Оторва. Книга 8

Глава 23

— Бурундуковая? Как, опять ты?

Надо же, узнал со спины, хотя я с утра напялила свою форму, чтобы не отличаться от остальных.

Я оглянулась. Ну наконец-то хоть одно знакомое лицо. Правда, не помнила, как его зовут. Мне он не представлялся, да и Каренин вроде его никак не обозначил. Запомнила лишь по тому, как он разглядывал мои ножки и орал, что я ему все утюги пережгла. А где я должна была сфарганить себе кофе? Митрофанова не было, и, как сказал новый солдатик на кухне, прошла смена, а Бубликов, едва я покинула лагерь, сразу горелку уволок к себе в подсобку, чтобы не пропала, тем более что, кроме меня, её больше никто не использовал.

И что? Идти к Бубликову и препираться с ним? Зачем, если подсобка с утюгами продолжала функционировать?

— Доброе утро, товарищ капитан, — я сделала улыбку, — представляете, нет горелки на кухне, а ведь товарищ майор, пардонте, товарищ подполковник сказал, чтобы её туда выставили. Помните, да, я без чашечки кофе никакая.

— Бурундуковая! — он размашистым шагом приблизился ко мне, но я уже подхватила турку с утюга и направила струю через ситечко в чашку.

— Надеюсь, товарищ капитан, вы озаботитесь горелкой. Я привыкла пить за день две-три чашечки, так что передайте прапорщику Бубликову мои самые горячие пожелания, — и выпорхнула наружу.

Он что-то ещё пробубнил в ответ, но я его уже не слышала. Прошла к нашей палатке и, усевшись на стул, принялась наслаждаться.

Подъём ещё не объявили, и потому на улице было тихо. Ветер трепал флаги на стойках, со стороны кухни доносились негромкие звуки, но в общем-то стояла полная тишина.

Ещё до подъёма из палатки выбрался Виталик и радостно подскочил ко мне, а в следующую секунду его лицо напряглось.

— Бурундуковая, что это?

Учитывая, что смотрел он мне прямо в лицо, я лизнула указательный палец и потёрла кончик носа, решив, что на нём осталось грязное пятно от утюгов, которые я перебирала в бытовке. Они все имели непристойный чёрный слой, и я вполне могла, почесав нос, оставить на нём пятно.

— А так? — поинтересовалась я.

— Да при чём здесь твой нос? — удивлённо проговорил Виталик, — что у тебя на ушах?

— А, — вспомнила я, — серёжки. В Кремле уши прокололи и навесили вот такие штуки. Чтобы на фото прекрасно смотрелась.

— Ты, ученица десятого класса. Комсомолка, — сообщил он мне, — и подобное не должна носить. Разве ты этого не знаешь? Это совершенно противоречит.

Он замолчал, так и не договорив, чему это противоречит.

Девчонки вчера в темноте, да ещё и волосы прикрывали, не разглядели мою обновку, и потому никто мне не объяснил, по какой причине серёжки носить нельзя.

А сейчас я убрала волосы за уши, и Виталик сразу возбудился.

— Чему противоречит? — спросила я, сделав очередной глоток. — А то не совсем поняла твой восторженный взгляд.

— Ты же понимаешь. Тем более здесь, на слёте. Немедленно пойди и сними.

— Во-первых, — сказала я, — не понимаю. А во-вторых, снимать не велено.

— Что значит «снимать не велено»? — не понял он.

— Я же сказала. Серёжки повесили для фото, и чтобы уши не загноились, теперь нужно месяц носить их. Поэтому снять никак не могу. Ушки жалко.

— Но зачем ты на ухо аж три серёжки повесила? Ты представляешь, что будет, когда тебя в таком виде кто-то из комитета комсомола увидит? Это же позор всему нашему отряду.

— А я здесь при чём? — усмехнулась я. — Сказала же, делали фото.

И это хорошо, что я серёжки успела другие повесить. Просто длинные, тонкие стержни, которые симпатично свисали вниз. Увидел бы он болванки из комплекта, и мог запросто шок получить.

