Оторва. Книга 8

Глава 10

На лице эскулапа появилась скромная улыбка.

— Шутишь? Первый признак того, что организм абсолютно правильно впитывает окружающую среду.

Я в ответ тоже растянула губы.

К Брежневу он, разумеется, не имел никакого отношения. Нечто среднее между маммологом и гинекологом. Типа ухо-горло-нос. Любитель заглядывать во все щели — очень интересно, но ничего не понятно.

С другой стороны, у Леонида Ильича была законная супруга и дочка — та ещё штучка, и вряд ли они ходили в поликлинику по месту жительства. Не по статусу. Да и врачей у семейки целый консилиум, так что Альберт Григорьевич мог быть кем угодно.

Я догадывалась, что они любыми путями захотят выяснить, девственно ли тело Бурундуковой и абсолютно ли оно здорово. Уговаривать после моего отказа остаться в больнице не выйдет, только силой, а я точно сопротивлялась бы. А тут такой случай подвернулся, лично Ильич озаботился. Вроде некрасиво дать от ворот поворот.

Иначе зачем за мной шляться Наталье Валерьевне? Охрана из неё никакая, если и пытались поднатаскать, то очень скромно. Около магазина для видимости даже попытки не сделала, что разводило мои размышления на две альтернативные истории. И склонялась я больше ко второй версии. Во всяком случае, под неё можно было подоткнуть абсолютно всё, даже Большакова с его психозом.

Генерал-майор имеет зуб на пятнадцатилетнюю девчонку и жаждет отомстить — это даже не смешно. Кто вообще у них занимался стратегией и тактикой, чтобы такой бред подсовывать? Или что? Для Бурундуковой и так прокатит?

Поразмыслив, пришла к выводу, что могли прийти к такому решению, исходя из тестов, которые мне подсовывала Наталья Валерьевна. Хотя тот момент, когда она встала на мою сторону в самолёте, был весьма любопытным.

Заодно, возможно, Каренина прокачать на «морально устойчив», но это уже как побочка. В целом, им нужна была я, абсолютно здоровая и не беременная. И даже догадывалась, зачем.

Вот только я, опираясь на свои знания из будущего, не собиралась участвовать ни в каких экспериментах и уж тем более записываться в команду супер-гёрлз. Это могло привлечь любую девчонку в этом возрасте, но не Синицыну.

Эскулап, которого мне подсунули, никоим образом не относился к рабочей лошадке из поликлиники, а проверить здоровье доставшегося мне тела однозначно требовалось, так что я не сопротивлялась. Самой интересно было.

Убедилась, что Ева девственность свою блюла для женишка и рассчитывала с ней расстаться только после законного супружества. По крайней мере, это сняло с меня массу ненужных вопросов, а иначе как бы выкручивалась, не зная, с кем могла учудить Бурундуковая.

После ухода доктора не стала обострять отношения с Натальей Валерьевной. Что за мысли метались у неё в голове, я в целом поняла и решила дождаться награждения, после которого, наверняка, она сама проявит их.

Вторник прошёл в тихой, мирной обстановке. Заставила Наталью Валерьевну с самого утра сходить за молоком и жарить блины, потому как троглодит, который Владислав Николаевич, сожрал всё ещё предыдущим вечером. Будущий диабетик, не иначе.

Сама же заперлась в комнате и делала вид, что учу наизусть текст своего выступления.

На самом деле стоять на трибуне и выдавать весь этот бред не собиралась. Чисто ознакомилась, чтобы составить своё собственное мнение по поводу подобных мероприятий.

Если говорить честно — полный отстой.

Но с полной уверенностью могла заявить: Наталья Валерьевна и Владислав Николаевич — никакие не любовники, и трудится сей персонаж не на ткацкой фабрике имени Луначарского.

Утром в среду за мной приехал, кто бы мог подумать, лично Михаил на чёрной «Волге» с правительственными номерами. Наталья Валерьевна при нём вела себя как примерная подчинённая. Поздоровалась с ним, кивнула на вопросительный взгляд и ни слова более. Только оба поинтересовались, если я смогу выступить и не уронить честь и достоинство. Заверила их, что знаю на зубок.

Наталья Валерьевна вручила мне маленькую чёрную сумочку на длинном ремешке, заметив, что я мучаюсь вопросом, куда девать комсомольский билет. Очень вовремя. А то так бы и таскала его в руках.

