Real-Rpg. Айвенго

Глава 16 Водопад

После этого жалкого подобия привала мы пошли дальше. Сначала снова спустились к реке и пошли по чавкающей воде, потом по топкому, засасывающему берегу, потом снова по воде. Всё, чтобы запутать следы и сбить с толку возможную погоню. Ноги гудели тупой, ноющей болью, а спину ломило так, словно в позвоночник мне вбили раскалённый ржавый лом и теперь проворачивали его при каждом шаге. Хотелось уже не просто лечь, нет… Хотелось сдохнуть. Упасть лицом в этот инопланетный пушистый мох, раскинуть руки и чтобы всё закончилось. Чтобы погас свет.

Но первобытный животный инстинкт самосохранения гнал меня вперёд. Он и ещё Молдра. Она шла впереди, лёгкая, как призрак, не оборачиваясь, словно была абсолютно уверена, что я не отстану, что не позволю себе такой роскоши — сдохнуть без её разрешения. И я, стиснув зубы, не отставал. А что мне ещё оставалось делать? Превратиться в удобрение для этого проклятого леса?

К ночи, когда тьма начала сгущаться, превращая лес в непроглядную бархатную массу, где не было ни верха, ни низа, мы наткнулись на ручей. Он весело, почти издевательски журчал, впадая в нашу сонную, угрюмую реку. Это был знак. Смена направления. Мы, не сговариваясь, как две части одного механизма, повернули и пошли вверх по его течению. Сапоги мы сняли, чтобы не промокли. Вода в ручье была ледяной, обжигала лодыжки до онемения, но мы упорно брели вперёд, пока наконец не уткнулись в узкую расселину между двумя нависающими друг над другом скалами. Протиснувшись по этой каменной кишке, мы обнаружили словно специально для нас приготовленное убежище — темнеющую пасть неглубокого, но абсолютно сухого грота.

Наше убежище. Наша нора.

Костёр развели крошечный и трусливый, спрятав его в самой глубине каменной ниши. Огонь лизал серые, влажные камни, отбрасывая на стены наши дёрганые, уродливые тени. Пришло время для пиршества. Я достал из сумки завёрнутый в тряпицу кусок мяса Грязехода. На вид оно было плотным, с синеватыми прожилками, и даже в сыром виде от него несло тиной так, что сводило скулы. Мы насадили ломти на свежесрубленные прутья и принялись жарить.

Смрад стоял невыносимый. Это была не просто вонь, а целая симфония отвратительных запахов. В коктейле угадывались нотки гниющей застоявшейся воды, речного ила и болотного газа. Мясо шипело на огне, съёживалось, истекая мутным, белёсым жирком, заставлявшим вспыхивать угли зелёными языками пламени, но мягче от этого не становилось. Когда оно покрылось чёрной, обугленной коркой, я снял его с огня. Есть это было пыткой. Волокна, жёсткие, как пеньковая верёвка, не желали поддаваться зубам. Приходилось отрывать их, рвать, долго и мучительно перемалывать челюстями. Но голод заставлял глотать отвратительную пищу. Мы ели молча, сосредоточенно, как звери. Каждый кусок был маленькой победой над собственным отвращением. В итоге не осталось ничего. Мы уплели всё до последней крошки. А тёмная эльфийка даже пальцы облизала.

Ночью спали по очереди. Первой легла она, свернувшись калачиком и мгновенно затихнув, словно в ней выключили рубильник. А я сидел у огня, подбрасывал сухие ветки и слушал ночь. Она была живой. Шелестела, вздыхала, скрипела. И в каждом звуке, в каждом шорохе мне чудились крадущиеся шаги собакоголовых тварей. Но обошлось. Всё было тихо. Ни их, ни новых грязеходов, ни демонических волков не появилось. Посреди ночи Молдра так же беззвучно и изящно встала, кивнула мне и молча заняла место у костра.

Я заснул резко, едва опустив голову на сумку. Словно меня ударили по затылку. Пробуждение наступило внезапно, словно кто-то щёлкнул в голове выключателем. Я открыл глаза. Угли в костре едва тлели, подёрнутые седым пеплом. Молдры рядом не было.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка, оставив в груди ледяную пустоту. Первая мысль — бросила. Ушла, оставив меня, медленного, раненого, на съедение погоне. Я вцепился в рукоять меча, готовый к самому худшему, тихо, как ночной тать, выполз из грота.

