Оторва. Книга 8

Глава 3

За двадцать минут до…

Увидела странные взгляды, направленные на меня, и, отвернувшись, сказала:

— Выпустить шасси.

Виталик в этот раз всё сделал без вопросов.

— Шасси выпущены.

— Отключи всё лишнее электрооборудование, — скомандовала я.

Насколько аккумуляторы заправлены, мне было неизвестно, но точно знала, что подкачку шин должны обеспечивать, и приборы мне были нужны. Не дай бог, они на последнем издыхании, а нам ещё интерцепторы выпускать. Без них вообще не остановимся.

Виталик лихорадочно освободился от ремней безопасности, протиснулся между сиденьями и, как мне показалось, почти мгновенно вернулся и так же лихорадочно пристегнулся.

Мысленно похвалила его за оперативность.

Была мысль развернуться, но едва мы добрались до высоты 300 метров, я увидела взлётку с горящими огнями и вспомнила её. В XXI веке по ней бродил народ, ездили автомобили, и многие даже не знали, что в этом месте располагался первый аэропорт Москвы.

В 1977 году он уже не работал. Была небольшая воинская часть, но продолжали садиться вполне приличные самолёты, а потом, когда Москва разрослась, его совсем прикрыли. Тем, кто жил поблизости, совершенно не нравились полёты у них над головой, да и глупо взлетать в центре города.

Кто-то мне рассказывал, что улицы Гризодубовой и авиаконструктора Сухова — это бывшие аэропортовые рулёжки, а на месте самого аэропорта возвели многоэтажную элитную громадину. И, кажется, торговый центр «Авиасити». А вот на начало взлётки посадили храм. Построили в честь Сергия Радонежского.

Но было ещё одно совпадение. Недалеко от храма в прошлой жизни Синицына поймала пулю, и доставили её, как говорили, в медицинский городок на Ходынке, а именно в Боткинскую больницу, где, возможно, она всё ещё лежала в реанимации, пока я гуляла в чужом теле.

Но это было в будущем, а пока перед нами лежала вполне симпатичная полоса, с двух сторон которой ярко горели огни. И нашей высоты должно было хватить, чтобы сесть в торце.

— Высота 300, скорость 320, — вспомнил про свои обязанности Виталик, сообщая это нервным голосом.

— Закрылки 48.

— Закрылки 48, — отозвался он, а через несколько секунд добавил: — Высота 200. Скорость 300.

— Руку на интерцепторы, — сказала я, глядя на приближающуюся полосу.

Всплыло в памяти, что длина около двух тысяч, и нужно сесть на самый край, а скорость уменьшить до минимальной.

— Высота 100, скорость 280!

— Садимся, — сказала я и почти выкрикнула: — Выпустить интерцепторы!

Совсем мягкой посадки не получилось. Переднее колесо оказалось на асфальте, а вот задние поймали грунтовку. Хорошо хоть почти вровень с ВПП.

Самолёт грузно коснулся, взбрыкнул не сильно и побежал. Именно побежал, цепляя все кочки, словно не приземлились, а снова попали в турбулентность.

— Мы сели? — голос Виталика повис в воздухе. — Мы сели?

— Скорость?

— 230!

Я надавила обеими ногами на верхнюю часть педалей, и в этот момент фонари полосы погасли. Даже выдохнула от возбуждения. Если бы это произошло на пару минут раньше, нам был бы кирдык. Вот какого они огни то включают, то выключают, ироды.

В кромешной тьме я вообще ничего не видела. Просто удерживала штурвал в одном положении и давила педали.

Что произошло дальше, я не запомнила. Кажется, самолёт, едва переваливаясь на шасси, как избушка на курьих ножках, сошёл с полосы и медленно двинулся по грунтовке. Мне показалось, что он в конце концов встал и всё замерло, хотя кресло подо мной продолжало раскачиваться, а потом наступила темнота.

Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.

Звягинцев положил телефонную трубку и, обернувшись к генерал-майору, сказал:

— С КДП Внуково сообщили: при заходе на посадку в результате удара молнии загорелся правый двигатель. Самолёт развернуло, он начал падать и даже достиг критически малой высоты. Думали, разнесёт аэровокзал. Но в последний момент пилот сумел выровнять машину и поднял её в воздух. И ушёл азимутом ноль на высоте приблизительно 350–400 метров. Прямо на Москву. А ведь у них топлива считай и нет.

Кеворков несколько секунд смотрел на полковника немигающим взглядом, а потом хлопнул себя по лбу.

