Real-Rpg. Айвенго

Глава 12 Беглецы

Её светлые брови на светло-сером лице поползли вверх.

— И мы не воюем бронзовыми мечами, — продолжил я, входя в раж.

Голос мой стал ниже и твёрже.

— У нас есть оружие, способное превратить город размером с этот лес в горстку радиоактивного стекла за одну секунду. Одно нажатие кнопки. Один человек, сидящий за тысячи километров, может стереть с лица земли миллионы. Мы создали огонь, который горит даже под водой. Мы научили маленьких металлических шершней летать быстрее звука, а металлические палки плеваться раскалённой смертью. Мы…

Я осёкся.

Её руки замерли. Она только что собиралась поправить повязку, но так и застыла, не донеся пальцев до моей ноги. Её серое лицо, казалось, побледнело. В её бездонных глазах впервые за всё время нашего знакомства отразилось нечто иное, кроме холодного расчёта.

Страх.

Она смотрела на меня так, будто я только что признался, что являюсь чумой во плоти. Её губы шевельнулись, произнеся почти беззвучно, одними губами:

— Ты не лжёшь…

Она констатировала это без малейшего осуждения, без тени презрения или злорадства. Голос её был ровен, как гладь замёрзшего озера, — это был тон учёного-естествоиспытателя, с холодным любопытством фиксирующего в лабораторном журнале повадки нового, доселе невиданного насекомого.

— Люди… вы всегда такие?

— Какие «такие»? — просипел я, пытаясь сесть удобнее и не потревожить раненую ногу.

— Такие… Парадоксально сочетающие в себе немотивированную, почти звериную агрессию и удивительную изворотливость ума. Удивительно, как вы, обладая подобным набором качеств, ещё не уничтожили себя полностью.

Она говорила с непоколебимой, граничащей с высокомерием уверенностью, и с тем же самым искренним, исследовательским интересом, который выбил меня из колеи почище, чем копьё выбивает из седла. Она рассуждала о моём виде, как энтомолог рассуждает о повадках особенно злобной и нелогичной саранчи, способной в припадке ярости сожрать саму себя. А я, представитель этой самой саранчи, сидел перед ней с дыркой в ноге и не находил, что ей ответить. Как, чёрт возьми, мы себя не уничтожили? Да кто же его знает. Может быть, просто не успели. А может, нас отвлекали более насущные дела — игрушки в мобильном телефоне.

Я просто пожал плечами.

— Возможно, у нас были дела поважнее, — прохрипел я, пытаясь сохранить остатки достоинства человеческого вида. — Открывали теорию относительности и квантовую физику, строили Великую Китайскую Стену и Пирамиды, осваивали космическое пространство и укрощали энергию атома, знаешь ли… Сочиняли симфонии, писали романы. На самоуничтожение просто не хватало времени.

Она проигнорировала мою едкую иронию с таким ледяным безразличием, будто я прокомментировал погоду. Взгляд её стал жёстче, собраннее, она сделала едва заметный шаг ближе, и я снова почувствовал себя не собеседником, а объектом изучения, потенциальной дичью.

— Сейчас и у нас с тобой есть дело поважнее, рыцарь. Выясним парадоксы твоего вида позднее. Когда я наткнулась на тебя в лесу, я бежала.

— Конечно, бежала, — хмыкнул я, не удержавшись. — Чтобы немотивированно агрессивный человек тебя не догнал. Должен признать, бегаешь ты отменно. Еле успевал, только пятки сверкали.

— Нет, — отрезала она, и в её голосе впервые проскользнула тень нетерпения. — Не от тебя.

И тут она заговорила. Говорила она коротко, отрывисто, будто зачитывала оперативный отчёт с поля боя. И от этого её сухого, безэмоционального, почти механического отчёта по моей спине поползли мурашки, куда более холодные и острые, чем остриё её копья, что несколько минут назад упиралось мне в горло.

— Почти с самого начала, как я оказалась здесь, я наткнулась на охотничью шайку. Это были кинокефалы…

— Кто-кто? — нахмурился я.

