Режиссер из 45г IV

Глава 5

Утро на Шаболовке выдалось холодным, пропитанным запахом мокрого бетона и тяжелого мазута. Владимир Игоревич Леманский стоял в центре технического зала, заложив руки за спину. Его длинное темное пальто и безупречно белая сорочка резко контрастировали с серостью распределительных щитов. В помещении было непривычно людно: вдоль стен замерли рослые мужчины в кожаных куртках — бывшие танкисты из батальона Степана, приглашенные Владимиром в качестве «временной группы технического аудита».

Напротив Леманского, потея и нервно комкая в руках засаленную фуражку, стоял Иван Прохорович. За его спиной жались трое ведущих инженеров смены — те самые, что еще вчера разводили руками над «сгоревшим» кабелем.

— Иван Прохорович, я внимательно ознакомился с вашим рапортом о причинах аварии, — голос Владимира звучал негромко, но в пустом зале он обладал весом падающего гильотинного ножа. — «Непредвиденная деградация медных жил вследствие избыточной нагрузки». Красивый слог. Почти поэзия.

— Владимир Игоревич, — зачастил инженер, вытирая лоб платком. — Техника старая, износ запредельный. Мы же предупреждали…

— Техника старая, — согласился Владимир, делая медленный шаг вперед. — А вот кислота, которой были протравлены контакты резервного щита, — свежая. Я бы даже сказал, лабораторной чистоты. Редкий реактив для обычного телецентра, не находите?

Прохорович побледнел. Его глаза метнулись к выходу, но там, прислонившись к дверному косяку, стоял Степан. Оператор неспешно перекидывал из руки в руку тяжелую стальную гайку, и его взгляд не обещал ничего, кроме скорой расправы.

— В пятьдесят четвертом году, Иван Прохорович, — продолжал Владимир, остановившись в полушаге от инженера, — халатность, приведшая к срыву государственного вещания, называется по-другому. Это вредительство. А связи вашего заместителя с администрацией «Мосфильма» добавляют этой истории неприятный привкус заговора.

— Это не я! — сорвался на хрип заместитель, молодой человек с бегающими глазами. — Мне приказали! Сказали, что выскочку надо осадить!

Владимир едва заметно улыбнулся. Это была улыбка человека, который уже прочитал последнюю страницу дела. Он вынул из внутреннего кармана папку с красной полосой — мандат, подписанный лично Шепиловым.

— С этого момента, — Владимир обвел взглядом присутствующих, — технический блок Второй студии объявляется зоной особого режима. Иван Прохорович, вы и ваши помощники уволены. Без выходного пособия и с волчьим билетом в личное дело. Считайте это подарком. Если через час я увижу вас на территории телецентра — папка отправится на Лубянку. Там очень любят истории про кислоту и медные жилы.

Инженеры, не оглядываясь, бросились к выходу. Прохорович постоял еще секунду, глядя на Леманского с ненавистью, смешанной с животным страхом, а затем тоже понуро побрел прочь.

Владимир обернулся к Степану и его людям.

— Занимайте посты. Каждую клемму, каждый винтик проверить. Ни один человек без моего личного пропуска не должен приближаться к передатчику. Степа, принимай командование. Твои ребята теперь — техническая гвардия.

Степан кивнул, его лицо наконец расслабилось.

— Сделаем, Володя. Тут теперь мышь не проскочит без регистрации.

Владимир вышел в коридор. Его шаги по кафельному полу звучали сухо и властно. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно затвердело. Прежний Леманский, который пытался быть «своим парнем» для творческого коллектива, остался в прошлом. Новый Леманский понимал: в этом мире безопасность семьи и дела обеспечивается не вежливостью, а тотальным контролем над инфраструктурой.

Он поднялся в аппаратную, где за пультом уже сидела Хильда. Она видела всё через стекло внутреннего наблюдения.

— Вы стали жестче, Владимир, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от осциллографа. — Прохорович был слабым человеком, но он не был врагом.

— Слабость в руках саботажников опаснее открытой вражды, Хильда, — ответил Владимир, глядя на свои руки. — Я не могу позволить себе роскошь быть добрым, пока за моей спиной пытаются перерезать кабель. Теперь Шаболовка — это наша крепость. И командовать в ней буду я.

