Оторва. Книга 8

Глава 4

У меня такое уже было. Вываливаешься из сна с пустой головой. Вроде мозги на месте, размышляешь, а ощущение, что голова не только совершенно пустая, но и где-то в другом месте. Словно злобные индейцы надрезали скальп вместе с черепушкой, вычерпали изнутри всё столовой ложкой и посадили скальп обратно. А голову надели на шест.

И дежавю. В тот момент, когда увидела выкрашенный известью потолок. Нахмурив брови, повернула голову и упёрлась взглядом в синюю оконную раму. В синюю! Я в больнице?

Повертела головой в разные стороны и нашла десять отличий.

Палатой это помещение назвать было трудно, скорее нечто вроде процедурного кабинета. Кушетка, несколько шкафов со стеклянными дверцами, письменный стол и два стула. Неизвестный агрегат непонятного назначения, похожий на аккумулятор, выкрашенный в зелёный цвет, с множеством проводов, и ещё один высокий стол, на котором лежала я. Подушки под головой не было, и я на всякий случай глянула на свои ноги. Пошевелила пальчиками, разыскивая бирку.

А изначально было ощущение, что мне вернули тело Синицыной, но нет, оно явно продолжало принадлежать Бурундуковой. А моя белая блузка ещё и заляпана была кровью.

И как это понимать?

По спине пошёл холодок. Я прекрасно помнила посадку, потом топила изо всех сил педали, пытаясь остановить самолёт, и он вроде даже остановился, а вот как я оказалась в больничке — полный провал.

Ну не мог же мне самолёт присниться. Или мог?

Я приподнялась на локтях и, свесив ноги, села. Точно высокий стол, ноги до пола не доставали сантиметров сорок.

Взгляд зацепился за валявшиеся на полу туфли. Мои новые туфли, но с одним отличием. Правый каблук полностью отсутствовал. Захотелось взвыть — ну что ж мне так на обувь не везёт. Совсем новенькие туфли и, пожалуйста. И кто придумал такие неудобные педали в самолёте? Учитывая, что нигде больше я не бродила, а когда села на место КВС, оба каблука были на месте, вывод напрашивался сам собой. Всё-таки затянуло под педали.

Я спрыгнула на пол, присела, развела руки в разные стороны, покрутила головой. Ничего не болело, разве что мышцы рук и ног слегка ныли, но это не было болью от причинённой травмы.

Обнаружив на стене зеркало, подошла и присмотрелась. Нет, не Синицына. Физиономия принадлежала Бурундуковой, а на верхней губе присутствовали следы крови.

Где-то носом приложилась? Попробовала раскрутить жёсткий диск в голове, но память ничего не подсказала. И тогда что я делала в больнице? Из-за того, что кровь носом пошла?

Я подошла к умывальнику и, открыв кран, вымыла лицо. Снова вернулась к зеркалу и, взяв с кушетки вафельное полотенце, вытерлась. Ну, совсем другое дело! Личико стало прежним и вполне симпатичным. Нос не болел, и, стало быть, зря подумала, что врезалась им обо что-то.

Я села на кушетку и обулась. Ещё ни разу не приходилось ходить с поломанным каблуком. Со стороны, наверное, выглядело, будто у меня до коликов болит левая нога, совершенно неудобно.

Поэтому взяла туфли в руки и вышла в коридор. Хоть влево, хоть вправо, расстояние до дверей было совершенно одинаковым. Подумала и зашагала направо.

Наталью Валерьевну со спины не признала. Показалось, что стоит какая-то сутулая женщина, хотя платье и показалось знакомым. Она оглянулась на звук моих шагов, но это и неудивительно. Шлёпала я как ластами, сообщая всем, что иду босиком.

Я и спереди не сразу поняла, кто передо мной стоит. Лицо зарeванное, волосы как у ведьмы всклокоченные. Никакого отношения к той психологичке, которую я знала.

— Ева⁈ — и голос у Натальи Валерьевны был сухой и надтреснутый, как у Бабы-яги из фильма «Морозко».

— Ева⁈ — назвала повторно моё имя, но теперь голос был донельзя перепуганным.

Она схватила меня за плечи и притянула ближе, осматривая и ощупывая.

— Ева⁈ — голос стал радостно возбуждённым.

Наталья Валерьевна обхватила меня обеими руками и стиснула до хруста. Отодвинула на вытянутых руках и снова обняла.

— Наталья Валерьевна? С вами всё в порядке? — поинтересовалась я.