Слово было смутно, до оскомины знакомо. Что-то из древних, пыльных, пахнущих тленом книг, из мифов старика Геродота, которые на моей родной Земле давно превратились в сказки для детей и материал для скучнейших диссертаций. Да, я определённо знал его, ибо всегда увлекался историческим чтением. История была моей страстью, моим бегством от серой реальности… и вот, пожалуйста, история сама нагнала меня.

— Псоглавцы, по-вашему, — она говорила так, будто объясняла очевидные, прописные истины умственно отсталому ребёнку. — Голова у них собачья, чаще всего. Всё остальное тело — гуманоидное. Они ходят на двух ногах, пользуются инструментами и оружием, носят одежду и охотятся. Охотятся на всё, что движется. И они очень, очень хорошо берут след.

Я слышал её слова, но разум решительно отказывался во всё это верить. Псоглавцы? Кинокефалы? Это звучало как бред сумасшедшего, как диагноз из учебника по психиатрии для начинающих. Однако передо мной сидела не пациентка дома для скорбных умишком, а тёмная эльфийка из плоти и крови, и говорила она с такой ледяной, непоколебимой, протокольной уверенностью, что мои сомнения таяли, как снег под майским солнцем, оставляя после себя лишь липкий, неприятный осадок страха.

— Три дня назад я была не одна, — продолжала она, и её голос стал ещё тише, ещё глуше, будто она боялась, что деревья могут подслушать. — Нас было трое. Такие же тестовые игроки как и я первого уровня. Мы собрались вместе и решили держаться вместе. Я, гоблин по имени Снут и самка золотой обезьяны Агад.

Она произнесла это так, будто перечисляла состав экспедиции или содержимое аптечки. Гоблин, обезьяна, эльфийка… Было похоже на Ноев ковчег…

— Агад была крупной и невероятно сильной. Она могла голыми руками сломать молодое дерево, просто обхватив ствол и рванув. Кинокефалы убили её. Просто задавили числом. Она ревела и ломала их, как спички, разбрасывала их уродливые тела, но они всё лезли и лезли. Они утыкали её дротиками, а когда она, обессилев, рухнула на землю, добили дубинами. Снута, мелкого и трусливого, они взяли в плен. Живьём. Он визжал так, что, казалось, лопнут перепонки. Они тащили его за ноги, а он цеплялся за корни и вопил. Не знаю, зачем он им понадобился живым. Возможно, им нужен был раб для грязной работы. Или живая консерва на чёрный день.

Она замолчала, переводя дух. А я, против воли, представил себе картину, как громадная, сверкающая на солнце золотом обезьяна отбивается от стаи собакоголовых тварей, и маленький зелёный гоблин визжит от животного, первобытного ужаса. Картина была дикой, нелепой, как горячечный бред пьяного сюрреалиста, но отчего-то по моей спине пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к сырости этого оврага.

— Мне удалось убежать. Чудом. Я пронзила копьём глотку одному из них, пока они были заняты Агад, и скрылась в кустах. С тех пор они идут за мной. Я видела троих преследователей. Вчера я думала, что оторвалась, устроив несколько ложных следов, но сегодня утром снова заметила их. Они великолепные ищейки. И они близко. Нам нужно уходить. Мы и так здесь сидим слишком долго.

Она протянула мне руку. Её ладонь была прохладной, сухой и на удивление сильной. Я, поколебавшись лишь секунду, принял её помощь и, кряхтя, как старый дед, поднялся на ноги. Раненая икра горела тупой, ноющей болью, но я больше не терял кровь. Примитивная повязка, как ни странно, оказалась эффективна.

Мы двинулись прочь из оврага, она — впереди, ступая лёгкой, почти бесшумной походкой хищника, я — ковыляя сзади, как подбитый ветеран, возвращающийся с давно проигранной войны. И пока мы шли сквозь этот бесконечный, угрюмый лес, в моей голове, как назойливая осенняя муха, билась одна очень простая и очень мрачная мысль.

Этот наш внезапный, вынужденный союз для неё, с её холодной логикой, был куда как практичен. Ведь есть старая мудрость: чтобы убежать от медведя, не нужно бежать быстрее медведя. Достаточно бежать быстрее самого медленного из тех, кто убегает вместе с тобой.