Он сел в кресло режиссера, чувствуя, как власть, настоящая, техническая и политическая, наполняет его сознание. Он захватил контроль над «железом». Теперь пришло время заняться теми, кто пытался управлять его словами. Четвертый том перешел в фазу абсолютного сигнала, и Леманский не собирался допускать ни одной помехи.

Аппаратная была погружена в полумрак, разбавляемый лишь лимонным свечением индикаторов и едким дымом папирос Михаила Петровича Короткова. Цензор чувствовал себя хозяином положения. Его красный карандаш за прошедшую неделю стал весомее режиссерского мегафона: Коротков упивался властью вычеркивать, править и «направлять». Владимир вошел тихо, мягко притворив за собой обитую дерматином дверь. В руках он держал тонкую папку из тисненой кожи.

— Опять правим, Михаил Петрович? — Владимир присел на край стола, сохраняя на лице выражение предупредительной вежливости. — Всё ищете идеологические сорняки в поле чистой физики?

Коротков, не оборачиваясь, пустил струю дыма в сторону монитора.

— Бдительность, Владимир Игоревич, — это не труд, это состояние души. Вот, например, ваш завтрашний сценарий. Рассуждения о «неизбежности глобального обмена знаниями». Звучит как призыв к открытию границ. Исправим на «необходимость демонстрации превосходства советской школы в мировом масштабе».

Владимир усмехнулся, но взгляд его остался холодным.

— Вы поразительно чутки к нюансам. Именно поэтому я пришел к вам за советом. Видите ли, я готовлю серию передач «Лики истории». Хочу процитировать один важный тезис о природе власти и ответственности перед народом. Но текст старый, боюсь ошибиться в акцентах.

Леманский положил перед цензором лист бумаги, на котором было напечатано всего три абзаца. Текст был составлен безупречно: сухой, жесткий стиль, рассуждения о том, что «интересы государства выше интересов личности в периоды великих переломов», и пассаж о том, что «любая слабость руководства есть предательство рабочего класса».

Коротков пробежал глазами строки. Его карандаш завис над бумагой, но не коснулся её. Цензор вчитался внимательнее. Текст пах абсолютной, беспрекословной ортодоксией.

— Сильно сказано, — пробормотал Коротков. — Жестко. По-нашему. Кто автор? Старая гвардия?

— В том-то и дело, что авторство утеряно в архивах, — Владимир доверительно наклонился к цензору. — Но я хочу пустить это в вечернем эфире как эпиграф. Вы, как человек с безупречным чутьем, подпишете? Ваша виза станет для меня гарантией.

Коротков, польщенный тем, что «сам Леманский» пришел к нему на поклон, размашисто черкнул в углу листа: «Согласовано. К.». Он чувствовал, как укрепляется его авторитет. Теперь он был не просто контролером, а соавтором смыслов великого режиссера.

— Благодарю, Михаил Петрович. Вы меня очень выручили, — Владимир бережно убрал лист в папку. — Кстати, вы читали последние закрытые бюллетени? Говорят, сейчас активно выявляют тех, кто в прошлом сочувствовал… определенным уклонистам. Тем, кто использовал именно такие формулировки, как в этом тексте.

Коротков замер. Окурок в его пальцах дрогнул.

— О чем вы, Леманский?

— Видите ли, — голос Владимира стал тихим, как шелест змеи в траве. — Этот текст, который вы только что завизировали… это дословный перевод из ранней статьи одного немецкого теоретика, чье имя сейчас упоминать крайне опасно. Но дело даже не в нем. Эти же тезисы в тридцатые годы использовал в своих речах один из «врагов народа», ныне окончательно стертых из истории. Если этот листок с вашей подписью попадет в МГБ… как вы думаете, что они скажут о вашей «бдительности»?

Коротков медленно повернулся. Лицо его приобрело землистый оттенок. Он попытался выхватить папку, но Владимир легким, почти ленивым движением убрал её за спину.

— Вы… вы меня подставили! — прохрипел цензор. — Это провокация!

— Нет, Михаил Петрович. Это проверка квалификации, — Владимир встал, возвышаясь над съежившимся человечком. — Вы так увлеклись поиском «западничества» у Хильды, что просмотрели настоящую политическую мину. Но не волнуйтесь. Листок останется у меня. В сейфе. Пока вы ведете себя разумно.