— Ева! — и она покрыла моё лицо поцелуями.

Мне даже неудобно стало. Наталья Валерьевна меня стискивала в своих объятиях, а я стояла, вытянув руки по швам, как истукан. Обнять в ответ не могла — в руках туфельки. Как бы это смотрелось со стороны?

— Доктор, доктор! — голос у Натальи Валерьевны сделался визгливым.

Она отпустила меня и двумя руками заколотила в двери. Полный кринж.

Что на мне не так? Только что себя в зеркало видела, и с лицом точно всё в порядке. Или её смутило кровавое пятно на блузке? Так я проверила, там никакой раны не было. Или сейчас не было, а какое-то время назад была?

Пока размышляла над странными действиями Натальи Валерьевны, дверь открылась, и в коридор шагнул эскулап. Дядечка лет под пятьдесят или старше. Халат нараспашку, в одной руке папка, в другой — картонка с верёвочками. Очки у него сидели на кончике носа, и, вероятно, он был близоруким, потому как не поправил их, а глянул поверх.

Я сглотнула, пытаясь понять, что происходит. То, что я в больничке, догадалась, а вот почему эти двое пялились на меня как на призрака, оставалось загадкой.

Секунд двадцать прошло, не меньше. Доктор оглянулся на Наталью Валерьевну и громко крикнул:

— Зоя Владимировна!

Я сделала шажок назад, пытаясь собрать мозги в кучу.

Наталью Валерьевну на самом деле зовут Зоя Владимировна? У Наташи сестра есть? Вот то-то я её сразу не узнала. Стояла согнутая как крючок. А платье? Оно у них одно на двоих?

Учитывая, что ситуация становилась всё более загадочной, я отступила ещё на шаг, прикидывая, как отделаться от этой парочки. Но в это время из кабинета выскочила ещё одна женщина, явно старше доктора лет на десять. Глянула на меня и начала креститься, бормоча себе что-то под нос.

Она это делала так неистово, что мне в голову полезли совсем дурные мысли. Вышла я из комы, и сейчас вовсе не СССР. Ну, не верилось, что такую женщину, которая постоянно осеняет себя крёстным знамением, стали бы держать в больнице на какой-либо должности. А на этой, как и на докторе, был белый халат, только застёгнутый на все пуговицы.

Вспомнила, как в самолёте Наталья Валерьевна попросила её ущипнуть, чтобы прийти в себя, но тут же отказалась от этой мысли. Если эта троица отреагирует как я в тот момент, так замордуют меня за шесть секунд.

Поэтому сделала ещё шажок назад. Хорошо хоть они за мной не последовали. Только доктор, склонив голову на левое плечо (вероятно, так он лучше меня видел), спросил:

— Вы себя нормально чувствуете?

Вот кто бы говорил. Видели бы они себя со стороны, так не меня бы спрашивали.

Но на всякий случай кивнула и тоже проявила уважение:

— А вы как себя чувствуете? С головой всё в порядке?

Доктор, как держал голову на плече, так и покивал, убедив меня полностью в своей неадекватности.

Наталья Валерьевна, а это всё ж таки была она (Зоей доктор бабульку назвал), приблизилась вплотную и снова обняла меня.

Отодвинулась на полшага, продолжая держать за плечи, и сказала:

— Если бы ты только знала, как ты меня напугала.

Я её напугала?

Наверное, мои брови стали домиком, даже почувствовала борозду, которая прочертила весь лоб.

— А что вообще происходит? — решила поинтересоваться, чтобы как-то прояснить обстановку.

— Подождите, Наталья Валерьевна, — сказал доктор, отдал папку своей ассистентке, шагнул вперёд, поднял картонку на уровень моих глаз и обратился ко мне: — Пожалуйста, проследите глазами за моей рукой, не шевеля головой.

Вероятно, мои брови, которые стояли домиком, приняли вертикальное положение. Я выхватила из его рук картонку и прочитала вслух:

— Бурундуковая Ева Илларионовна. 1961 г.р. № 1.

Перевела взгляд на эскулапа и спросила:

— Это что такое? Бирка, что ли?

— Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, — сказал доктор, и Наталья Валерьевна ему поддакнула.

— Да, Ева, я тебя умоляю, только не волнуйся. Сейчас тебе Вадим Дмитриевич всё объяснит.

