"Феникс". Номер для Его Высочества

Глава 41 Отречение?

Первая ночь была самой тяжёлой. Я не просто лежал — я горел. Тело бросало то в жар, то в холод, простыни сбивались в комки, и я пинал их ногами, сбрасывая на пол. В голове снова и снова, как заезженная пластинка, крутился голос Вивьен на суде: «Я никогда его не любила. Он был для меня инструментом». Она говорила это спокойно, глядя судье в глаза, и даже не повернула головы в мою сторону. Ей было всё равно, слышу я это или нет. Для неё я уже перестал существовать.

Вторая ночь. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Трещина на лепнине, на которую я никогда не обращал внимания, вдруг показалась мне похожей на карту королевства. Вот здесь — столица, вот здесь — поместье Лилиан, а вот здесь — таверна, где я впервые напился до беспамятства после её побега. Я начал вспоминать свою жизнь по годам. Детство — няньки, уроки этикета, которые я ненавидел, отец, вечно занятый бумагами. Отрочество — первые девушки, первое шампанское, первая мысль: «Я принц, мне всё можно». Юность — встреча с Вивьен. Как она смотрела на меня снизу вверх широко раскрытыми глазами, слушая мои хвастливые рассказы о дворцовой жизни. Идиот. Она слушала не меня. Она слушала звон монет в казне и примеряла корону на свою пустую голову.

К утру третьего дня слёз уже не было. Была пустота. И в этой пустоте, как росток сквозь асфальт, пробилась мысль: я никто. Я не воин, не правитель, не муж. Я даже не любовник — меня использовали и выбросили. Я — пустое место. Но если я пустое место, если во мне нет стержня, то какое право я имею стоять у власти?

Утром четвёртого дня я встал. Сам умылся ледяной водой — впервые за много лет отказавшись от помощи камердинера. Оделся в тёмно-синий камзол без золотого шитья, без орденов. Простой, строгий. И пошёл к отцу.

Коридоры замка казались бесконечными. Стража у дверей кабинета удивлённо вытянулась — принц Генри не посещал отца по утрам, принц Генри вообще редко вставал до полудня. Я кивнул им и постучал.

— Войдите.

Голос отца звучал устало. Я вошёл.

Кабинет тонул в сером утреннем свете. Отец сидел за огромным дубовым столом, заваленном свитками, отчётами и письмами. На нём был простой домашний халат поверх рубашки, волосы взлохмачены — видимо, он работал всю ночь. Увидев меня, он замер с пером в руке. На его лице отразилось такое неподдельное удивление, что мне стало стыдно. Когда я в последний раз приходил к нему просто так, без просьбы о деньгах или помощи?

— Генри? — он отложил перо. — Что-то случилось? Ты болен? На тебе лица нет.

— Я здоров, отец, — я подошёл к столу и сел в кресло напротив, хотя он не предлагал. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул и отодвинул бумаги в сторону, освобождая место между нами.

— Я слушаю.

Я молчал с минуту, собираясь с мыслями. В горле пересохло.

— Я всё понял, — начал я. Голос дрогнул, и я прокашлялся. — Всё, что ты мне говорил. Каждое твоё слово. Про Вивьен, про Лилиан, про то, что я веду себя как последний безмозглый щенок.

— Генри, не надо себя казнить…

— Дай мне договорить! — вырвалось у меня громче, чем я хотел. Отец замолчал. Я сжал кулаки на коленях, чтобы они не тряслись. — Я был слепым, отец. Слепым, глухим и тупым. Я принимал лесть за любовь, расчёт за нежность, а свои капризы — за силу характера. Я думал, что я принц, а был тряпичной куклой. Дёрнули за ниточку — я женился. Дёрнули за другую — я запил. Дёрнули за третью — я поверил лжи.

Отец молчал, но в его глазах я увидел что-то новое. Не привычную усталую снисходительность, а… внимание. Он слушал меня так, как не слушал никогда раньше.

— Я смотрел на Лилиан на суде, — продолжил я тише. — Она стояла там, в простом платье, и говорила о своём отеле. О том, как строила его, как боролась, как падала и вставала. А я сидел в первом ряду, принц крови, и пил шампанское, пока она… пока она жила. По-настоящему жила. А я просто существовал.

Я перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не гожусь в короли, отец. Это не ложная скромность, не истерика. Я знаю это теперь твёрдо. Я слабый. Мной легко управлять, если надавить на нужные струны. Я не чувствую людей, не вижу их истинных лиц. Если я сяду на трон, страной будут править другие. Такие, как Вивьен. Или те, кто поумнее и хитрее её. А народ будет страдать.

— Что ты предлагаешь? — голос отца прозвучал хрипло.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Впервые в жизни — не отводя взгляда.

— Я отказываюсь от прав на престол. Официально. Письменно. И передаю их… тому, кто будет этого достоин.

Отец побледнел. Он медленно откинулся на спинку кресла, и я увидел, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе.

— Генри… у меня нет других детей. Ты — мой единственный сын.

— Значит, найди, — сказал я жёстко. — Ты ещё не старый. Тебе пятьдесят два. Женись снова. Найди здоровую, умную женщину, роди наследника. Настоящего. Такого, который с детства будет знать цену труду и ответственности. А если не родишь — назначь преемника. Выбери достойного из рода, из советников, из кого угодно. Только не оставляй трон пустым или, хуже того, мне.