Владимир подошел к окну аппаратной, глядя на пустую студию.

— С этого дня, Михаил Петрович, наши отношения меняются. Вы будете подписывать все сценарии «Формулы жизни» и «Вечернего диалога» не глядя. Вы будете моим щитом. Если у кого-то наверху возникнут вопросы к моим передачам, вы будете грудью стоять за каждый кадр, доказывая их безупречную идейность. Ведь если паду я — вы пойдете следом. С этой самой бумажкой в деле.

Коротков сидел неподвижно, глядя в одну точку. Его власть испарилась, превратившись в пыль. Теперь он был не хозяином, а заложником.

— Мы договорились? — мягко спросил Владимир.

— Договорились, — едва слышно ответил Коротков.

— Вот и отлично. Кстати, завтра Хильда Карловна будет рассказывать о теории относительности. Без упоминания Лодыгина. И вы в своем отчете напишете, что это блестящий пример разгрома буржуазного идеализма.

Владимир вышел из аппаратной, чувствуя во рту привкус меди и пепла. Он только что уничтожил человека, превратив его в послушный инструмент. Это было цинично, грязно и абсолютно необходимо. Четвертый том его жизни больше не оставлял места для сантиментов. Чтобы строить будущее, ему нужны были верные псы на цепи, и Коротков только что получил свой ошейник.

Леманский шел по коридору, и его отражение в темных стеклах дверей казалось чужим — резким, лишенным сомнений. Он захватил власть над смыслами. Теперь оставалось разобраться с «большими львами», которые всё еще думали, что могут диктовать ему условия из своих пыльных кабинетов.

Ночной сад в Валентиновке был полон шорохов и тяжелого запаха мокрой хвои. Владимир сидел в плетеном кресле на террасе, наблюдая за тем, как в глубине аллеи мерцает огонек сигареты. Его гость, Иван Александрович Пырьев, прибыл час назад — злой, настороженный, явно ожидавший официального разговора или очередной попытки примирения. На столе между ними стояла запотевшая бутылка старого коньяка и две тяжелые хрустальные рюмки.

— Ты позвал меня сюда, Володя, чтобы я посмотрел на твои сосны? — Пырьев выпустил облако дыма, и его лицо в свете настольной лампы казалось вырубленным из дуба. — Если думаешь, что дачный уют размягчит мою позицию по павильонам, то зря. «Мосфильм» не благотворительная организация.

Владимир медленно наполнил рюмки. Он не смотрел на гостя, его взгляд был прикован к темноте за пределами круга света.

— Иван Александрович, мы с вами взрослые люди. Давайте оставим пафос для съездов. Я позвал вас, чтобы показать одну любопытную вещь. Чисто техническое достижение нашего телецентра.

Леманский достал из-под стола небольшую катушку с пленкой и положил ее на скатерть.

— Это запись, сделанная скрытой камерой на одном из банкетов в ВТО неделю назад. Помните тот вечер? Когда вы обсуждали с коллегами, что «наверху» скоро сменится ветер и Леманского вместе с его покровителями сотрут в порошок?

Пырьев замер. Сигарета в его пальцах дрогнула.

— Ты что, шпионишь за своими? — прохрипел он. — Это низко даже для тебя.

— Низко — это подрезать кабели в техническом цеху, — парировал Владимир, и его голос стал холодным, как лед в бокале. — Низко — это писать анонимки о «западничестве» женщины, которая сделала для науки больше, чем вы для кино за последние пять лет. Я не шпионю. Я защищаюсь. На этой пленке есть не только ваши слова о политике. Там есть очень интересные кадры о распределении фондов на дефицитную импортную пленку «Кодак», которая почему-то осела на ваших личных складах, а не пошла на нужды студии.

В саду воцарилась оглушительная тишина. Было слышно, как где-то далеко в лесу ухает сова. Пырьев медленно положил сигарету в пепельницу. Его самоуверенность осыпалась, обнажая нутро человека, который привык играть по старым правилам и внезапно столкнулся с игроком, который эти правила переписал.

— Чего ты хочешь? — коротко спросил режиссер.