— Понимаете, какое дело, — продолжил доктор слегка дребезжащим голосом, — всё дело в том, что буквально несколько минут назад я констатировал вашу смерть. Сердце остановилось. И то, что вы сейчас стоите перед нами, это просто невероятный случай, хотя и не исключение. Во время войны такое не раз случалось, а вот в мирное время ни разу не слышал. Я уже и определение вынес, даже в морг позвонил, чтобы за вами санитар с каталкой пришёл. И направление оформил.

Он взял лист из рук старушки, который лежал поверх папки, и развернул, чтобы я могла прочитать.

Ну надо же. Направление он выписал, как на процедуры, только к патологоанатому в морг.

А ничего так чёрный юмор в СССР был, весёленький.

— А почему здесь стоит номер один? — спросила я. — Я что, первая?

Доктор, подумав, кивнул.

— Вот здорово, — сказала я, размышляя, — а патологоанатомом нельзя к вам устроиться? Смотрю, у него работа не пыльная, за полгода первый пациент, и тот несостоявшийся. Небось, уже и ножи наточил, а труп прямо из-под носа сбежал.

— Нет, нет, — возразил доктор, — номер один — это за сегодня вы были первой. А то, что шутите — это очень хороший признак. Давайте, милая моя, пройдёмте в кабинет, я вам пульс измерю и артериальное давление проверю. И прокапаем вас.

— В смысле, прокапаете? — спросила я, так как само слово совершенно не понравилось. — Чем это?

Доктор сложил руки вместе, выдавил на лице улыбку и сказал:

— Витаминчиками и, может, что ещё добавим, но сначала я вас послушаю. А потом будем определяться. Ну надо же какой случай.

— Ева⁈ — назвала Наталья Валерьевна моё имя вопросительно, вероятно, решив, что пауза затянулась.

Ещё бы! Как-то не укладывались в голове слова эскулапа, и я молча стояла, разглядывая бирку. Вот с такой хренью меня собирались запихать в холодильник. Очнулась бы через час — и привет родителям.

Внутри как-то стало нехорошо.

— Давайте пройдём, — и доктор, взяв меня под локоток, повёл уже в знакомый кабинет.

Не стала отнекиваться. Если сердце действительно встало — это совсем нехороший признак. Хотя причину понять можно было. Стресс, какой-никакой, присутствовал и на организме должен был отразиться. Ещё нескафе наглоталась с водой сомнительного качества. Нервничала, конечно. Три посадки, горящий двигатель. Напрягалась вовсю, удерживая штурвал и когда давила на педали.

И странность. Усталость была дикая, это я хорошо помнила, до звёздочек в глазах. А вот очнулась на столике и словно выспалась. Тело ныло, но это мышечное, и всё. Сон ни в одном глазу. Сейчас бы кофейку «Амбассадор» с коньячком — и совсем хорошо бы стало.

Вспомнила. Кофе в сумке, а она в багажном отделении. И кто за ней проследит? Мы же на военном аэродроме сели, заглянут вояки и выжрут всё. Они ведь сплошные мамочкины. Разве что Екатерина Тихоновна там осталась и будет охранять до моего возвращения.

Взгляд зацепился за непонятный ящик. Сразу не обратила внимания, а вот сейчас разглядела: за ним две пластины-электроды.

— Не поняла, — сказала я, — вы меня что, током шандарахнули? — и обвиняюще ткнула пальцем в сторону дефибриллятора. Теперь-то я сообразила, что это такое.

Доктор кивнул.

— Трижды, но ничего не помогло. Да, пытались завести ваше сердце, — и, помолчав, добавил, — удивительный случай.

А я думала, почему у меня голова такая пустая. Трижды долбанули током. Могла и совсем коньки отбросить.

— Ева! — на пороге появилась Екатерина Тихоновна.

Почти бегом приблизилась и повторила всё точь-в-точь за Натальей Валерьевной. С одним отличием: смотрела на меня не как на привидение, а радостно, хотя на лице следы слёз присутствовали. Вероятно, на пару ревели, когда доктор сообщил о моей скоропостижной. Вот приятно, когда знаешь, что о тебе кто-то будет скорбеть, но и горький ломоть присутствовал. Кофе никто не охранял. Точно выжрут.

— Минуточку, минуточку, — встрял эскулап, — потом будете радоваться, а пока, Бурундуковая, прошу вас, сядьте сюда, — и указал на кушетку.

— Удивительно, просто удивительно, — проговорил он, снимая с меня манжету. — Пульс восемьдесят, давление сто тридцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос.

Наталья Валерьевна покряхтела.