И замер.

Там, где ручей срывался с невысокого каменного уступа, образуя крохотный, будто игрушечный журчащий водопадик, стояла Молдра. Полностью обнажённая.

Мир вокруг словно бы скукожился, схлопнулся до размеров этой маленькой поляны, до тихого шума падающей воды и её фигуры в тусклом, сером утреннем свете. Длинные серебристые волосы, мокрые и тяжёлые, как расплавленное олово, липли к сероватой нежной коже. Струи воды, как живые змеи, скользили по её плечам, по идеально очерченной, мускулистой спине, по упругим, совершенным ягодицам. Я видел, как под кожей перекатываются тугие змеи мышц, когда она проводила ладонями по телу — по плоскому твёрдому животу, по высокой крепкой груди, словно созданной для утех. Набрякшие от холодной воды соски были тёмными, как две спелые ядовитые ягоды, на фоне её бледной плоти.

В её теле не было ничего от мягкой, податливой красоты земных женщин. Это была иная, чуждая и манящая, но почти пугающая гармония. Гармония безупречно отточенного клинка, выкованного для одной цели — убивать. Каждый изгиб, каждая линия её тела говорили о силе, о звериной скорости и смертоносной эффективности. Она была прекрасна, но это была красота кобры, готовящейся к единственному смертельному броску, красота, лишённая тепла и всякого намёка на уют. Красота, которой можно любоваться лишь на безопасном расстоянии, отчётливо понимая, что одно неверное движение, один неверный взгляд — и она убьёт. Без злобы, без ненависти, просто потому, что такова её природа.

Что-то внутри меня, древнее, первобытное, не имеющее ничего общего с Иваном Шабаевым, сорокапятилетним грузчиком, отозвалось на это зрелище глухим, тягучим жаром в паху. Мне захотелось овладеть ей. Прямо сейчас… Нет! Немедленно. Взять грубо, по-звериному, здесь, на этих мокрых камнях. Но холодный и циничный разум битого жизнью мужика тут же, словно ледяной водой, окатил это первобытное пламя. Я видел не женщину. Я видел союзника. Опасного, непредсказуемого, но абсолютно необходимого мне сейчас для выживания. И терять настолько ценного соратника из-за минутного порыва животной похоти было бы верхом идиотизма. Самоубийством.

Я отступил назад, в спасительную, сумрачную тень грота, тихо, как вор. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я опустился на колени у костра и принялся яростно, до головокружения, раздувать едва тлеющие угли, словно от этого зависела моя жизнь. Нужно было что-то делать, занять руки, занять мысли, выжечь из памяти этот образ. Я снова насадил на палку кусок вонючего мяса и сунул его в разгорающееся пламя.

Она появилась в проходе пещеры бесшумно, как неотвратимая смерть. Свежая, пахнущая женщиной, холодной водой и каким-то неуловимым цветочным ароматом. Мокрые волосы были небрежно собраны на затылке в тугой узел. Капли воды, как крошечные бриллианты, блестели на её ключицах в широком, расстёгнутом вороте рубахи.

— Чего ты мрачнее тучи? — её голос был спокоен и мелодичен, как журчание того самого ручья, что привёл нас сюда.

Этот контраст между её безмятежностью и моим внутренним состоянием бесил неимоверно.

— Мясо, — пробурчал я, не поднимая головы и остервенело тыча палкой в шипящий кусок обугленной плоти. — Отдал бы всё, что у меня есть, а точнее, ничего, за чугунный котелок. Выварить бы эту подошву часа три-четыре, может, и съесть можно было бы без риска вывихнуть челюсть.

Молдра пожала плечами. В уголках её губ промелькнула тень той самой загадочной, всезнающей улыбки, от которой у меня по спине бежали мурашки.

— Котелок… Вот оно что.

Я не выдержал и вскинул на неё взгляд. Вся та смесь стыда, животной похоти и страха, кипевшая во мне после утреннего зрелища, выплеснулась наружу в виде едкого, несправедливого раздражения.

— Сложно оставаться спокойным, когда твой караульный, вместо того чтобы бдить, шатается неизвестно где, принимая водные процедуры. Ты должна была быть на посту и защищать меня.

Моё возмущение было искренним. И в то же время — насквозь фальшивым. Это была неуклюжая, жалкая защитная реакция, призванная скрыть смущение и стыд за недавнее подглядывание. Я нападал, чтобы не стать обвиняемым. Классический приём, старый как мир.