Он несколько секунд молча взирал на моё ухо, при этом часто моргая.

— И снять нельзя никак на время проведения слёта?

— Никак, — подтвердила я.

Он ещё около минуты взирал на мои украшения.

— А ты можешь хотя бы волосы на уши опустить, чтобы прикрыть их? Может, никто и не заметит.

— А если заметят, то что? Во многих отрядах взрослые женщины присутствуют, и у всех без исключения имеются разные золотые изделия. И каждая из них знает, что после прокалывания ушей серёжки снимать нельзя. Понял? Поэтому никто ничего не скажет.

— Ну, не знаю, — проговорил он в раздумье. — Если увидят, будешь сама выкручиваться.

— Не переживай, — пообещала я. — Выкручусь. Легко и быстро.

Я допила остатки кофе и снова направилась в бытовку, но пройти внутрь мне капитан не позволил.

— Иди на кухню, — он показал рукой. — Сваришь себе кофе на котле, на котором готовят еду. А горелку сегодня принесут.

— Да щаз, — я отрицательно мотнула головой. — Буду себе место разыскивать. В прошлый раз уже пробовала, сейчас этот вариант не прокатит.

— Вот же, — капитан сплюнул на землю. — Пойдём к Бубликову, сейчас получишь свою чёртову горелку.

Совсем другое дело. Я ещё прикинулась немощной и заставила капитана дотаранить баллон до кухни.

Когда допивала вторую чашку, затрубил горн. Пришло в голову, что если когда-нибудь удастся вернуться в своё время, обязательно поставлю этот мерзкий звук на звонок Пантелеймоновича. Вот он охренеет, когда услышит.

Садия после завтрака утащила меня за палатку и, едва не подпрыгивая, рассказывала, как ей удалось на разборке автомата стать лидером.

— Я всё делала, как ты говорила, и у меня получилось! — восклицала она весело. — Я так благодарна тебе.

— А грымза? — спросила я. — Что он теперь говорит?

— А, — отмахнулась Садия, — приписывает все заслуги себе, мол, он разглядел во мне потенциал. Никто ведь не знает, что ты меня научила.

— Ну и пусть не знают, — махнула я, — главное, что ты сама знаешь.

Садия помялась с минуту, а потом спросила:

— Ева, а ты на меня не в обиде?

— За что? — удивилась я.

— Ну, я ведь даже обошла вашего Виталика по результатам, и вы потеряли очки.

— Не бери в голову, — рассмеялась я, — мы своё наверстаем.

— Да, — обрадовалась Садия, — а я боялась, что когда ты вернёшься, то будешь злиться на меня.

Я обняла девушку и чмокнула её в щёку.

— Всё отлично.

Здесь нас и нашла Люся. Увидев наши обнимашки, она замерла на месте, переводя взгляд с меня на Садию.

— Что? — спросила я, увидев её оцепенение.

— Шахматы, — ответила Люся. — Ты точно уверена, что сможешь выиграть?

— А что, уже пора?

— Ну да, через полчаса моя игра.

— Садия, — я улыбнулась, — у меня тут важное дело, потом ещё поболтаем. Лады?

— Ага, — покивала девчонка, и я потащила Люсю в сторону.

— Значит так, — сказала я, когда мы остались наедине, — идём вместе, ты прикидываешься больной и далее по обстоятельствам. Поняла?

— Поняла, — ответила Люся, широко улыбаясь.

— Ну и что ты поняла? — возмутилась я. — Улыбочку сотри и нарисуй на лице жуткое страдание. Тебе ведь плохо. А то ещё ржать начнёшь.

— Слободкина, — Иннокентий Эдуардович достал из кармана платок и протёр им лоб, — что ты такое говоришь! Кто, кроме тебя, может сразиться с этим, как его, Викторасом? Ты понимаешь, в какое положение ты ставишь команду.

Хорошо хоть удалось оттащить НВПэшника подальше от палатки, а то нас бы уже толпа окружила, и Люсю стали пинать.

