Оторва. Книга 8

Глава 17

Не засмеялся только генерал МВД. Глянул на меня из-под нахмуренных бровей и хотел что-то сказать, но хохот Андропова не дал ему такой возможности.

Брежнев весело кхекал не меньше минуты, оглянулся на Громыко и сказал:

— Андрей Андреевич, что мне это напомнило? Смирнова помнишь? Напарники, где он с Шуриком играет: «А компот?» — и он снова начал весело кхекать.

— Только сказать хотел, — отсмеявшись, заявил Юрий Владимирович, — сам вспомнил именно этот момент.

Среди деревьев мелькнул чёрный автомобиль, в котором по силуэту я узнала «Чайку». Оказалось, был проезд на территорию, но наверняка не для каждого гостя. Во всяком случае, нас пропускать на колёсах прямо к огоньку никто не собирался.

Автомобиль, не глуша мотор, остановился. Из него выбрался мальчишка, не старше Бурундуковой, и лёгким бегом приблизился к нам.

— О, — проговорил Генсек, обращаясь к парнишке, — всё закончили? Порядок? Мама где?

— В машине.

Мальчишка оглянулся, сдержанно поздоровался со всеми. Оглянулся на меня, кивнул и принялся с интересом разглядывать.

Ну и я его разумеется.

Симпатичный, высокий и стильно одетый для этого времени. Брюки чёрные со стрелочками и широким ремнём, тёмно-коричневые туфли. Пиджак, своего рода, был произведением искусства. Зелёный в крапинку, по-другому и не опишешь, приталенный, идеально подогнанный по фигуре и легко мог конкурировать с пиджаками, которые я видела в XXI веке. Во всяком случае, в СССР ничего подобного ни разу не встретила, хотя, по сути, сколько я пробыла в 77 году?

Всегда удивлялась, но от мужчины в идеально сшитом костюме я всегда чувствовала потоки сексуальности. Наверное, то же самое ощущали и они, глядя на женщину в нижнем белье. Разные у нас взгляды.

Волосы у мальчишки были аккуратно зачёсаны на правую сторону и слегка прикрывали уши.

— Познакомься, Ева, — сказал Брежнев, — это мой внук Андрей, шестнадцать лет, как и ты, закончил девять классов. Андрей, — обратился он к парню, — а это та самая Ева Бурундучок, о которой я рассказывал на днях.

— Привет, — сказал мальчишка, показав приятную улыбку.

— Привет, — кивнула я в ответ.

— Дед, — Андрей оглянулся на Леонида Ильича, — мы сегодня постреляем?

Поймала себя на мысли, что ничего никогда не слышала о родственниках Брежнева. Мелькало что-то в интернете о его скандальной дочери, кажется, Галине, но и только. А у него ещё и внуки были.

И обращение к генеральному секретарю — дед.

— Вот как раз хотел предложить Еве прогуляться до тира, — Леонид Ильич оглянулся и, разглядев в десяти шагах фигуру, стоящую к нам вполоборота, сказал: — Гена, возьми китель, жарко становится.

Он расстегнул куртку (кителем я бы это точно не назвала, скорее камзол Робин Гуда) и скинул её на руки подбежавшего парня. И сразу на правом боку нарисовалась здоровенная кобура, в которой находился классический «Миротворец».

Я и без того знала, что Брежнев — фанат оружия и автомобилей. Но то, что он таскал револьвер ковбоев Дикого Запада, которые были прекрасно разрекламированы Бриннером и остальными членами «Великолепной семёрки», не представляла. В то же время можно было с уверенностью сказать, что кольт Леонида Ильича не был изготовлен в XIX веке, а наверняка для Генсека сотворили нечто убойное, но по форме напоминавшее именно «Миротворца».

Как сказал когда-то Тыгляев: «Демократию в США установил именно кольт, а не проповедники с Божьей иконой».