— Ай да молодец! На Ходынку пошла. Больше некуда. Там полоса 1900, но я уверен, что она посадит тушку. Вот чувство у меня такое. Точно посадит, — он схватил фуражку со стола и быстрым шагом направился к двери, бросив на ходу: — Черкасов, быстро поехали, перехватим её там.

Сколько они просидели в полной тишине, никто впоследствии вспомнить так и не смог. Как-то не верилось, что самолёт уже совершил посадку и стоит на земле.

Виталик попытался разглядеть что-нибудь за окном, но, как на грех, в этот момент самолёт окутало туманом, который, казалось, куда-то двигается.

— Мы летим в облаках, — констатировал бортинженер, прильнув к стеклу, — точно в облаках. Кругом серые облака.

И, не в силах оторвать взгляд от окна, от этого невероятного зрелища, он продолжал смотреть и бубнить себе под нос:

— Самолёт повис в облаках. Мы летим.

Оглянулся на Наталью Валерьевну, увидел её закрытые глаза и сосредоточенное лицо. Хотел сказать, что они каким-то образом повисли в воздухе, спросить, что это может означать, но в этот момент его взгляд зацепил Бурундуковую.

Она висела на ремнях безопасности, голова склонилась на грудь и чуть повернулась, а подбородок упёрся в блузку, на которой растекалось бурое пятно. Глаза её были закрыты.

— Ева? — испуганно проговорил Виталик, но девушка даже не шевельнулась. — Ева, что с тобой? Ева, очнись!

Наталья Валерьевна открыла глаза и тоже глянула на Бурундуковую.

— Ева⁈

Она попыталась встать, но ремни безопасности вернули её на место. Наталья Валерьевна отстегнулась, приподнялась, и её взгляд упал за окно, на быстро мелькающие облака. Она оглянулась на инженера и в замешательстве спросила:

— Мы приземлились или летим?

Виталик, тяжело дыша, замотал головой.

— По ощущениям самолёт стоит, а глядя в окно, мы где-то высоко в небе. Я не понимаю, что происходит.

Наталья Валерьевна обернулась к Бурундуковой и одной ладонью приподняла подбородок девушки.

— Кровь? — она приложила руку к шее, пытаясь отыскать у Евы пульс.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — выкрикнула она через мгновение. — Виталик, включи свет. Игорь! Помоги вытащить Еву с кресла в коридор. Не могу найти пульс.

Наталья Валерьевна отстранилась в сторону, пропуская старшего лейтенанта, и, увидев безумные глаза инженера, повторила:

— Свет включи, Еве нужна помощь, а кругом темнота.

— Не включается, что-то не так, — ответил Виталик, глядя на приборы, и тут же громко выкрикнул: — Высота 100, скорость 280! Мы летим!

Наталья Валерьевна замерла, оглянувшись на окно, за которым продолжали проноситься всё те же серые облака.

Моргунов успел освободить от ремней Бурундуковую, поднял её на руки и встал в ступоре, пытаясь сообразить, что делать дальше: выносить Еву из кабины, как сказала Наталья Валерьевна, или сажать в кресло. А кто иначе посадит самолёт?

Он машинально развернулся и попытался опустить девушку обратно.

— Игорь, ты что делаешь? — возмутилась Наталья Валерьевна. — Я же сказала, выноси её!

— А кто будет управлять самолётом? — спросил старлей, запутавшись в своих мыслях.

— Да мы стоим. Мы сели уже. Ева посадила самолёт, не ощущаешь? Никаких толчков нет. Мы стоим на месте! — Наталья Валерьевна снова оглянулась на инженера. — Что у тебя с приборами? И свет включи в самолёте, или так и будем в потёмках лазить?

Виталик постучал по стеклу высотомера и радостно воскликнул:

— Высота ноль, скорость ноль. Мы стоим. — Он пощёлкал выключателем и растерянно поднял глаза на Наталью Валерьевну. — Свет не включается, что-то где-то замкнуло. Я сейчас поищу.

В тамбуре бортпроводниц зажёгся свет, и в кабину заглянула Жанна, держа в руках фонарь «летучую мышь».

— Самолёт совершил посадку, или мне только кажется? — спросила она, оценивающим взглядом рассматривая кабину.

— Мы на земле, — подтвердила Наталья Валерьевна. — Позовите доктора, пожилого мужчину со второго ряда, срочно. И подвесьте фонарь, чтобы не в темноте сидеть. Игорь, выноси Еву и клади на пол.

Седой мужчина лет шестидесяти поднял голову и, встретившись взглядом с Натальей Валерьевной, покачал головой.