Я решила, что и мне пора вставить своё веское слово, и, дождавшись, когда препод замолчит, сказала:

— Иннокентий Эдуардович, ну вы же сами видите, что Люсе плохо. У неё и так не было шансов, а теперь и подавно. Включите меня в список, и я с ним разделаюсь.

— Как в прошлый раз? Наденешь ему на голову доску, да?

— Иннокентий Эдуардович, — стараясь держать себя в руках, проговорила я, — вас там не было. Поверьте, всё было совсем иначе. Он проиграл и предлагал мне сделать вид, будто победил. Мол, мне никто не поверит. Я отказалась, и он, перевернув доску (в тот момент все были увлечены другой игрой), сразу обвинил меня. Так что сейчас моя очередь. Я не хочу просто выиграть — я хочу унизить его, так же как он унизил меня, и доказать, что и ту партию он проиграл.

Иннокентий Эдуардович снова достал платок и принялся вытирать лоб.

— Наша команда ничего не теряет, — продолжила я, — Люся в любом случае проиграет. А я могу выиграть, и тогда мы поднимемся на ступеньку выше.

Больше десяти минут я убеждала, а он то лоб вытирал, то освобождал галстук, то снова его затягивал и крутил шеей в разные стороны.

Но то, что я предложила сделать в дополнение к игре, Иннокентия Эдуардовича заинтересовало, и он в конце концов махнул рукой.

Викторас уже сидел за столом перед шахматами. А судья, всё в той же кепочке из пятидесятых, что-то ему нашёптывал на ухо. Чуть дальше, ещё за тремя столами, сидели игроки, а в стороне, в костюмах и шляпах, находились ещё три персонажа, представляя из себя жюри. Всё как положено: перед каждым графин с водой, стаканы гранёные. Вот только сидели они так, что разглядеть наш стол никак не могли — прямо за спиной у Виктораса. То есть вся надежда на честность чувака в кепке.

По сигналу Иннокентия Эдуардовича Виталик и Мирча поставили рядом с нашим столом ещё один и стали на нём расставлять на шахматной доске фигуры.

— Это ещё что такое? — мгновенно отреагировал судья. — В чём дело?

— Действуем в рамках правил, — ответил Иннокентий Эдуардович, — вдруг кто-то случайно скинет фигуры на пол, когда начнёт проигрывать, поэтому на второй доске ходы будут дублироваться, а вдобавок, каждый ход записываться на бумаге.

— Уберите немедленно, — заявил умник, — здесь я определяю, кто и что скинул, и за это вся команда будет дисквалифицирована.

Я села на скамейку напротив Виктораса и, обаятельно улыбнувшись, сказала:

— А у меня к вам недоверие возникло после последнего инцидента, поэтому хочу подстраховаться. К тому же мы не нарушаем никаких правил, а наоборот, действуем в рамках турнира.

— А ты вообще к игре не можешь быть допущена, — нагло заявил он, — недоверие она высказывает.

Один из членов жюри, старичок в клетчатом пиджаке, заметив наши приготовления, подошёл и поинтересовался спором.

Судья принялся расписывать мой неуравновешенный характер, а я подумала, что если таки да упрутся, придётся надеть свои награды и позакрывать всем рты, хотя делать этого мне ой как не хотелось.

— Что скажешь? — дедушка, выслушав одну сторону, решил узнать моё мнение по этому поводу.

— То и скажу, — заявила я, — лгут они. Викторас проиграл и раскидал фигуры, а сейчас боится играть против меня, заранее зная, что победы ему не видать.

— Вы видите, Аркадий Яковлевич, — судья упёр руки в боки, — как она разговаривает. Я решительно настаиваю…

— Ну-ну, — сказал Аркадий Яковлевич, — я знаю, как играет Викторас, и уверен, что никто из присутствующих не сможет у него выиграть, но мне нравится настрой этой девочки. Как тебя зовут?

— Ева.

— Ева, — повторил он, — поэтому, учитывая, что у нас действительно турнир, пусть ходы записываются, а я с удовольствием понаблюдаю за игрой.

И на том спасибо. Не пришлось использовать своё преимущество.