— А ты? — спросил он, и в его голосе я услышал страх. Страх за меня. — Что будешь делать ты?

— Я уеду, — просто ответил я. — Буду путешествовать. Хочу увидеть мир. Не как принц, с каретами и свитой, а как простой человек. Хочу понять, кто я на самом деле, когда с меня снимут все эти регалии. Может, найду себя. Может, нет. Может, умру в какой-нибудь канаве. Но здесь мне оставаться нельзя. Здесь я сгнию заживо.

Отец долго молчал. Так долго, что я начал слышать, как тикают напольные часы в углу. Потом он медленно встал, подошёл к окну и упёрся руками в подоконник, глядя на утренний парк.

— Ты уверен? — спросил он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо.

— Уверен, как никогда.

— Это не позор, Генри, — сказал он тихо. — То, что ты делаешь. Это не слабость. Понять, что ты не на своём месте, и иметь смелость уйти — это мудрость. Это сила. Немногие на неё способны. Я сам… я сам в твои годы не смог бы.

Я встал и подошёл к нему. Встал рядом, тоже глядя в окно. В парке гулял ветер, срывая последние жёлтые листья.

— Спасибо, отец, — сказал я.

Он повернулся и обнял меня. Крепко, по-настоящему, как в детстве, когда я падал и разбивал коленки, и он брал меня на руки, чтобы утешить. Мы стояли так, наверное, целую минуту, и я чувствовал, как его плечи мелко дрожат.

— Поезжай, — прошептал он мне в плечо. — Ищи себя, мой мальчик. А если найдёшь — возвращайся. Хотя бы в гости. Хотя бы на день. Я буду ждать.

— Вернусь, — пообещал я, и впервые за много лет не соврал. — Обязательно вернусь.

Через неделю.

Сборы были лёгкими. Я взял только самое необходимое: смену белья, тёплый плащ, флягу, нож, небольшой мешочек золотых монет, зашитый в пояс, и письмо от отца, которое он вручил мне на прощание со словами: «Если совсем прижмёт — покажешь в любом посольстве. Но лучше не прижимай».

Провожать меня вышли только самые близкие слуги. Отец стоял на крыльце, кутаясь в плащ — утро выдалось ветреным. Мы молча кивнули друг другу. Слова были уже не нужны.

Но перед тем как покинуть город, я сделал крюк. Свернул на восточную дорогу, к той самой гостинице, которую построила Лилиан.

Она стояла на пригорке, вся в утреннем солнце, новая, пахнущая деревом и краской. Вывеска ещё не была повешена, но я знал, что она будет называться «У Лилиан». Она так и сказала на суде: «Я назову её своим именем. Потому что я это заслужила».

Я спешился у ворот и увидел её. Она стояла на крыльце, в простом рабочем платье, с молотком в руке — видимо, что-то приколачивала. Рядом с ней был Вудсток, подававший ей гвозди.

— Генри? — она удивилась, увидев меня. Опустила молоток. — Ты?

— Я, — я подошёл ближе, чувствуя, как земля мягко пружинит под ногами. — Приехал попрощаться.

— Попрощаться? — переспросила она, сведя брови.

— Я уезжаю из страны, — объяснил я. — Путешествовать. Надолго. Может, навсегда. Я отказался от престола.

Вудсток присвистнул, но тут же замолчал под её взглядом. Лилиан смотрела на меня с таким удивлением, будто я заговорил на древнем языке. Но в её глазах не было насмешки. Только… уважение? Или мне показалось?

— Это… смелый поступок, Генри, — тихо сказала она. — Очень смелый.

— Наверное, — я пожал плечами, хотя внутри всё сжалось. — Я пришёл просить прощения, Лилиан. За всё. За то, что не видел тебя настоящую. За то, что променял твою верность на фальшивую улыбку Вивьен. За то, что вёл себя как последний эгоистичный дурак, который думал только о своей боли и не замечал твоей.

Она молчала. Ветер шевелил выбившуюся прядь её волос.

— Я давно простила тебя, Генри, — наконец сказала она, и её голос был тёплым, как это утреннее солнце. — В тот самый день, когда поняла, что ты просто запутавшийся мальчишка, а не злодей. Ты не злодей. Ты просто… ищешь себя.

— Спасибо, — выдохнул я. Потом повернулся к Вудстоку, который стоял чуть поодаль, нахмурившись, но без враждебности. — Береги её, Вудсток. Слышишь? Если с её головы упадёт хоть один волос, я вернусь с края света и найду тебя. И тогда мало не покажется.

Вудсток усмехнулся уголком рта.

— Не дёргайся, принц. Я с неё пылинки сдувать буду. Она это заслужила. А ты… ты тоже береги себя. Там, за горами, всякое бывает.

— Постараюсь.

Я подошёл к Лилиан. Мы постояли друг напротив друга. Мне вдруг отчаянно захотелось обнять её, но я не посмел. Это право теперь принадлежало другому.

— Прощай, Лилиан, — сказал я.

— Прощай, Генри. Счастливого пути. Найди себя.

Я кивнул, вскочил на лошадь и, не оглядываясь, поехал прочь. На запад, к горам, к неизвестности.

Впервые за долгие годы мне не было страшно. Мне было… свободно.