— Ну, это как-нибудь в другой раз. Мы только оттуда вернулись, и я вовсе не горю желанием снова там оказаться.

— Так вы ведь говорили, что на самолёте летели, — удивился доктор.

— Не вижу никакой разницы. Для меня теперь всё, что над землёй, — это космос.

Доктор понимающе покачал головой, обернулся ко мне и сказал:

— Ну что. Сейчас скажу медсестре, она вам витаминчики прокапает, и определим вас в палату.

— В какую палату? — не поняла я.

— Как в какую? — озабоченно произнёс доктор. — В больничную. Полежите у нас недельки две-три, приглядим за вашим состоянием.

— Чего? — у меня брови, вероятно, опять домиком встали. — Какую палату? Да ещё на три недели? Щаз! Я что, головой ударилась, в больнице лежать? Даже и не просите.

И я, подхватив свои туфли, выскочила в коридор.

— Ева, Ева, подожди! — Наталья Валерьевна кинулась за мной следом. — Тебе это необходимо. Нужно пройти полное обследование. Узнать, что случилось с твоим сердцем. А вдруг сейчас выйдем за территорию больницы, и всё повторится вновь? С этим нельзя шутить.

Я остановилась и, обернувшись, отрицательно помотала головой.

— Доктор только что сказал, что меня можно в космос запускать. Значит, абсолютно здорова. Где вы видели задохлика-космонавта? И простите, Наталья Валерьевна, но к больницам с некоторых пор у меня самое негативное отношение. Так что нет. И без моего согласия вы не имеете права меня здесь держать. А ещё мне нужно в Кремль, не хочу пропустить такое мероприятие. Сами же сказали: лично Леонид Ильич награждать будет орденом за бензовоз, — я задумалась на несколько секунд, — а может, и за самолёт что-то перепадёт. Нет, и не просите.

— Может быть, не будем разговаривать в коридоре, — сказал Вадим Дмитриевич, — и пара капельниц с витаминами вам совершенно не повредит.

— Ещё и пару? — возмутилась я.

Делали мне в прошлой жизни капельницы. Часа три лежала, пока рука полностью не затекла. И повторять такой подвиг не было никакого желания.

Около нас остановилась Зоя Владимировна и протянула лист с моим направлением в морг.

— А с этим что прикажете делать, Вадим Дмитриевич? Я ведь уже провела по расходным книгам. Как же мне теперь? Вычеркнуть? А как проверка, сразу спросят, куда труп подевали.

Ну да, трупы в больнице подотчётные. Нельзя ими расшвыриваться туда-сюда.

Старушка оглянулась на меня и ещё раз перекрестилась. Набожная бабушка, ничего не скажешь.

Двери в коридоре распахнулись с грохотом, и чувак лет тридцати в синем, замызганном халате, толкая перед собой тележку, остановился рядом с нами.

Явился работник ножа и топора и сразу отвлёк на себя всё внимание.

— Вадим Дмитриевич, здравствуйте, — сказал он и, глянув на лист, который доктор продолжал держать в руках, спросил: — Оформили уже? И кто это у нас? Бурундуковая Ева Илларионовна. — Он моргнул два раза и с сожалением добавил: — Всего шестнадцать лет. Это она в больнице скончалась? Да уж. И где тело?

Картина маслом. Старушка опять начала креститься, а доктор закашлялся и, вероятно, тоже заблудившись в своих мыслях и не зная, что ответить, показал на меня пальчиком и сказал:

— Видите ли, Григорий, ещё не совсем тело.

Заржала только я. Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна замерли с открытыми ртами. Зоя Владимировна крестилась. Работник морга моргал, переводя взгляд с доктора на меня.

Первым очнулся, как ни странно, чувак с каталкой. Видимо, мой смех подсказал ему, что его разыгрывают.

— Что вы имеете в виду, Вадим Дмитриевич? — спросил он. — Что значит «ещё не совсем тело»?

Я сделала серьёзное лицо и ответила вместо эскулапа:

— Вы, Григорий, минутку подождите. Сейчас мы договорим, я лягу на тележку, и сможете доставить меня к месту назначения. Только вот, — я вручила ему картонку с верёвочкой, — не забудьте мне к пальчику привязать.

Он прочитал, что написано на листе, сравнил с биркой и обвёл нас взглядом.

— Вадим Дмитриевич, — сказал он, — я что-то ничего не понимаю.

Я расплылась в улыбке.

— Представляете, я очень просилась в реанимацию, но доктор сказал: в морг, значит, в морг.