Она даже не моргнула. Её прозрачно-серые радужки, похожие на два осколка льда, смотрели на меня спокойно и чуть насмешливо. В её взгляде не было ни удивления, ни обиды. Лишь холодное, препарирующее любопытство энтомолога, разглядывающего под микроскопом суетливого жука.

— Я намеренно не уходила далеко… Айвенго, я всё контролировала. Слышала каждый шорох в лесу на поллиги вокруг и видела каждую тень. Даже то, как ты храпел… Я бы успела вернуться и перерезать глотку любой твари прежде, чем ты успел бы проснуться.

Её слова обожгли почище той ледяной воды, в которой она только что купалась. Я застыл, как соляной столп, с куском этого резинового мяса на полпути ко рту. Сердце сделало в груди немыслимый кульбит и застучало, как арестант в дверь камеры, требуя немедленного освобождения.

Она знала.

Знала, что я подглядывал. И даже не подала виду. Просто констатировала факт, словно сообщала о погоде. Холодно, с высокой вероятностью осадков в виде моего тотального, размазанного по стенке пещеры унижения. Молдра не просто поймала меня на горячем, она препарировала мой жалкий порыв, взвесила его на своих невидимых весах и сочла не заслуживающим даже презрения. Просто забавный факт из жизни примитивного млекопитающего.

— Ешь, — выдавил я, кивнув на второй кусок отвратительного мяса, всё ещё шипящий на прутике. — Нужно поесть.

Я судорожно сглотнул и всё-таки запихнул мясо в рот. Зубы впились в жёсткие, неподатливые волокна. Вчера это было отвратительно. Сегодня… сегодня это уже была просто неприятная пища. Топливо для уставшего тела. Гастрономический компромисс, на который идёшь, когда единственной альтернативой является голодная смерть в чужом враждебном мире. Мой желудок, напрочь позабыв о былой брезгливости, принял этот сомнительный дар с благодарным урчанием.

Выживание — великий упроститель. Оно выпаривает из тебя всю шелуху цивилизованности, всю наносную мишуру морали, этики и хороших манер, оставляя лишь голую, первобытную суть: жри, беги, дерись. Что может быть проще и честнее этой незыблемой триады?

— Что предлагаешь делать дальше? — сменил тему я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-деловому.

Я говорил с ней, но смотрел на огонь, на жадные, пляшущие языки пламени, пожирающие сухую ветку. Смотреть на неё сейчас было выше моих сил.

— Вверх, — коротко ответила она, кивнув подбородком в сторону узкой расселины, откуда лениво бежал наш ручей. — Ещё выше в горы. Чем круче подъём, чем сложнее тропа, тем меньше у этих собакоголовых шансов нас догнать. Возможно, там, среди голых скал и вечных ветров, мы наконец затеряемся.

Я задумался, мучительно перемалывая очередной кусок тины с привкусом мяса. Её логика была безупречна, как геометрия клинка. Бежать. Снова бежать. Это положение загоняемого зверя меня решительно не устраивало. Всю свою прошлую жизнь я от кого-то или чего-то бежал. От нищеты, от кредиторов, от ответственности, от самого себя. И вот, в новом мире, с новым, сильным телом — я снова бегу. Проклятый, унизительный бег по кругу — только декорации сменились с пыльных улиц провинциального городишки на этот чужой дикий лес. Но инстинкт самосохранения, этот главный диктатор, был сильнее уязвлённой гордости.

— Хорошо, — кивнул я. — В горы так в горы. В нашем положении любое направление — правильное, если оно ведёт прочь от погони.

Мы быстро собрались. Я погасил костёр мужским способом, тщательно засыпав последние угли влажной землёй и затоптав их. И двинулись вверх по руслу ручья, карабкаясь по скользким, предательски покрытым зелёным мхом валунам. Расселина становилась всё уже, скалы сходились над головой, почти смыкаясь и превращая клочок неба в тонкую, насмешливую синюю ленту. А затем, совершенно внезапно, эти каменные тиски вильнули и расступились.