Всю дорогу до Кремля я пытала Михаила, желая выяснить, чем закончилась история в Крыму и что с Карениным, но он отнекивался общими фразами. Я надулась, и последние пять минут ехала молча.

Никаким Георгиевским залом на награждение и не пахло. Какое-то подсобное помещение, не более двадцати квадратных метров. И ни одного стула. Поперёк комнаты столы, на которых стояли два графина с водой, стаканы и микрофон внушительных размеров. Перед нами на трёхножке установили камеру, хотя, вероятно, она тут всегда была. Так сказать, комната прямого эфира с кучей проводов, уходящих в стену. Около небольшого телевизора копошился оператор, который отвечал за качество съёмки.

Двенадцать человек в строгих костюмах стояли в углу, держа в руках блокноты и ручки, олицетворяя собой прессу. Возможно, именно они должны были задавать каверзные вопросы. Человек двадцать партийных работников прошли в зал последними и расположились за нашими спинами. И что любопытно, у всех на груди красовались медали и ордена, а судя по возрасту, все они прошли Великую Отечественную. У Брежнева на груди имелись только три звезды Героя, четвёртую он, вероятно, повесил себе немного позже.

Партийные работники с первого раза встали так, что оператор не стал просить их потесниться, чтобы все попали в кадр. Это говорило только об одном: ребята тренировались не один раз, и каждый знал своё рабочее место.

Я едва сдержалась, чтобы не спросить у них: «Мол, ничего, что я к вам спиной стою?»

Когда все замерли, оператор подал команду, нажал на кнопку и помахал головой, глядя на Брежнева.

Леонид Ильич, явно позируя, водрузил себе на нос очки, оглянулся, окинув зорким взглядом партийную поддержку, открыл красную папку и, взяв из неё стопку листов, уткнулся в них носом. Пробежал быстро по тексту и сказал:

— Дорогие товарищи! На следующий год наша страна будет отмечать большой всенародный праздник — 60-летие ЦК ВЛКСМ. Комсомольцы овеяны славой всемирно-исторических побед. Высокий уровень политического сознания комсомольцев делает их надёжным оплотом советского народа.

Я скосила глаза, пытаясь прикинуть, сколько времени займёт рассказ о достижениях комсомола, и разочарованно вздохнула. Текст на листах хоть и был крупнее обычного, но всё равно занимал всю страницу, а Брежнев его зачитывал очень медленно, лишь изредка поднимая голову, чтобы глянуть, успевают журналисты за ним записывать или нет.

А те молча, не издавая ни единого звука, строчили без остановки.

Прикинула, что меня на улицах начнут узнавать. Сколько газет выставит мой портрет на первую страницу или на какую положено это делать? Сколько человек прочитает? Смотрит ли народ на тех, кого награждают? Из слов Натальи Валерьевны заключила, что немалое количество. Самое время было подготовиться к раздаче автографов.

Но в целом получила полезную политинформацию: когда родился комсомол и в каких муках, первые герои Гражданской войны, комсомольские стройки, освоение целины и прочее. Плавно перебрались на Великую Отечественную и к молодогвардейцам.

Не совсем то рассказывал, о чём я читала, но историческое наследие переписывалось столько раз, что разобрать, где правда, а где вымысел, уже и невозможно. Слишком многим настоящим героям так зачистили дела, что только спустя 60–70 лет их удалось реабилитировать.

Когда речь зашла обо мне, я прослушала. Переминаясь с ноги на ногу, не понимая, как Леонид Ильич в своём преклонном возрасте умудрялся не просто ровно стоять, но при этом громко зачитывать текст, который ему, небось, писала команда по численности поболее, чем была у Александра Дюма.

Узнала о себе много нового. Как говорил товарищ Саахов: «Спортсменка, комсомолка и далее по тексту».

Вытащили на свет и конный спорт, и гимнастику, которой Бурундуковая занималась в шесть лет около двух месяцев, но, оказывается, именно это дало толчок и определило направление. Какое направление, Леонид Ильич не озвучил, оставив на домыслы журналистов.

Вспомнил товарищ Брежнев и героического отца Бурундуковой, о котором неблагодарно забыли, а ведь он стольким научил свою дочь, благодаря чему она смогла, сумела, умудрилась. И обязательно будет награждён посмертно с торжественным вручением награды его вдове.

Я всего лишь вскользь упомянула в самолёте о том, что тренировалась на авиатренажёре, а тут целый лист об этом был с упоминанием ныне покойного заместителя начальника Кишинёвского аэропорта, Никанорова Василия Васильевича. И во всех подробностях, как он меня обучал два года.