Судья выставил каждому по тридцать минут и, взяв с доски две пешки, убрал их за спину. Викторас выбрал руку и получил возможность играть белыми.

Мне в принципе всё равно, какими было играть. Победить в честном поединке я бы любыми фигурами не смогла. Всё, что от меня требовалось, — не пропустить момент, когда положение на доске окажется в знакомой позиции. Если таковая случится.

Но, как говорил Тыгляев, не существует неповторяющихся партий. У Виктораса на часах было ещё двадцать минут на раздумья, а у меня восемь с половиной, когда наша партия оказалась точной копией Фишера и Ларсена. Именно на этом месте игра была остановлена и отложена на одни сутки. Фишер играл за белых, Ларсен — за чёрных. И так и не найдя выхода из сложившейся ситуации, Ларсен на следующий день признал поражение.

И была бы я местного разлива, никакой надежды у меня и быть не могло. Но.

В 2019 году один блогер принялся разбирать на ютубе шахматные партии. Под его раздачу попала и эта. Уникальный выход из положения. Если бы Ларсен додумался сам, эта игра вошла бы, возможно, в десятку лучших партий. Отдать все фигуры под бой, загнать белого короля в тупик и поставить мат последней оставшейся пешкой.

Я даже изначально не поверила, что мне выпала такая удача, и принялась внимательно прокручивать ходы в уме, восстанавливая их в памяти, когда Викторас вскочил с места, поднял руки и закричал:

— Да-а-а! Фишер — Ларсен. 1971 год.

Оказалось, и он помнил эту игру. Вот только мальчик из Прибалтики никогда не жил в 2019 году и не видел видосики блогера-шахматиста.

— Ну-ну, — сказал Аркадий Яковлевич, — точное совпадение. Увы, Ева, но, как я и сказал, победить Виктораса тебе не удастся.

— Простите мне, Аркадий Яковлевич, мою неосведомлённость, только подскажите, пожалуйста, в каких случаях шахматная партия считается проигранной? — спросила я, улыбаясь.

— Как в каких? — удивлённо переспросил он. — Либо противник сдался, либо был поставлен мат.

— А в нашей ситуации я сдалась или мне был поставлен мат?

— Ева, — снисходительно стал мне объяснять Аркадий Яковлевич, — в этом положении, когда играли два сильнейших шахматиста, Ларсен, он играл за чёрных, проиграл Фишеру. Потому что, как бы ты ни ходила, тебе будет мат через четыре хода. Ты его пока не видишь, а вот я и Викторас…

— Он не Фишер, а я не Ларсен, — я грубо оборвала Аркадия Яковлевича, — и мне мат никто не поставил. У меня было на раздумье восемь с половиной минут, а сейчас осталось четыре. Поэтому я прошу вернуть время на место, и пусть этот недоделанный гроссмейстер сядет за стол, а не скачет как полоумный. Или запишите мне заслуженную победу.

Иннокентий Эдуардович очень вовремя подскочил к столу и поддержал мою сторону, вероятно, в силу того, что в шахматах совершенно не разбирался, но это было как нельзя кстати.

— Хорошо, — согласился Аркадий Яковлевич, — не обращай внимание на время. Покажи свой следующий ход.

Я ещё раз окинула взглядом доску и, вспомнив первый ход и смело отдала ладью под бой.

Когда Викторас сожрал четвёртую фигуру, чувак в кепочке, который изображал судью, расхохотался.

— Решила оттянуть мат, отдавая под бой фигуры? Ну давай, у тебя их осталось только пять.

Они увидели концовку только тогда, когда я подтянула пешку к белому королю и негромко произнесла:

— А что теперь скажете, Аркадий Яковлевич?

И, поднявшись, оглянулась на Люсю, у которой глаза приняли квадратную форму.

— Это невозможно, — Викторас принялся нервно переставлять фигуры на доске, — невозможно победить только пешкой и королём. Она где-то обманула. Ларсен бы тоже нашёл этот вариант.

Я даже не попыталась вмешаться. Зачем? У них были два блокнота с записью ходов, и восстановить всю игру было делом нескольких минут.

