Режиссер из 45г IV

Глава 8

Подмосковный вечер оседал на заснеженные сосны тяжелой, серой ватой. За окнами неприметного здания НИИ-88, затерянного в лабиринтах лесных дорог, не было слышно ничего, кроме свиста ветра и редкого лая сторожевых псов. Внутри, за двойными постами охраны и дубовыми дверями, оббитыми звукоизоляционным сукном, рождалось будущее, которое пахло разогретым металлом, аммиаком и дешевым табаком.

Владимир Игоревич Леманский сидел в массивном кожаном кресле, не сводя взгляда с человека, стоявшего у огромного чертежного стола. Сергей Павлович Королев — в этом времени известный лишь под сухим титулом «Главный конструктор» — казался высеченным из гранита. Его плечи были тяжело опущены, но в движениях рук, скользивших по ватману, чувствовалась энергия сжатой пружины.

— Вы просите невозможного, Владимир Игоревич, — голос Королева был глухим, как рокот далекого двигателя. — Мы боремся за каждый грамм веса. У меня топливо рассчитано по аптекарским весам. Каждый лишний килограмм — это секунды, украденные у орбиты. А вы предлагаете мне засунуть в головную часть ракеты… телевизор?

Владимир медленно поднялся. Он подошел к столу и положил рядом с чертежами баллистической кривой небольшое устройство, упакованное в корпус из анодированного алюминия. Это был прототип передающей камеры, разработанный в секретных цехах Шаболовки под личным надзором Хильды.

— Это не телевизор, Сергей Павлович. Это глаз истории, — Владимир коснулся холодного металла. — Вы строите колесницу для богов, но если люди не увидят, как эти боги пронзают небо, ваш триумф останется лишь папкой с грифом «Совершенно секретно» в архивах ЦК. Вы хотите, чтобы о вашем подвиге узнали через десять лет из сухих газетных строчек? Или вы хотите, чтобы вся планета в прямом эфире видела, как черное небо космоса отражается в шлеме советского человека?

Королев обернулся. В его усталых глазах блеснул интерес, смешанный с недоверием. Он взял камеру в руки, оценивая ее вес и компактность.

— Прямой эфир с орбиты… — пробормотал конструктор. — Вы понимаете, какие там помехи? Какое там излучение? Ваша электроника выгорит быстрее, чем успеет передать первый кадр.

— У меня есть решения, о которых еще не пишут в учебниках, — Владимир понизил голос, переходя на тон, который не допускал возражений. — Моя группа «Зеро» разработала систему избыточного кодирования сигнала. Мы используем полупроводники на базе арсенида галлия… экспериментальные образцы. Это позволит передать картинку даже сквозь ионосферный шторм.

Леманский сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство «Главного». Он знал, на какие струны души нужно нажать. В этом времени Королев был гением, запертым в золотой клетке секретности. Его имя было стерто, его лицо было скрыто.

— Телевидение даст вам бессмертие, — произнес Владимир. — Я сделаю так, что каждый ваш запуск будет восприниматься как религиозный акт. Я создам культ космоса. И когда партия увидит, какой эффект это производит на массы, они дадут вам любые ресурсы. Любое золото, любую медь, любой бюджет. Вы станете хозяином неба не по приказу сверху, а по требованию народа, который влюбится в вашу мечту.

Королев долго молчал, рассматривая камеру. Он видел перед собой не просто режиссера, а человека, который оперировал категориями вечности с той же легкостью, с какой он сам оперировал вектором тяги.

— Зачем вам это, Леманский? — спросил Королев. — Вы и так контролируете эфир. Вы — бог на Шаболовке. Зачем вам лезть в мои ракеты?

— Потому что Шаболовка — это только экран, — Владимир цинично усмехнулся. — А мне нужна бесконечность. Я хочу, чтобы мой сигнал не просто ползал по земле, а опирался на звезды. Соединив магию телевидения с мощью вашей техники, мы создадим систему влияния, перед которой падет любая идеология. Мы построим мир, где реальность определяется тем, что транслирует мой передатчик с вашей орбиты.