— Нейтралитета, — Владимир откинулся на спинку кресла. — Завтра вы официально отзовете все претензии к телецентру. Более того, вы подпишете распоряжение о передаче нам в аренду двух малых павильонов и части осветительного парка. Взамен я «обнаружу», что пленка была передана вам ошибочно, и помогу закрыть вопрос с проверкой из Комитета.

Леманский сделал глоток коньяка, наслаждаясь моментом абсолютного контроля. Он чувствовал, как цинизм, который раньше казался ему чуждым, теперь ложится на плечи как удобный, хорошо сшитый костюм.

— Ты ведь понимаешь, что я тебя возненавижу? — Пырьев посмотрел ему прямо в глаза.

— Ваша ненависть — это налог на мой успех, Иван Александрович. Я готов его платить. Но мне нужен результат. Мне нужно, чтобы мои люди на Шаболовке работали, не оглядываясь на ваши козни. Мы с вами в разных весовых категориях. Вы — прошлое, великое, но уходящее. Я — будущее, которое уже здесь.

Владимир поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Коньяк можете забрать с собой. И пленку тоже. У меня есть копии, так что не трудитесь ее жечь. Завтра в десять утра жду вашего звонка.

Пырьев поднялся, тяжело дыша. Он выглядел постаревшим на десять лет. Не прощаясь, он зашагал к своей машине, стоявшей за воротами. Владимир проводил его взглядом, чувствуя странную пустоту внутри.

Он переиграл врага на его же поле. Он использовал шантаж, манипуляцию и холодный расчет. Это была «дипломатия на крови», и она сработала безупречно. Теперь Шаболовка была в безопасности от внешних атак кинематографического клана.

Алина вышла на террасу, когда шум мотора машины Пырьева затих вдали. Она подошла к мужу и посмотрела на пустые рюмки.

— Ты победил? — тихо спросила она.

— Да, Аля. Теперь они нас не тронут, — Владимир обнял её, но почувствовал, что она едва заметно напряглась.

— Ты стал другим, Володя. Твой голос… в нем больше нет той теплоты, когда ты говоришь о работе.

— Мир стал другим, — ответил он, глядя в темноту сада. — Чтобы сохранить наш дом, мне пришлось выстроить вокруг него стену из железа. И иногда руки об это железо пачкаются.

Он стоял на террасе, вдыхая ночной воздух. Третья сцена его триумфа подошла к концу. Он купил мир ценой собственной чистоты, но на Шаболовке теперь горел зеленый свет. Владимир Леманский стал монополистом не только в эфире, но и в кулуарах власти. Теперь оставалось сделать последний шаг — сделать само телевидение неприкосновенным через личный контакт с вершиной Олимпа.

Вторая студия Шаболовки замерла в кольце оцепления. Офицеры охраны в штатском, сменившие на постах фронтовиков Степана, сканировали каждый сантиметр пространства. Воздух в павильоне казался наэлектризованным сильнее, чем во время опытов Хильды. Владимир Игоревич стоял в аппаратной, проверяя угол наклона камер. Взгляд режиссера фиксировал мельчайшие детали: складку на тяжелой портьере, пылинку на линзе объектива, ровный ряд индикаторных ламп. Сегодняшний гость — один из ключевых архитекторов новой партийной линии — требовал не просто качественной картинки, а визуального подтверждения собственного величия.

— Свет на центр, — распорядился Владимир, не оборачиваясь.

Степан послушно отвел рычаг. Луч прожектора выхватил из темноты два кресла, разделенных низким кофейным столиком. Алина создала декорации, лишенные пафоса сталинского ампира, но наполненные достоинством: светлое дерево, открытое пространство, геометрия прямых линий. Это был кабинет человека будущего — доступного, но мудрого.

В студию вошел гость в сопровождении свиты. Шепилов, следовавший чуть позади, обменялся с Леманским коротким кивком. В этом жесте читалось всё: и груз ответственности, и азарт опасной игры. Владимир вышел навстречу, сохраняя на лице выражение спокойной уверенности. Рукопожатие было сухим и деловым.

— Владимир Игоревич, — произнес функционер, оглядывая павильон. — Говорят, вы творите здесь чудеса. Посмотрим, насколько ваше зеркало правдиво.