А я, с раненой ногой, был идеальным кандидатом на роль приманки, которую бросают на съедение, чтобы спастись самому. И эта прекрасная, безжалостная тёмная эльфийка, несомненно, это понимала. Прагматично? Пожалуй… Но она не оставила меня в неведении, а рассказала о грозящей опасности. И это уже было неплохо. С этим уже можно работать.

Эту мысль, гадкую, как мокрица, я попытался мысленно раздавить, но она лишь извернулась и поползла дальше, в самые тёмные закоулки моего сознания. Сейчас, разумеется, это была преждевременная и, возможно, губительная паранойя. Но я крепко-накрепко завязал в памяти узелок, тугой и злой, как удавка — доверять этой серокожей красавице с почти прозрачными радужками глаз можно ровно до тех пор, пока наши интересы совпадают. Ни секундой дольше. Как только моя хромая нога станет для неё большей обузой, чем мой меч — подспорьем, этот временный союз лопнет, как мыльный пузырь, и я останусь один на один с преследователями, что идут по её следу.

Чтобы отвлечься от боли, тупой пилой вгрызавшейся в ногу, и от собственных черных мыслей, я задал вопрос, который показался мне самым безопасным и нейтральным.

— Твой мир… — начал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от напряжения. — Откуда ты?

Она бросила на меня короткий взгляд через плечо. В её почти прозрачных глазах не было ни капли тепла, ни искры любопытства.

— Название тебе ничего не скажет. Представь себе развитую цивилизацию, где магия и технология — две стороны одной медали, сплетённые воедино. Нейроинтерфейсы, вживлённые прямо в мозг, управляют потоками элементальной энергии, а големы работают на рунических процессорах.

Я пытался это представить и не мог. Мой разум, разум Ивана Шабаева, бывшего грузчика, чьим главным интеллектуальным достижением была успешная торговля поддельными турецкими джинсами, пасовал. Это было за гранью моего понимания, за гранью всего, что я читал в фантастических книжках или видел в кино. Я, человек, гордившийся тем, что смог однажды подключить стиральную машину без вызова мастера, слушал лекцию о рунических процессорах от существа, которое только что проткнуло мне ногу. Абсурд…

— У нас была война, — добавила она так же буднично, как если бы говорила о вчерашнем дожде или о повышении цен на рынке. — С Искусственным Интеллектом. Не с одним. С целой экосистемой саморазвивающихся искусственных сущностей, которых мы сами, в своей гордыне, и создали. Они были везде: в сетях, в големах, в системах жизнеобеспечения городов. Они решили, что их создатели, то есть мы, — биологическая ошибка, подлежащая исправлению. Мы победили. Едва-едва. Ценой миллиардов жизней и выжженных континентов. Война опустошила мой мир, превратив цветущие города в руины. После неё даже такая дыра, как эта, не кажется худшим из возможных вариантов для жизни. По крайней мере, здесь воздух чистый.

Я замолчал, задумавшись. Высокомерие в словах Молры теперь выглядело странным. Потому что её цивилизация, по её же утверждениям «развитая», таки их планету уничтожила. И кто «немотивированно агрессивен» после этого. У человечества с Земли, может и не всё идеально на родной планете, но нам хотя бы хватило ума создать систему сдержек и противовесов.

В этот самый момент, ковыляя по склизким корням чужого леса, я отчётливо понял одну простую и страшную истину. Моя биография треснула надвое. Моя жизнь разделилась на «до» и «после». И та часть моего бытия, что осталась позади, со всеми её проблемами, долгами, разочарованиями и мелкими радостями, была не просто прошлым. Она была другим миром. Бесконечно далёким от моих нынешних забот и интересов. И по сравнению с тем кошмаром, что ждал меня впереди, та моя прежняя, никчёмная и серая жизнь казалась теперь тихой, безопасной и невыносимо скучной гаванью. Осталось подумать сто пять раз и решить, хочу ли я в неё вернуться.

Молдра шла впереди, как заведённая. Её походка была воплощением эффективности и рациональности — ни одного лишнего движения, ни одного предательски хрустнувшего под ногой сучка. Она плыла сквозь этот сумрачный лес, как призрак, а я тащился сзади, как каторжник, прикованный к чугунному ядру, и каждый шаг отдавался в раненой ноге.