Конструктор резко подошел к сейфу, достал чистый лист бумаги и бросил его на стол.

— Вес? Габариты? Энергопотребление? Пишите спецификации. Я дам вам доступ в сборочный цех. Но учтите: если из-за вашей «игрушки» ракета вильнет хотя бы на градус… я лично замурую вас в фундамент стартового стола на Байконуре.

— Она не вильнет, Сергей Павлович, — Владимир взял ручку. — Она взлетит так высоко, что вы сами удивитесь.

Подписание этого тайного соглашения было коронацией нового союза. В этот вечер телевидение перестало быть просто средством передачи информации. Оно стало частью космической гонки, вторым двигателем, который должен был вытолкнуть страну в будущее. Владимир чувствовал, как послезнание пульсирует в его висках: он только что обеспечил себе право на трансляцию самого главного триумфа XX века.

Выходя из НИИ в морозную ночь, Леманский посмотрел на звезды. Они больше не казались далекими. Теперь они были частью его сетки вещания. Четвертый том жизни входил в фазу «Орбиты влияния». Владимир знал: теперь его власть не ограничивается территорией Союза. Она начинает захватывать само небо.

Вторая студия Шаболовки напоминала в этот вечер не павильон, а операционную будущего. Владимир стоял на режиссерском мостике, глядя сверху вниз на декорации новой программы «Небо становится ближе». Алина превзошла себя: вместо привычных кабинетов с тяжелыми шторами зритель видел футуристическое пространство, залитое холодным индиговым светом. В центре — огромный глобус, подсвеченный изнутри, и парящие на невидимых тросах модели спутников, чей полированный алюминий ловил блики прожекторов.

— Слишком много реальности, Степан, — бросил Владимир в микрофон связи. — Убери четкость на заднем плане. Мне нужна дымка, ощущение бесконечности. Зритель не должен видеть границы студии. Он должен чувствовать, что за спиной Хильды начинается бездна.

Леманский проектировал не научно-популярную передачу. Он проектировал массовый психоз. Он понимал, что в стране, где миллионы людей всё еще живут в коммуналках и стоят в очередях за керосином, нужно дать нечто большее, чем просто «повышение благосостояния». Нужно было дать Мечту, масштаб которой оправдывал бы любые лишения.

Хильда вошла в кадр. На ней был темно-синий закрытый костюм, напоминающий форму офицера связи будущего. Никаких кружев, никакой «женственности» в традиционном понимании. Она выглядела как оракул новой религии.

— Начинаем прогон, — скомандовал Владимир. — Хильда, помни: мы не учим их физике. Мы приобщаем их к тайне. Говори медленнее. Между фразами должен быть слышен гул Вселенной.

Хильда подняла глаза на камеру. Степан медленно вел объектив, создавая эффект парения.

— Мы привыкли смотреть под ноги, — начала она, и ее голос, очищенный фильтрами до кристальной ясности, заполнил аппаратную. — Мы считаем землю своей единственной опорой. Но прямо сейчас над нашими головами, в ледяной пустоте, рождаются скорости, которые скоро сделают время бессмысленным. Человек — это не просто житель Покровки или Урала. Человек — это биологический носитель разума, которому тесно в колыбели.

Владимир следил за мониторами. Он видел, как свет ложится на скулы Хильды, превращая ее лицо в икону. Это был «научный мистицизм». Леманский сознательно смешивал точные данные о реактивной тяге с почти библейским пафосом преодоления земного тяготения.

— Введите музыку, — распорядился Владимир.

Звукорежиссер нажал кнопку, и студию заполнил синтезированный гул — Хильда и Степан в спецотделе «Зеро» потратили недели, чтобы создать эти звуки, модулируя шумы радиоэфира. Это была музыка сфер, пугающая и манящая одновременно.