— Пульс двадцать пять, явно выраженная брадикардия. Давление пятьдесят на тридцать. Это критические показатели. Острая нехватка кислорода. И в самолёте душно. Нужно срочно открыть двери, вызвать скорую помощь и доставить девушку в больницу, иначе она умрёт. И время идёт на минуты.

Наталья Валерьевна почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

— Жанна, — выдохнула она, — открыть двери. Срочно.

Бортпроводницы бросились к выходу, и уже через несколько секунд в салон проник свежий ветерок.

Наталья Валерьевна выглянула на улицу, тут же обратив внимание на стоящих в нескольких шагах от трапа людей в военной форме.

— Игорь, — сказала она, — выноси Еву на улицу. — Скользнула взглядом по пассажирам. Успела подумать, что они тоже ещё не пришли в себя после полёта и потому сидели молча, глядя словно в одну точку. И, поджав ноги, скатилась по трапу.

Увидев перед собой двух прапорщиков и трёх солдат, Наталья Валерьевна сходу набросилась на них:

— Прапорщик! Немедленно вызывайте скорые, не менее десяти штук. На борту есть раненые. Вы на автомобиле? Отлично, я его реквизирую. Мне нужно срочно доставить в госпиталь одного человека.

И, решив, что этого было более чем достаточно, она обернулась к Игорю, который вместе с Евой на руках уже скатился вниз.

Но не тут-то было. Прапорщик, возмущённый таким обращением к себе, сам перешёл в наступление.

— Подождите, подождите, дамочка. Кто вы вообще такие и каким образом оказались на территории воинского подразделения?

Но она его словно и не услышала. Обернулась и стала раздавать команды:

— Игорь! Бурундуковую грузите в автомобиль. Ты остаёшься здесь. Катя, ты со мной?

— Куда⁈ — взревел Дымцев. — А ну стоять! Сейчас сначала разберёмся, кто вы такие.

Наталья Валерьевна обернулась, смерила говорившего строгим взглядом, словно учительница нашкодившего ученика, и, распахнув удостоверение, ткнула Дымцеву под нос.

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Колыванова Наталья Валерьевна. Выполнять, прапорщик! Скорые сюда. А будешь препятствовать — под трибунал пойдёшь.

Дымцев отступил назад, представив лицо майора, если он сейчас подчинится этой неизвестной женщине, и ничего хорошего не увидел.

Что ответить и как, он не успел сообразить. К разговору подключился молодой парень с девушкой на руках.

— Это что? Ходынка, что ли? — спросил Моргунов, останавливаясь перед прапорщиками. — Наталья Валерьевна, моё удостоверение из нагрудного кармана достаньте и предъявите им.

— Я уже своё показала, — отмахнулась Колыванова.

— Я думаю, моё будет надёжнее, — возразил старлей и, шагнув вперёд, попросил одного из прапорщиков: — В нагрудном кармане. Достаньте, пожалуйста.

Дымцев вынул удостоверение, раскрыл его, и у него распахнулись глаза.

— Фамилию видим? Имя, отчество? — спросил Моргунов. — Вот и замечательно. Удостоверение обратно кладём. И кто у нас на дежурстве?

— Майор Тумаков, — неуверенно ответил Дымцев.

— Николай Сергеевич? — переспросил Моргунов и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Товарищ прапорщик, поехали к нему и получите конкретный приказ. Но девочку положим на заднее сидение. А старший лейтенант Колыванова сядет за руль, чтобы потом не задерживать их. И не нужно беспокоиться, ведь без приказа Николая Сергеевича ворота не откроют. А у нас каждая минута на счету. Девушка умирает.

— Садитесь, — произнёс Дымцев, мгновенно принимая решение.

— Катя, садись на заднее сиденье, — тут же скомандовала Наталья Валерьевна, — примешь Еву к себе.

Дымцев сел впереди на место пассажира. Колыванова устроилась за рулём и, развернув автомобиль, помчала его по дороге.

— Здесь налево, — старлей и прапорщик сказали это одновременно и посмотрели друг на друга.

Автомобиль остановился у двухэтажного здания, и Моргунов, аккуратно подняв ноги Евы, выбрался на улицу.

— Наталья Валерьевна, прямо, направо и до упора. Там КПП. Пусть позвонят майору Тумакову. А Боткина почти за углом. Я позже к вам присоединюсь, — Моргунов обернулся к Дымцеву.

— Пойдёмте, товарищ прапорщик.

Старлей постучал в дверь и сразу распахнул её, не дожидаясь приглашения.