Мы выбрались из каменного ущелья в небольшую, поросшую чахлой, желтоватой травой долину, со всех сторон стиснутую острыми, как акульи зубы, пиками. И прямо посреди этой проплешины стоял остов. Некогда это был, должно быть, небольшой замок или сторожевая башня, сложенная из тёмного, почти чёрного камня. Время и стихии обглодали его до костей, оставив лишь щербатую стену, несколько арок, похожих на пустые глазницы черепа, и одинокую, полуразрушенную башню, торчащую из земли, как каменный клык доисторического, сдохшего миллионы лет назад чудовища.

— Стоп, — бросил я, останавливаясь так резко, что Молдра, шедшая за мной, едва не наткнулась на мою спину. — Привал.

Она посмотрела на меня вопросительно, чуть склонив голову набок, как хищная птица, оценивающая поведение странной добычи.

— Мы не можем бежать вечно, — пояснил я свою мысль, чувствуя, как внутри закипает глухое, злое раздражение. — Мне это осточертело. Я сыт по горло ролью добычи. Нужно осмотреться. Может, найдём что-то полезное. Оружие. Укрытие. Хоть какой-то шанс снова стать охотниками. Если найдём удобное место, устроим засаду.

Почти без раздумий, она молча кивнула. Моё решение не вызвало у Молдры ни удивления, ни протеста. Эльфийка была идеальным солдатом — исполняла приказы, если считала их разумными, и без колебаний брала командование на себя, когда это было необходимо. Никаких эмоций, никакой рефлексии. Чистая холодная целесообразность.

Мы осторожно, осматривая каждый камень, подошли к руинам. Замок был мёртв, и уже очень давно. Ветер гулял в пустых проёмах, завывая тоскливую погребальную песню о былом, давно истлевшем величии. Внутри всё было разграблено и разрушено до основания. Осколки глиняной посуды, ржавые обломки чего-то металлического, истлевшие в труху деревянные балки — вот и всё, что осталось от прежних хозяев. Мы бродили по развалинам, как два призрака на пепелище, но не находили ничего, что могло бы нам помочь. Мой энтузиазм, вспыхнувший было огнём отчаянной надежды, начал угасать, сменяясь глухим, тоскливым разочарованием.

— Здесь пусто, — констатировала Молдра, как всегда, облекая очевидное в безупречную словесную форму.

— Вижу, — огрызнулся я. — Но должно же быть хоть что-то! Не могли же они унести с собой всё, до последнего гвоздя!

И в этот самый момент моя правая нога провалилась. Неглубоко, по щиколотку, но я отчётливо почувствовал под сапогом вязкую, податливую пустоту. Я отскочил назад, как от змеи, с опаской глядя на образовавшийся пролом. Под тонким слоем пыли и битого камня виднелись массивные, позеленевшие от времени и сырости деревянные створки.

Подвал.

Вдвоём мы быстро расчистили завал. Створки поддались не сразу, со скрипом и мучительным стоном, словно жалуясь на то, что их потревожили после векового, безмятежного сна. Вниз вела крутая каменная лестница, тонущая в непроглядной, пахнущей сыростью, плесенью и тленом темноте.

— Ну что, миледи, соизволите последовать за мной в эту прелестную крысиную нору? — спросил я скорее для проформы, вдыхая густой могильный дух, который валил из провала.

— Это не нора, рыцарь. Это — идеальная оборонительная позиция, — подыграла мне Молдра ровным, безэмоциональным голосом. — Единственный узкий вход. Толстые каменные стены. Прекрасный сектор обстрела с верхней ступени.

Тёмная эльфийка была права. Её мозг, очевидно, работал как безупречный тактический калькулятор. Не нора, а крепость в миниатюре. Жаль что стрелять нам не чем и не из чего, а так всё прекрасно.

Мы спустились, осторожно нащупывая ногами стёртые, скользкие ступени. Подвал и впрямь оказался на удивление просторным и сухим. Воздух был спёртый, тяжёлый, пахнущий вековой пылью, истлевшим зерном и мышиным помётом, но без удушающей сырости гробницы. Несколько каменных ниш в стенах, видимо, для хранения припасов, и ровный, утоптанный земляной пол. Мы забились в самый дальний угол, откуда входная лестница просматривалась как на ладони.

Здесь, в этой густой, почти осязаемой тишине и полумраке, я наконец-то позволил себе выдохнуть. Не просто выдохнуть — вывалить из лёгких весь тот страх, всю ту свинцовую усталость, что я тащил на себе последние сутки. Я буквально сполз по прохладной, шершавой стене, вытянув гудящие ноги.