В аппаратную вошел Коротков. Цензор выглядел растерянным. Он присел на край стула, не решаясь прервать процесс. В его руках был отчет о «настроениях в массах», но сейчас он сам, раскрыв рот, смотрел на экран.

— Владимир Игоревич, — прошептал Коротков в паузе. — Это… это не слишком? Мы ведь еще ничего не запустили. А она говорит так, будто мы уже там. Нас же завалят письмами. Люди начнут спрашивать, когда билеты на Луну начнут продавать.

Владимир обернулся к нему, и в полумраке его улыбка показалась Короткову хищной.

— В этом и смысл, Михаил Петрович. Ожидание победы важнее самой победы. Мы создаем психологический дефицит неба. Когда Королев запустит свою «железяку», страна должна уже год как грезить о ней. Мы продаем им будущее в рассрочку. И пока они смотрят на звезды в моем эфире, они забывают, что у них крыша течет. Это высшая форма лояльности — лояльность к мечте, которую дарует власть.

Коротков кивнул, словно завороженный.

— Но вы ведь… вы ведь сами верите в это? Или это просто… технология?

Владимир снова повернулся к мониторам.

— Технология становится верой, когда ее транслируют правильно. Я не просто верю, Михаил Петрович. Я строю эту реальность. И если для того, чтобы страна стала великой, мне нужно превратить телевидение в наркотик прогресса — я это сделаю.

На экране Хильда подошла к модели ракеты. Ее тонкие пальцы коснулись обтекателя с такой нежностью, будто это была живая кожа.

— Мы стоим на пороге великого Исхода, — произнесла она. — И первый шаг будет сделан здесь.

— Стоп! Снято! — выдохнул Владимир.

В студии вспыхнул дежурный свет, разрушая магию. Хильда устало опустила плечи, Степан отошел от камеры. Но Леманский знал: то, что запечатлела пленка, через три дня взорвет сознание москвичей. Это была инъекция величия, после которой возвращение к серым будням было уже невозможно.

Владимир вышел на павильон. Он подошел к глобусу и крутанул его.

— Завтра запускаем ролики-анонсы. Пять раз в день. Между новостями и концертами. Без объяснений. Только музыка сфер и изображение звездного неба. Пусть привыкают к тишине космоса. Мы начинаем обратный отсчет в головах миллионов.

Леманский чувствовал, как его власть приобретает новое измерение. Он больше не управлял прошлым или настоящим. Он захватил будущее и начал выдавать его порциями, делая себя незаменимым переводчиком с языка богов на язык людей. Космос стал его главным союзником, а Шаболовка — его главным храмом.

— Владимир Игоревич, — догнал его у выхода Сазонов. — Там из ЦК звонили. Спрашивали, почему мы бюджет на осветителей превысили вдвое.

— Скажи им, что мы освещаем путь к звездам, — не оборачиваясь, бросил Владимир. — На таком деле экономить — значит предать человечество. Пусть подписывают.

Он сел в машину, глядя на темное небо над Шаболовской башней. Где-то там уже невидимо присутствовала его воля, воплощенная в чертежах Королева. Вторая сцена была завершена: психоз прогресса был запущен, и теперь вся страна, затаив дыхание, ждала сигнала сверху.

Подвальное помещение спецотдела «Зеро» вибрировало от низкого гула трансформаторов. Здесь всегда было холоднее, чем наверху, и пахло озоном, как после сильной грозы. Степан, сбросив кожаную куртку на спинку стула, сидел перед огромным немецким осциллографом, чья зеленая точка бешено скакала по экрану, выписывая ломаные пики.

Владимир вошел быстро, на ходу снимая пальто. В руках он держал термос.

— Ну что тут у вас? — Владимир поставил термос на стол, заваленный ворохом бумажных лент с перфорацией. — Опять американцев пасете?

