреть.

Леманский чувствовал, как власть перетекает из кабинетов Кремля сюда, в эту прохладную комнату. Настоящее управление государством теперь осуществлялось не указами и расстрелами, а сеткой вещания. Изменение жанра фильма могло успокоить бунт надежнее, чем полк солдат. Замена новостей на концерт могла поднять производительность труда лучше, чем премиальные.

Экран центрального монитора показывал финальные титры комедии. Нагрузка на сеть чуть упала — люди пошли ставить чайники, — но через минуту снова поползла вверх. Начиналась программа «Голубой огонек». Иллюзия уюта, созданная в студии, транслировалась в каждый дом, создавая фантомное ощущение благополучия.

Владимир Игоревич откинулся в кресле. «Эфирный наркоз» оказался самым мощным оружием в истории. Страна не спала, но и не бодрствовала. Страна находилась в состоянии управляемого транса. Лекарство от реальности было доставлено каждому пациенту прямо на дом, упакованное в деревянный корпус и купленное в кредит. Четвертая сцена завершилась осознанием того, что тишина за окнами телецентра — это звук абсолютной победы. Победы образа над сутью.

Подземный уровень секретного архива отдела «Зеро» встречал посетителей ледяным дыханием мощных кондиционеров и стерильным запахом озона, смешанным с ароматом старой бумаги. Бесконечные ряды металлических стеллажей уходили в темноту, напоминая колумбарий для хранения не урн с прахом, а цифровых слепок живых душ. Гул ранних электронно-вычислительных машин, сортирующих перфокарты с ритмичным, сухим шелестом, служил сердцебиением этого скрытого от посторонних глаз организма. Здесь, на глубине десяти метров под землей, не существовало понятий «день» или «ночь». Существовал только непрерывный поток данных.

Владимир Игоревич медленно шел вдоль картотечных шкафов. Пальцы в перчатке скользили по холодным металлическим ящикам. На каждом была аккуратная бирка с диапазоном серийных номеров и районом Москвы. Это был реестр, по точности превосходящий базы МВД и паспортных столов. Это была перепись населения, проведенная не через опросы, а через желание обладать.

В центре зала, под конусом резкого света лабораторной лампы, стояла Хильда. Лицо женщины, осунувшееся от бессонных ночей и работы с цифрами, напоминало маску трагической актрисы. Перед начальником отдела лежали раскрытые гроссбухи и стопки абонентских карточек.

— Охват составляет девяносто процентов жилого фонда столицы, — голос Хильды звучал глухо, отражаясь от бетонных стен. — «Абонентская книжка» оказалась инструментом эффективнее наружного наблюдения. Милиция ищет граждан по прописке, отдел «Зеро» находит граждан по мерцающему сигналу.

Владимир Игоревич подошел к столу. Взгляд упал на верхнюю карту. «Иванов П. С., слесарь завода „Компрессор“. Адрес. Модель „Горизонт-1“. Статус платежей: активен. Задолженность: сто сорок рублей. Время просмотра: ежедневно с 19:00 до 23:00». Досье содержало не просто биографию. Досье содержало график жизни.

— Система работает безупречно, — произнес Леманский, перебирая карточки. — Кредит привязал людей к месту жительства крепче крепостного права. Никто не хочет переезжать, боясь потерять очередь на выплату. Никто не хочет увольняться, опасаясь вычета из зарплаты. Страх лишиться «окна в мир» стал главным дисциплинирующим фактором.

Хильда нервным жестом поправила очки. В глазах читался ужас человека, осознавшего масштаб созданной ловушки.

— Мы пометили каждого, Владимир. Мы знаем, когда люди спят, когда едят, когда уходят из дома. По графику падения напряжения в сети можно определить даже моменты семейных ссор. Это тотальная прозрачность. Приватность перестала существовать. Каждая гостиная теперь — филиал спецслужбы.

— Приватность — это хаотичный пережиток прошлого, — Владимир Игоревич взял в руки сводную ведомость по должникам. — Реестр вносит порядок. Должник — это самый предсказуемый гражданин империи. Человек, обязанный государству десятью рублями в месяц за свое вечернее счастье, никогда не поднимет руку на кредитора. Бунт невозможен, пока не выплачен последний взнос за телевизор.

На стене висела огромная карта Советского Союза. Но вместо географических обозначений бумагу покрывала паутина светящихся диодов. Каждая точка означала активного абонента. Красные огоньки маркировали зоны просроченных платежей — зоны потенциальной нелояльности, куда следовало направить не милицию, а техников для отключения эфира. Угроза тишины и темноты в квартире действовала эффективнее дубинки.

Владимир Игоревич подошел к карте. Рука накрыла Москву, сияющую сплошным золотым пятном. Город был опутан невидимыми нитями финансовых обязательств. «Горизонт» стал не просто мебелью. Аппарат стал надзирателем, которого люди сами принесли в дом, сами включили в розетку и за которого сами платят дань.

— Взгляни на карту, Хильда. Это новая анатомия власти, — Леманский не оборачивался. — Раньше управляли через страх ареста. Теперь управляют через страх отключения. Мы заменили кандалы на квитанции. И люди благодарны. Люди стоят в очередях, чтобы надеть на себя это ярмо.

Хильда молчала. Женщина понимала: возражать бессмысленно. Технократическая машина, запущенная Владимиром, набрала ход, который невозможно остановить. Абонентская база росла с каждым часом. Данные стекались в этот подвал, формируя идеальный портрет нации — портрет покорного зрителя с долгами.

Владимир Игоревич закрыл папку с реестром. Звук захлопнувшейся обложки прозвучал как удар тюремного засова. Но замок находился внутри, а не снаружи. Система потребительского кредитования замкнула круг. Деньги, время и внимание граждан теперь принадлежали Останкино.

— Архив перевести в круглосуточный режим работы, — последовало распоряжение. — Данные о неплательщиках передавать в отдел кадров предприятий. Пусть прогульщики знают: плохо работаешь — останешься без кино.

Архитектор иллюзий направился к выходу из бункера. Тяжелая бронированная дверь за спиной отрезала гул машин. Впереди ждал лифт на вершину башни, откуда открывался вид на покоренный город. Город, где в каждом окне горел свет, купленный в рассрочку. Тринадцатая глава завершилась полным триумфом экономической диктатуры. Свобода воли была успешно конвертирована в ежемесячный платеж. Империя Леманского обрела фундамент, который не могли разрушить ни внешние враги, ни внутренние сомнения, ибо фундамент этот был сделан из человеческой жадности и страха тишины.