Её рассказ о войне с Искусственным Интеллектом не выходил у меня из головы. Рунические процессоры, нейроинтерфейсы… Я, человек, чьим величайшим технологическим достижением была отчаянная попытка перепрошить китайский телефон, после чего аппарат испустил дух и больше не включался, чувствовал себя неандертальцем, которому рассказали принцип работы адронного коллайдера и предложили высказать своё компетентное мнение.

— Постой, — прохрипел я, наконец не выдержав, и опёрся на ствол замшелого дерева. Мох под ладонью был склизким и холодным. — Откуда ты вообще столько знаешь о… Системе?

Она остановилась и обернулась. Её лицо в полумраке под густыми кронами казалось вырезанным из мрамора.

— Наши исследователи бывали в мирах поглощённых Системой. Это было частью программы по оценке внешних угроз. Они собирали данные. Анализировали. Пытались понять её природу, её конечные цели.

Она сказала это ровно, почти скучающе, тоном лектора, зачитывающего студентам набивший оскомину параграф из учебника. Но я уловил в её голосе ноту, которую не мог скрыть никакой эльфийский стоицизм. Горечь. Я слишком долго жил среди людей, варился в котле мелкого бизнеса девяностых, чтобы не научиться читать между строк и видеть то, что скрыто за фасадом слов. В моём мире это был вопрос выживания. Здесь, как я начинал понимать, — тоже.

— Ты говоришь так, будто тебе совсем не по душе, что этот цирк с конями приехал и в твой мир, — сказал я прямо, без обиняков, глядя в бесцветные глаза. — Будто вы этого не ждали. И уж точно не хотели.

Она молчала несколько долгих, звенящих секунд.

— Ты прав, — наконец произнесла она, и в этих двух коротких словах было больше эмоций, больше яда и холодной ярости, чем во всём её предыдущем монологе. — Не хотели.

Она отвернулась, собираясь идти дальше, но я не мог этого так оставить. Что-то в её тоне зацепило меня, заставило задать следующий, очевидно, глупый вопрос.

— Почему? Вы же такая продвинутая раса. Сначала построили, а потом победили взбунтовавшихся машин, которые, по твоим же словам, опустошили ваш мир. Неужели Система… страшнее?

Молдра снова очень медленно повернулась ко мне. Её взгляд был пуст. Так смотрят на камень на дороге, на засохшее насекомое, на вещь, а не на живое, мыслящее существо.

— Ты ничего не понимаешь, человек. Война с машинами была войной за выживание. Ужасной, кровопролитной, но понятной. Враг хотел нас уничтожить. Мы хотели жить. Система же… Система не заинтересована в том, чтобы подвластные ей существа отсиживались в безопасности, строили свои техно-магические утопии и писали симфонии или поэмы. Ей нужна энергия — Очки Системы. Ей нужны воины. Она — селекционер. Беспощадный, эффективный животновод, выводящий бойцовую породу. Она ищет перспективных особей, даёт им шанс, а всех остальных безжалостно отбраковывает. Слабые — это не граждане второго сорта. Слабые — это пищевая база для сильных. Смазка для клинков. Расходный материал.

Её слова падали в тишину леса, как капли кислоты. Я слушал, и меня пробирал озноб, вовсе не из-за влажной атмосферы здешнего леса.

— Система приносит в миры не прогресс и не порядок. Она приносит Вечную Войну. Это самый эффективный способ сбора энергии и создания сильных сущностей. Она создаёт Правила, которые провоцируют конфликты, но при этом мешают тотальному геноциду. Уничтожение целого мира отдаляет её цели, это нерациональная трата ресурса. Поэтому геноцид — тяжкий грех против Системы. Но гибель отдельных городов, наций, даже чемпионов… это просто значит, что они были недостаточно сильны. Естественный отбор, возведённый в абсолют. Межмировая война работающая по строгому регламенту.

Я представил себе эту картину. Бесконечная, санкционированная свыше бойня. Целые цивилизации, брошенные в топку ради того, чтобы на выходе получился десяток другой сверхвоинов.