Степан обернулся, его глаза под покрасневшими веками лихорадочно блестели. Он не брился, кажется, дня два.

— Володя, глянь на это, — он ткнул пальцем в экран. — Мы поймали телеметрию с их «Авангарда». Мы на их частоту сели еще утром. Хильда догадалась, что они зеркальный канал не шифруют, думают, никто не дотянется.

Хильда, сидевшая в углу у телетайпа, подняла голову. Ее лицо было бледным, но на губах играла редкая, торжествующая улыбка.

— Они запустились полчаса назад с мыса Канаверал, — тихо сказала она. — Владимир, их ракета прожила всего две минуты.

Владимир замер, вглядываясь в затухающую кривую на мониторе. Зеленая точка на экране внезапно сорвалась вниз и превратилась в ровную, мертвую горизонталь.

— Сдохла? — коротко спросил Леманский.

— Вспыхнула как свечка, — Степан хлопнул ладонью по столу. — Наши ребята на перехвате говорят, взрыв был такой силы, что у них там на побережье окна задрожали. Сейчас у них там паника. Радиомолчание полное. Пытаются понять, как это в газеты не пустить.

Владимир медленно выпрямился. Он чувствовал, как внутри него начинает работать холодный, расчетливый механизм. В официальной истории из его будущего этот провал американцев назовут «Капустником» или «Флопником», но это случится позже. Сейчас об этом знал только узкий круг в Вашингтоне и три человека в подвале на Шаболовке.

— Значит так, — Владимир обернулся к Хильде. — У нас есть записи эфира? Шумы, треск, последние секунды сигнала?

— Всё есть, — Хильда указала на вращающиеся бобины магнитофона. — Мы даже записали переговоры их наземных служб в момент аварии. Английский там, правда, перемешан с отборной руганью, но суть ясна.

— Степа, тащи всё это наверх, — скомандовал Владимир. — Хильда, переведи самые сочные куски. Только без мата, сделай так, чтобы звучало трагично и… технично.

Степан недоуменно посмотрел на друга.

— Погоди, Володя. Ты что, в эфир это хочешь дать? Нас же Шепилов живьем съест. Это же международный скандал. Без отмашки из Кремля такие вещи не выдают.

Владимир подошел к Степану и сжал его плечо.

— Пока Кремль проснется, пока они там свои бумажки согласуют, американцы уже придумают красивую легенду. Мол, «плановые испытания двигателя». Нет, Степа. Мы дадим это сейчас. Как экстренную новость науки. «Советское телевидение соболезнует американским коллегам в связи с неудачей их космического эксперимента». Понимаешь?

Степан медленно расплылся в улыбке.

— Ох, ну ты и язва, Леманский. Мы их «пожалеем» раньше, чем они сами успеют признаться, что облажались?

— Именно, — Владимир уже надевал пальто обратно. — Мы покажем всему миру, что наше «ухо» слышит всё. Что Шаболовка — это центр планеты. Если мы первыми сообщим о их провале, все поймут: раз мы знаем об их секретах, значит, наши собственные успехи — это не пропаганда, а факт.

Хильда быстро строчила на листке перевод.

— Вот тут оператор кричит: «Она разваливается! Господи, она просто падает в океан!». Оставить «Господи»?

— Оставь, — бросил Владимир у двери. — Для достоверности. Через десять минут жду вас в первой аппаратной. Мы прерываем концерт народных песен. Сегодня у нас будет соло на американских нервах.

Леманский почти бежал по коридорам телецентра. Он чувствовал азарт игрока, который сорвал банк. Это был цинизм высшей пробы — использовать чужую катастрофу для цементирования своего авторитета. Но в мире «Орбиты влияния» по-другому было нельзя. Он должен был приучить и своих, и чужих к одной мысли: от Леманского ничего не скрыть.