Но мысленно сказала спасибо. Теперь можно было свалить всё на усопшего дядю Васю.

Но и любопытство разобрало. Если Василий Васильевич скончался два месяца назад от инсульта, кто им такие подробности выдал, учитывая, что я всё это выдумала?

А уж как я героически увезла бензовоз из лагеря (кстати, о воинской части не было сказано ни слова), я заслушалась. И благодаря своим спортивным достижениям сумела убежать от места взрыва. Прям тянуло спросить: «Каким?»

Апогеем стало моё беспримерное мужество и схватка с вооружёнными бандитами в самолёте. Именно бандитами, про террористов ни слова — не было таких в СССР. А так всем понятно: сбежали из мест заключения и по поддельным паспортам хотели слинять в капиталистическую страну. Видимо, этот вариант можно было озвучить без особого урона для страны. Как объяснить, что одним из уголовников оказался второй пилот, ни одна дельная мысль мне в голову не пришла.

Просто сообщить, что я без зазрения совести пристрелила второго пилота, как-то подрывало комсомольский облик Бурундуковой, и поэтому в текст добавили перестрелку.

В интернете об этих литераторах, которые строчили тексты для Брежнева, многое что писали, хотя спустя полвека легко придумывать, но вот одну фразу я хорошо запомнила: «В институте мировой литературы целую конференцию устроили, и некоторые маститые писатели прочерчивали параллель между словесностью Пушкина и выступлениями Брежнева».

Но, мать вашу за ногу! Эту речь можно было сократить и выбросить всё то, чего и не было вовсе, а это ни много ни мало, а процентов 80, не меньше.

Я отлично умела фантазировать, но нести такой бред:

«Бандит специально выстрелил в туалетную кабинку, заранее зная, что тем самым перебьёт шланг, и вода, хлынувшая вниз, отключит автопилот, что непременно приведёт к катастрофе».

Я нисколько не сомневалась, что эксперты уже прояснили ситуацию и, возможно, расшифровали чёрные ящики, но выдавать такое на всю страну?

А Наталья Валерьевна сказала, что у меня стыда нет. Оказывается, имелся. У меня не только щёки, даже макушка огнём горела. Это ведь прямой эфир, из которого уже ничего не вырежешь. В самолёте 180 человек было, не считая стюардесс, и они запросто могли опровергнуть слова Леонида Ильича.

Вот это кринж! Представила и съёжилась, боясь глянуть в сторону журналистов. Они ведь наверняка думали, что это я навыдумывала, но при этом была убедительной, вот и поверили на слово.

Хорошо хоть двигатель честно списали на молнию, а то я после всего уже не удивилась бы, сообщи они, что это бандиты заложили бомбу.

И опять-таки всё благодаря моим спортивным достижениям. На лошади я скакала по салону, что ли, шашкой рубая всех подряд?

— Дорогая Ева Илларионовна, мне доставляет сегодня большое удовлетворение вручить заслуженную награду — орден Ленина и золотую звезду Героя Советского Союза. Этой высокой наградой отмечен большой вклад достойной дочери Ленинского комсомола. И хочу пожелать дальнейшей активной деятельности на благо нашей Родины. Партия и я лично высоко оценили ваши заслуги перед народом Советского Союза.

Он ещё что-то продолжал говорить, но меня охватило оцепенение. Я рассчитывала, что это будет не медаль, но звезда Героя?

Я украдкой глянула на журналистов, ожидая увидеть скептические физиономии и укоризненные взгляды, но нет, они, не отрывая глаз от своих блокнотов, торопились записать всё, что говорил Ильич.

Но и стало понятно, для чего Брежнев распинался полчаса, рассказывая обо мне небылицы. Не совсем, конечно, кое-что было правдой, но золотая звезда Героя не просто так даётся.

Я кое-как проглотила ком, застрявший в горле, а в голове понеслись мысли, одна абсурднее другой.

А ещё то, что школу можно было не менять. Уважаемая Ольга Павловна сама бы заткнулась и уж точно не посмела высунуть свой язык с очередным обвинением. Наверняка учителя прикрыли бы глаза, если периодически пропускать занятия, и всё равно ставили оценку «отлично», не вызывая к доске. А на слёте команда из Молдавии могла хапнуть первое место, если вовремя вернуться. Да и мало ли что ещё. Некоторые мысли вообще загнала подальше, чтобы забыть о них и нигде случайно не озвучить.