Майор Тумаков мгновенно приподнялся на кушетке и едва не рявкнул на вошедшего, но, увидев Моргунова, спросил с удивлением:

— Игорь? Ты как тут? Что-то с отцом?

— Да ну что вы, Николай Сергеевич, надеюсь, всё нормально. Вкратце скажу. Пассажирский самолёт совершил экстренную посадку на вверенной вам территории. И я был на борту. Есть раненые, нужны скорые, с десяток. И главное. На вашем автомобиле нужно доставить девушку в Боткина. Она может не дождаться приезда медработников.

— Ого, — сказал майор, поднимаясь на ноги, — ну ты меня и ошарашил. Если нужно, конечно, бери машину. А что с ней?

— Я не врач, — ответил Моргунов, — а она уже в автомобиле и, возможно, уже у ворот.

— На КПП? — спросил Тумаков, оглянувшись на дребезжащий телефон.

— Именно, — ответил Моргунов, — и, вероятно, это вас.

Николай Сергеевич шагнул к столу и, подняв трубку, сказал:

— Майор Тумаков. Да, в курсе, выпускай и оставьте ворота открытыми. Пусть солдатики проконтролируют. Сейчас с десяток скорых заедет. Да, давай.

Он положил трубку и, увидев в дверях прапорщика, кивнул ему.

— Илья Григорьевич, позвоните 03, пусть пришлют десять скорых и поднимите два взвода по тревоге. Пусть идут к самолёту. Где, кстати, он стоит?

— У второго поста, — доложил Дымцев.

— Пусть поступят в распоряжение прапорщика Зимородкова. Мало ли какая помощь понадобится. И включите прожектора на второй пост.

— Так точно, — отозвался Дымцев, — разрешите выполнять, товарищ майор.

— Давай, — махнул рукой Тумаков и, развернувшись к Моргунову, сказал: — А теперь более подробно: что случилось? Забыл спросить. Борт-то цел? Все живы? А я пока соберусь, и пойдём к самолёту.

— Абсолютно, — подтвердил Моргунов, — и даже краску на крыльях не поцарапала.

— В смысле, не поцарапала? — не понял Тумаков. — Что ты имеешь в виду?

— Так у нас пилотом была девушка. Даже, можно сказать, девочка. Шестнадцать лет, — добавил он, глядя, как глаза майора начали округляться.

Наталья Валерьевна остановила автомобиль напротив приёмного отделения и, буквально влетев внутрь и размахивая корочкой, потребовала немедленно организовать экстренную помощь.

Пока санитары несли девушку на носилках, врач обратился к Наталье Валерьевне и поинтересовался, что случилось.

Колыванова в двух словах сообщила, и доктор, кивнув, ушёл, предложив дожидаться результата в коридоре.

Минут через пять подошла медсестра и записала данные, а потом потянулось томительное ожидание.

— Да сядь ты, — сказала Екатерина Тихоновна, глядя, как Наталья Валерьевна нервно меряет шагами коридор, — всё будет в порядке, не переживай. Девочка крепкая, организм молодой.

Наталья Валерьевна кивнула и замерла на месте, глядя в конец коридора, по которому шагали двое в военной форме.

«А эти как узнали так быстро?» — подумала она.

Кеворков быстрым шагом приблизился и, остановившись напротив, сказал:

— Доброе утро, Наталья Валерьевна. Вы тоже здесь? И что говорят врачи?

— Здравия желаю, — ответила Колыванова и пожала плечами, — не знаю. Ещё ничего не сказали.

— Но это всё равно, я уверен, что с девочкой будет всё в порядке, а вас я более не задерживаю, — улыбнувшись, произнёс Кеворков. — Дальше мы сами.

Наталья Валерьевна не успела ответить. Дверь в помещение, куда занесли Еву, открылась, и на пороге появился врач. Он поправил халат на себе и медленным шагом приблизился. Остановившись в полушаге от Натальи Валерьевны, он произнёс:

— Мне очень жаль, мы сделали всё, что могли. Если бы чуть раньше девочку доставили, нам бы удалось её спасти, но, увы, слишком поздно. Она скончалась.

Генерал-майор чертыхнулся и, отстранив доктора, вошёл в помещение.

Девушка лежала на столе. Одна рука свесилась вниз, и никакого движения.

Кеворков приблизился и приложил к шее Бурундуковой два пальца, простоял несколько секунд и, развернувшись, вышел в коридор.

Глянул на полковника и махнул рукой.

— Поехали, Черкасов, к Андропову. «Награды» получать.