Через пятнадцать минут диктор в студии, бледнея от осознания важности момента, читал текст, который Владимир правил на коленке прямо в аппаратной. На фоне шел звук — тот самый предсмертный хрип американской ракеты, перехваченный в подвале.

— … сообщаем о неудачном пуске американской ракеты «Авангард», — чеканил диктор. — Советские специалисты, наблюдавшие за экспериментом, выражают надежду на…

В аппаратной зазвонил телефон спецсвязи. Владимир посмотрел на него, но не снял трубку.

— Пусть звонят, — сказал он Степану. — Пока они сообразят, что случилось, мы уже станем главным источником новостей на планете.

Третья сцена завершилась триумфальным гулом передатчиков. Владимир смотрел на монитор, где заставка «Новости науки» сменила лицо диктора. Он только что нанес удар, который не стоил ни одной пули, но стоил миллиардов долларов престижа другой сверхдержавы. Информационное опережение стало его главным калибром.

Свет в четвертом павильоне был не просто ярким — он был хирургическим. Владимир распорядился выставить дополнительные софиты так, чтобы на черном бархатном фоне любая фигура казалась вырезанной из сияющей материи. Здесь, вдали от любопытных глаз редакторов и цензоров, Леманский создавал то, что через несколько лет станет главным визуальным символом двадцатого века.

В центре студии, на специальном постаменте, стоял человек. На нем был тренировочный комбинезон, поверх которого инженеры Королева нацепили громоздкий прототип скафандра. Шлем с прозрачным забралом лежал рядом. Молодой летчик — лейтенант с открытым лицом и широкой, чуть смущенной улыбкой — щурился от непривычного блеска ламп.

— Юра, не смотри на осветителей, — мягко произнес Владимир, спускаясь с режиссерского мостика. — Смотри в объектив. Представь, что там не линза, а всё человечество. Все, кто жил до тебя, и все, кто родится после.

Степан медленно вел камеру по кругу. Он работал без ассистентов, сам крутил фокус, стараясь поймать тот самый блик в глазах пилота, который превращает простого парня в небожителя.

— Володя, — негромко позвал Степан, не отрываясь от видоискателя. — Свет слишком жесткий. У него тени под носом, как у грешника. Нам же нужен ангел?

— Именно, — Владимир подошел к осветителю и сам поправил шторку прибора. — Нам нужен «ангел в шлеме». Сделай так, чтобы свет шел чуть сверху и сзади. Контур должен сиять. Мы создаем не солдата, Степа. Мы создаем икону новой эры.

Леманский подошел к будущему космонавту. Парень выглядел крепким, но сейчас он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Трудно, лейтенант? — улыбнулся Владимир, поправляя ему воротник. — В самолете проще?

— Так точно, Владимир Игоревич, — ответил тот, и его голос оказался именно таким, как нужно: чистым, звонким, с легкой хрипотцой. — Там враг понятен, приборы перед глазами. А тут… будто в церкви на допросе. Зачем это всё?

Владимир взял шлем и бережно надел его на голову пилота. Щелкнули замки.

— Затем, Юра, что твой полет продлится пару часов, а помнить его будут тысячи лет. И то, *как* ты посмотришь в камеру перед стартом, определит, поверят ли нам люди. Ты сейчас не просто испытатель. Ты — лицо страны. Каждая твоя морщинка, каждая улыбка будет разобрана по кадрам во всем мире. Ты должен излучать спокойствие. Такое спокойствие, будто ты каждый день на орбиту за хлебом ходишь.

Владимир вернулся к монитору. На экране возникло изображение: лицо в обрамлении гермошлема. Степан поймал нужный ракурс — отражение софитов в стекле забрала создавало иллюзию далеких звезд.

— Вот оно, — прошептал Леманский. — Посмотри, Степа. Это не просто человек. Это титан.

— А если он не полетит? — спросил Степан, настраивая крупный план. — Королев ведь еще пятерых прислал. Вдруг выберут другого?