Кинула взгляд на камеру: а вдруг это всего лишь сон? Оператор продолжал снимать, не останавливаясь, и даже слегка развернул её в мою сторону. Возможно, делая крупный план, чтобы все, кто сейчас находились у голубых экранов, могли запомнить лицо героя навсегда.

Встрепенулась под громкие аплодисменты. Леонид Ильич ковырялся в прямоугольной коробочке, а народ, в том числе и журналисты, вовсю хлопали в ладоши и улыбались.

То ли за меня радовались, то ли с облегчением вздохнули, что доклад генерального секретаря подошёл к концу. Но блокноты по карманам не рассовали, а засунули их подмышки, вероятно, надеясь, что моя речь будет столь же длинной и не менее трогательной.

Леонид Ильич шагнул ко мне с орденом Ленина в руках и стал разглядывать моё платье. Придвинулся ещё ближе и принялся крепить. Порадовалась, что платье было из прочной ткани и больше напоминало атлас, а ведь в магазине топала ногами и возмущалась. Орден весил, небось, грамм сорок и мог легко перекосить тонкую ткань, а то и порвать. Смотрелась бы чудесато. Только когда рядом с орденом повисла золотая звезда, поверила в происходящее, а то мелькала мысль, что я не одна явилась на награждение и сейчас выйдет кто-то из партийных работников, ему и повесят, а мне что-нибудь попроще подберут.

Осмотрев внимательно, правильно ли висят награды, Леонид Ильич взял меня за руку и долго тряс, не переставая повторять слова поздравления, а народ в это время продолжал громко аплодировать.

Почти поверила, что этим и обойдётся, всё же на всю страну ролик крутили, и целовать несовершеннолетнюю девочку не совсем прилично. Но нет, обнял и трижды отчмокал в щёки. Звонко и громко, снова создав колокольный звон в ушах.

Я хоть и была на каблучках, но роста мы были одинакового, словно под линейку, поэтому когда Брежнев припал к моим губам и замер, его брови неприятно вонзились мне в глаза, и слёзы брызнули в разные стороны.

— Видите, товарищи, — провозгласил Леонид Ильич, делая шаг назад, — против бандитов выступить не побоялась, а тут среди своих старших товарищей растрогалась.

Оператор мгновенно направил камеру на меня, чтобы показать на всю страну слёзы героя. Кто-то протянул платок, и я несколько минут продолжала вытирать лицо под нескончаемые аплодисменты. Я только успела проморгаться и выдавить из себя жалкую улыбку, как наступила тишина, и все уставились на меня в ожидании ответной речи.

Я подумала, вытянулась по стойке смирно и выпалила:

— Служу Родине.

Брежнев кхекнул, оглянулся на партийных работников, на журналистов и сказал:

— Коротко, но ёмко. Лишний раз подтвердила, что краткость — сестра таланта. Молодец. Но, товарищи, — он поднял руку, так как все снова стали хлопать, и когда наступила тишина, продолжил, — у нашей молодой героини в августе день рождения, и исполняется не просто круглая дата, а шестнадцать лет.

По тихим возгласам поняла, что многим это было абсолютно неизвестно.

— И я предлагаю ей сейчас самой выбрать себе подарок, — Брежнев слегка склонил голову на бок. — Ну, Ева, у тебя есть возможность сегодня попросить всё что угодно, в пределах разумного, — он снова покхекал.

Неожиданный поворот. Знала бы, заранее подготовилась. Прямой эфир, десятки тысяч людей затаили дыхание и ждали моего ответа. Я подумала несколько секунд и сказала:

— Вернуться в Крым, на слёт.

Тишина. Брежнев потёр мочку уха и отрицательно мотнул головой.

— Ну какой же это подарок? Ты и так через день-другой вернёшься в лагерь. Нет, ты должна выбрать такой, который останется в памяти на всю жизнь.

— На всю жизнь? — переспросила я. — Ну тогда права.

— Какие права? — брови у Леонида Ильича сделались ещё больше.

— Автомобильные, — я пожала плечами. — Чтобы не ждать ещё два года. Они точно останутся на всю жизнь, — сделала паузу и решила расширить подарок. — На все виды транспорта.

Несколько человек закашлялись, а Брежнев, слегка наклонившись в мою сторону, спросил:

— На все, на все?

Я задумалась на секунду и сказала:

— Нет. На трактор не нужно.