— Зеркало лишь отражает свет, который мы на него направляем, — ответил Владимир, жестом приглашая гостя в кресло. — Сегодня мы направим свет на живой разговор.

Леманский вернулся в аппаратную. Пальцы легли на пульт управления. За стеклом Хильда проверяла микрофоны. Степан замер у главной камеры, прильнув к видоискателю. В наушниках операторов раздался голос Владимира:

— Внимание. Работаем без пауз. Камера один — общий план. Камера два — портрет. Помните: мы не снимаем заседание. Мы снимаем рождение идеи.

Красная лампа «Эфир» вспыхнула. В миллионах квартир экраны телевизоров озарились изображением. Владимир вел трансляцию как сложную партитуру. Камера Степана плавно наезжала на лицо гостя в моменты самых важных фраз, фиксируя искренность взгляда и уверенность жеста. Световые акценты Алины создавали вокруг функционера ореол силы и спокойствия. Это не было сухим докладом; это было явление лидера народу в его собственной гостиной.

В середине интервью Владимир нажал кнопку внутренней связи, давая сигнал ведущему.

— Сейчас. Задавай вопрос о перспективах вещания.

Ведущий, заранее проинструктированный, мягко перевел разговор на тему будущего Шаболовки. Гость, воодушевленный созданной атмосферой комфорта и собственной значимости, расслабился.

— Телевидение — это нервная система страны, — произнес функционер, глядя прямо в объектив. — Мы будем расширять этот канал. Шаболовка получит новые мощности, новые корпуса. Это личное поручение высшего руководства.

Владимир в аппаратной едва заметно сжал кулак. Слово было сказано. В прямом эфире, на глазах у всей страны, прозвучало обещание, которое теперь невозможно было дезавуировать ни в одном кабинете ЦК. Проект нового телецентра — «Телевизионного города» — только что получил политическую страховку высшей пробы.

Когда эфир закончился и красная лампа погасла, в студии повисла тяжелая, благовейная тишина. Гость поднялся, одернул пиджак и посмотрел на монитор, где еще светилось застывшее изображение его собственного лица — волевого, одухотворенного, почти монументального.

— Хорошо работаете, Леманский, — негромко сказал функционер, направляясь к выходу. — Очень убедительно. Приходите в понедельник на Старую площадь. Обсудим смету ваших «новых корпусов».

Свита исчезла так же быстро, как появилась. В павильоне остались только свои. Хильда медленно сняла наушники, Степан отошел от камеры, вытирая пот со лба. Владимир вышел в центр студии. Свет прожекторов начал гаснуть один за другим, погружая декорации в привычный полумрак.

— Это был мат в три хода, Володя, — Степан подошел ближе, кивнув на пустые кресла. — Теперь Пырьев может хоть обписаться кляузами. После такого эфира любое поползновение в нашу сторону будет расценено как саботаж линии партии.

Владимир молчал, глядя на то место, где сидел гость. Цель была достигнута. Статус неприкосновенного архитектора имиджа власти закрепился окончательно. Но внутри Леманский не чувствовал торжества. Послезнание подсказывало: за такую защиту придется платить еще большей лояльностью, еще более тонким цинизмом. Телевидение окончательно перестало быть просто просветительским проектом, превратившись в мощнейшее оружие, и ключи от этого оружия теперь принадлежали Владимиру.

— Завтра начинаем готовить план переезда технических служб в новые помещения, — распорядился Владимир, глядя на друзей. — Охрану усилить. Мы стали слишком ценным активом, чтобы оставлять нас без присмотра.

Леманский шел по коридору Шаболовки к машине. Шаги гулко отдавались в пустоте. Информационный монополист, теневой хозяин эфира — эти титулы больше не пугали. Владимир принял новую роль. Игра на самом высоком уровне началась, и первый раунд остался за человеком, знающим цену каждого кадра.

Ночь над Москвой была прозрачной и холодной, какой она бывает только в начале июня, когда городское тепло еще не успело пропитать стены домов. Владимир стоял на балконе квартиры на Покровке, вглядываясь в панораму засыпающей столицы. Внизу, в пустых переулках, редкие фонари выхватывали из темноты влажный блеск асфальта. В руках Леманский держал стакан с ледяной водой, но не пил. Мысли текли ровно, лишенные прежней суетливости и тревоги.