— Я выберу его, — отрезал Владимир. — Королев даст мне технику, а я дам ему Лицо. Я уже вижу этот кадр на обложках всех журналов планеты. Мы запишем сейчас десять вариантов «Поехали!». Десять разных интонаций. От бодрой до торжественной.

Владимир нажал кнопку связи.

— Юра, внимание. Забрало закрой. Сейчас я дам тебе команду. Представь: под тобой сто тонн керосина, земля дрожит, а впереди — только черная бездна. Ты спокоен. Ты рад. Ты — первый. Начали!

Пилот замер. Он медленно опустил стекло. В его глазах отразилась вся мощь телевизионного цеха Леманского. Он улыбнулся — той самой искренней, обезоруживающей улыбкой, которую Владимир помнил из своего прошлого.

— Поехали! — звонко произнес лейтенант.

— Стоп! — крикнул Владимир. — Хорошо, но в следующий раз чуть больше восторга. Ты не в трамвай садишься, ты в историю входишь.

В аппаратную вошла Хильда. Она принесла свежие данные по телеметрии из спецотдела, но, увидев картинку на мониторе, замолчала.

— Это он? — спросила она.

— Это он, — Владимир не отрывал взгляда от экрана. — Мы создаем реальность раньше, чем она происходит, Хильда. Американцы будут пытаться догнать нас железом, а мы уже победили их образом. Мы продаем миру мечту, у которой есть конкретные глаза и конкретная улыбка.

Хильда подошла ближе к экрану.

— Ты циничен, Владимир. Ты дрессируешь его как актера.

— Я готовлю его к бессмертию, — Леманский обернулся к ней. — Это разные вещи. Если я не сделаю его идеальным сейчас, в этом пыльном павильоне, то на Байконуре, под прицелом мировых новостей, он может дрогнуть. А мир не прощает дрогнувших героев.

Владимир снова посмотрел на лейтенанта, который в это время пытался почесать нос внутри шлема.

— Степан, еще дубль. Увеличь яркость на контуре. Я хочу, чтобы он буквально светился.

Четвертая сцена завершилась под стрекот кинокамер и гул мощных вентиляторов. Владимир чувствовал: визуальный канон сформирован. Он больше не зависел от случая или удачи Королева. Он создал Икону. И теперь, кто бы ни полетел на самом деле, он будет выглядеть именно так, как решил Леманский в этом закрытом павильоне Шаболовки.

Ночь в Останкино была пропитана запахом сырого бетона и озона. Над строительной площадкой, словно гигантские пальцы, замерли стрелы кранов, а прожекторы, установленные по периметру котлована, пробивали низкие облака, создавая иллюзию световых колонн, уходящих в бесконечность. Владимир Игоревич стоял на временном мостике, нависающем над фундаментной плитой. Здесь, на высоте двадцати метров над землей, ветер был злее, он рвал полы тяжелого пальто и заставлял глаза слезиться.

Рядом с ним, кутаясь в теплый платок поверх рабочего халата, стояла Хильда. Она держала в руках папку с тисненым гербом — итоговый бюджет «Спецобъекта №2», который в узких кругах уже называли «Космическим эфиром».

— Ты видишь это? — Владимир указал рукой на стальную решетку арматуры, уходящую вглубь земли. — Мы заливаем здесь не просто бетон. Мы заливаем фундамент новой религии. Каждая тонна этого металла будет работать на то, чтобы сигнал с Байконура не просто дошел до Москвы, а стал частью сознания каждого человека на планете.

Хильда открыла папку. В свете дежурного фонаря цифры в документах казались нереальными. Суммы, выделенные Политбюро, превышали бюджеты нескольких министерств.

— Здесь подписи всех, Владимир, — тихо произнесла она. — Шепилов, Хрущев, министр связи… Они отдали тебе всё. Но ты понимаешь, что они купили на эти деньги? Они купили не передатчики. Они купили твою голову. Если через год эта башня не транслирует триумф, нас не просто уволят. Нас вычеркнут из списков живых.