В то время как наша команда меня поздравляла, за столом голоса звучали всё громче и громче. Даже кто-то попытался выругаться, но замер на полуслове, сообразив, что вокруг находятся юные комсомольцы.

Я выскользнула из объятий девочек и направилась в палатку. Как ни странно, мало того что в горле пересохло, начала бить странная дрожь. Списав своё состояние на нервы, я подхватила пакет, в котором лежали все причиндалы для приготовления кофе, и двинулась в сторону кухни.

Здесь меня и нашла подружка, радостная и раскрасневшаяся, с миллионом вопросов.

— Отстань, Люся, — попросила я, — у меня и без того голова разболелась от этих шахмат.

— Неудивительно, такую комбинацию разыграть! Ты бы видела, что там творилось после твоего ухода. Три раза зачитывали ходы и искали, в каком месте ты их надула, представляешь? А Аркадий Яковлевич сказал, что обязательно передаст записи ходов в шахматную федерацию СССР. А ещё он сказал, что в этом году осенью будет проходить чемпионат СССР по шахматам, и он обязательно включит тебя в эти списки. А ещё сказал, что такого виртуозного шахматного ума ещё не встречал. Вот.

— Люся, — сказала я.

— Да, — ответила подружка.

— Я тебя очень прошу, заткнись, пожалуйста. У меня от твоих криков голова совсем в чугунную превратилась.

Люся не обиделась. Обхватила меня за шею и поцеловала в щёку.

— Ева, — сказала она, — я тебя люблю. Ты моя самая лучшая подруга.

— Ты моя тоже самая любимая, — сказала я.

— Тогда пошли обратно, — попросила она, — там прапорщик Бубликов рассказывает об оружии. Ты не представляешь, как интересно. Он вчера про автомат Калашникова столько всего интересного сообщил и о самом Калашникове, ну, кто придумал этот автомат. Заслушаешься.

— Люся.

— Ну пожалуйста, — взмолилась подружка, — нам Виталик места занял. Там же весь лагерь собирается.

— Ну идём, — согласилась я, — только оставлю пакет в палатке.

Прапорщик Бубликов стоял около стола, на котором мы с Викторасом играли в шахматы, а вокруг него, усевшись на скамейки, как в кинотеатре, сидел действительно весь лагерь. Во всяком случае, если кто и отсутствовал, то считанные единицы.

— Вон Виталик, машет нам, — показала Люся, и мы пошли в его сторону, лавируя между скамейками.

Бубликов в этот момент держал в руке гранату ярко-оранжевого цвета и громко говорил:

— Это учебная. Чем она отличается от настоящей? Во-первых, цветом. Во-вторых, на ней стоят большие буквы «У» и «Ч», что переводится как «учебная граната». В-третьих, если выдернуть кольцо у настоящей гранаты, раздастся хлопок и пойдёт дымок.

Мы почти добрались до своих мест. Люся уже успела сесть, а я находилась в метре от прапорщика, когда сзади кто-то громко назвал моё имя.

— Женя! — радостно произнесла я, оборачиваясь.

Он стоял у крайних скамеек, шагах в тридцати, и улыбался. Красивый, крепкий. Мой…

Прапорщик Бубликов глянул на меня и сказал:

— Садись уже, Бурундуковая, — поднял гранату над головой, чтобы всем было видно, и выдернул чеку.

Раздался хлопок и пошёл дымок.

— Как так? — произнёс Бубликов, опуская руки. — Как так?

Кажется, я успела оглянуться, увидеть сотни глаз, направленных в нашу сторону. Шагнула к столу и выхватила гранату из рук прапорщика, который продолжал с удивлением спрашивать: «Как так?»

Где-то в голове промелькнуло, что у меня всего лишь четыре секунды, поэтому рывком опустилась на колени и, прижав гранату к животу, легла на неё. Вытянула руки вдоль тела, чтобы исключить любой выброс осколков, и закрыла глаза.

И всё замерло. Только моё сердце громко стучало, словно куранты, отсчитывая последние мгновения до взрыва.

Тик-так, тик-так…