На столе в кабинете, за его спиной, лежал развернутый ватман. Это был набросок «Телевизионного города» — масштабного комплекса с огромной башней-антенной, уходящей в небо, и десятками студий. Рядом покоился список имен: новый инженерный состав, кандидатуры редакторов, сетка вещания на следующий год. Больше не было нужды спрашивать разрешения. Завтрашний звонок на Старую площадь превратит эти бумаги в государственные постановления.

Дверь на балкон тихо скрипнула. Алина вошла, кутаясь в длинную кашемировую шаль. Она долго молчала, встав рядом и глядя в ту же сторону, что и муж.

— Эфир прошел безупречно, — произнесла она наконец. Голос звучал отстраненно. — Степан говорит, что такого качества картинки не добивались даже в лучших студиях Парижа. Ты получил всё, что хотел, Володя.

— Я получил инструменты, Аля, — ответил Владимир, не оборачиваясь. — Теперь никто не сможет выключить ток в середине передачи. Никто не посмеет править тексты Хильды. Мы построили крепость.

— Ты построил не крепость, — Алина коснулась его руки, и ее пальцы показались ему неестественно холодными. — Ты построил замок, из которого боишься выходить. Я смотрю на тебя сегодня и вижу человека, который разучился сомневаться. Коротков теперь дрожит при твоем имени, Пырьев отводит глаза… Но где в этом всем ты? Тот Владимир, который хотел просто показывать людям звезды?

Леманский наконец повернулся к жене. В свете комнатной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Взгляд был сухим и ясным — взгляд хирурга, который точно знает, где сделать разрез.

— Тот Владимир верил, что добра и таланта достаточно, чтобы выжить в этом времени, — произнес он. — Но это время пожирает романтиков на завтрак. Чтобы сохранить твою возможность рисовать эти тонкие, светлые декорации, мне пришлось научиться душить чужую волю. Чтобы Хильда могла говорить о физике, я должен был поставить цензора на колени. Цинизм — это не потеря себя, Аля. Это броня, которую я надел, чтобы защитить вас.

Алина покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо.

— Броня со временем срастается с кожей. Я боюсь момента, когда ты посмотришь на наших детей как на объекты в кадре, которые нужно правильно подсветить.

Она ушла, оставив за собой легкий шлейф аромата жасмина и горькое послевкусие недосказанности. Владимир остался один. Он поставил стакан на перила и вернулся в кабинет.

Он сел в глубокое кресло, глядя на выключенный экран телевизора. Черная поверхность кинескопа отражала его силуэт — резкий, властный, лишенный мягкости. Послезнание, когда-то бывшее его тайным компасом, теперь превратилось в детальную карту территории, которой он владел. Он знал, что будет через пять, десять, двадцать лет. Он знал, как изменятся эти люди, как падут кумиры и как его телевидение станет единственным связующим звеном распадающейся империи.

Он ощущал вкус абсолютной власти. Это было странное чувство — не эйфория, не восторг, а глубокое, ледяное спокойствие шахматиста, который видит мат в тридцать ходов. Он переиграл систему ее же методами. Он расставил своих людей в узловых точках. Шаболовка стала его личным доменом, его Византией, скрытой внутри сталинского СССР.

Владимир взял ручку и размашисто перечеркнул старую смету. Сумма увеличилась втрое. Теперь он мог требовать невозможного. Он будет строить свою башню — символ нового мира, где информация будет принадлежать не партии, а тому, кто управляет ее потоком.

— Циник? — прошептал он в пустоту комнаты. — Пусть так. Но это цинизм созидателя.

За окном начал брезжить рассвет, окрашивая небо над Москвой в нежно-розовые тона. Владимир Леманский закрыл папку. Пятая глава его новой жизни завершилась триумфом воли. Он захватил власть. Теперь наступало время Большой Игры, где ставкой была уже не только его безопасность, а будущее всего огромного пространства, которое завтра утром снова включит телевизоры, чтобы услышать его голос.

Он подошел к зеркалу в прихожей, поправил галстук и посмотрел себе в глаза. В них не было сожаления. Только бесконечный расчет и холодная синева люминофора. Император Шаболовки был готов к новому дню.