Владимир взял папку и, не глядя, прижал ее к груди. Его взгляд был устремлен вверх, туда, где в разрывах туч мерцали холодные звезды.

— Они думают, что контролируют меня этими деньгами, — Леманский цинично усмехнулся. — Но на самом деле это я привязал их к своей орбите. Без моего телевидения их ракеты — это просто дорогие фейерверки в пустыне. Только я могу превратить их страх перед космосом в восторг народа. Я — единственный переводчик с языка их амбиций на язык народной любви.

Он подошел к самому краю мостика. Внизу, в свете прожекторов, копошились рабочие ночной смены, похожие на муравьев, воздвигающих зиккурат.

— Посмотри на эти прожекторы, Хильда, — Владимир указал на лучи, бьющие в небо. — Мы уже сейчас тренируем людей смотреть вверх. Мы приучаем их к мысли, что всё важное, всё великое приходит оттуда, с неба. И когда там появится наш первый сигнал, они примут его как божественное откровение. Это и есть абсолютная власть — не та, что опирается на штыки, а та, что владеет взглядом человека.

Хильда коснулась его рукава.

— Ты стал говорить как Королев, Володя. Или как Гитлер. Тебе не страшно от масштаба этой гордыни? Ты ведь просто человек.

Владимир обернулся к ней. В неверном свете его лицо казалось маской, лишенной эмоций.

— Человек — это тот, кто подчиняется обстоятельствам. Я же обстоятельства создаю. Послезнание — это не дар, Хильда. Это проклятие, которое заставляет меня бежать быстрее времени. Я знаю, что этот мир может рухнуть в серость и распад, если его не сцепить железной волей и яркой картинкой. Я строю эту башню как громоотвод для всей страны.

Он раскрыл папку и размашисто поставил свою подпись под финальным графиком работ. Чернила мгновенно впитались в бумагу.

— Всё. Рубикон пройден. Теперь мы официально — космическая держава в эфире. Степан уже готовит передвижные станции для Казахстана. Мы будем снимать старт так, как никто никогда не снимал рождение новой эры. Мы поставим камеры прямо у сопла, мы заставим людей почувствовать жар двигателей в своих гостиных.

Снизу донесся протяжный гудок тепловоза, доставившего новую порцию цемента. Грохот стройки возобновился с новой силой. Владимир чувствовал, как вибрация земли передается его телу. Это была симфония его власти.

— Пойдем, — сказал он, закрывая папку. — Нам еще нужно утвердить план трансляции для «Международной панорамы». Я хочу, чтобы американцы увидели наш старт в таком качестве, чтобы их собственные неудачи показались им каменным веком. Мы не просто запускаем человека в космос. Мы запускаем телевидение в вечность.

Они спускались по шатким лестницам, окруженные лесами и ревом машин. Владимир шел первым, уверенно и быстро. Он знал, что завтра газеты снова напишут о рекордах, а Шепилов будет довольно потирать руки в Кремле. Но только он, Леманский, понимал истинную цену этой ночи. Он окончательно оседлал волну истории. Он объединил самую передовую технику и самую мощную пропаганду в один монолит.

У машины он в последний раз оглянулся на стройку. Башня еще не выросла, но в его сознании она уже пронзала стратосферу.

— Завтра начинаем отбор дикторов для «Орбиты», — бросил он Степану, открывая дверцу. — Нам нужны голоса, которые не дрогнут, когда придется объявить о конце земной эры.

Очередной рабочий день завершился в реве бетономешалок и сиянии прожекторов. Леманский стал хозяином не только эфира, но и неба. Он подписал бюджет космоса, и теперь его сигнал был обречен на бессмертие. Колесница богов была готова, и режиссер уже занял свое место за пультом управления Вселенной.