Мне в последнее время вообще стало казаться, что все монастыри и церкви, построенные по всему миру, изначально задумывались как нечто иное. Во всяком случае, не для рассказов о замечательной загробной жизни в Раю и о том, что для этого нужно сделать. Нет никакого Рая с молочными реками и кисельными берегами, и попадает человек после смерти в какое-нибудь бренное тело, возможно, с самого рождения. Ничего не помнит о прошлой жизни и терпит всё те же лишения. Или как я — в сломанном сценарии. В Бурундуковую и без памяти. Если бы не Люся, случайно оказавшаяся в больнице, запросто завалилась ещё в первые дни пребывания. Теперь-то легче стало, но историю КПСС никто не отменял, и ещё какой-то предмет об идеологическом воспитании через примеры из жизни комсомольцев. Глядишь, моими стараниями Ева Бурундучок и в учебник попадёт. Вот смеху будет!

— Ну так мы с Евой пойдём сразу в тир и там тебя подождём, — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Андрей и, словно вопрос был на этом закрыт, протянул мне руку: — Идёшь?

Мол, что нам со старпёрами топать? У них своя свадьба, у нас своя.

Вложила свою ладошку в его руку.

«Джонни и Кэти шли по аллее. Милые дети».

Представила нас именно в таком ракурсе, когда мы вдвоём, под одобрительно-благосклонный кивок Брежнева, держась за руки, свернули в небольшую берёзовую рощу.

Пожалела, что не апрель и нельзя собрать настоящего живого сока.

— Хотел бы я, — внезапно сказал Андрей, когда мы отдалились от всех на приличное расстояние, — оказаться в том самолёте рядом с тобой и увидеть, как ты управляешь такой махиной. Это, наверное, гораздо интереснее, чем ездить на машине.

— Интереснее, — согласилась я.

— Ты красивая, — сказал он, остановившись и рассматривая меня, — давай будем дружить? Ты ведь не против?

— Не против, — я утвердительно кивнула в ответ, — но живу в Молдавии и завтра или послезавтра улетаю на слёт в Крым.

— Да? — во взгляде Андрея появилось искреннее удивление. — А я слышал, что тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь отказаться и останешься в Москве.

Не помню, в каком году сняли фильм «Крёстный отец», но, вероятно, тот, кто собирался мне сделать лестное предложение, его уже успел посмотреть.

— О чём ты? — спросила я. — Ничего о подобном не слышала.

— Ну, скажут, наверняка, сегодня или завтра, — пожал плечами Андрей и шагнул по тропе дальше. — А ты разве будешь против?

Я задумалась. Хотела ли я сейчас остаться в Москве? Вряд ли. Это всё время находиться под пристальным вниманием. А то, что закончится именно этим, я нисколько не сомневалась. В Кишинёве тоже уже не оставят в покое, но это всё же периферия, и там я могла чувствовать себя гораздо спокойнее. И ещё, мальчик Андрей, внук Генерального, ни дай Бог, влюбится как в национальную героиню. Хлопот не оберёшься. А оно мне надо?

— Наверное, нет, — ответила я. — Хочу домой. Там всё гораздо привычнее.

— Да ты что⁈ Это же Москва.

«Ага, все рвутся сюда, словно она резиновая», — вспомнила я.

Бурундуковая отказалась стать чемпионкой олимпиады, не стоило и мне менять традиции. Хотя, если решили сделать предложение, вероятно, от него действительно невозможно будет отказаться.

С другой стороны, вряд ли приставят к моей голове ствол пистолета и предложат выбрать одно из двух. Не те нынче времена, да и мы не в Америке. Ну а уж если придётся выбирать между тем, как остаться добровольно или остаться добровольно-принудительно, то нужно будет сразу определить плюшки и торговаться за каждую с остервенением.

— Действительно, это Москва, — согласилась я, — но доучиться в школе мне бы хотелось дома.

Там хоть Люся была, на которую можно было опереться как на, хоть и маленький, но источник знаний. Плюс неизвестно куда подевавшийся французский язык. Этим феноменом точно заинтересуются.

— Какая разница? Будем ходить в один класс и даже сидеть за одной партой, — простодушно сказал Андрей. — Я договорюсь.

Вот только этого мне и не хватало. Договорится он. Внимание к Бурундуковой удвоится в разы, а мальчик Андрюша хоть и был сексуально привлекательным, с пухлыми губками, но едва я представила будущие перспективы, желание переехать в столицу пропало начисто.

— Подумаю над твоим предложением, — пообещала я, когда мы вышли из берёзовой рощи и перед нами открылся тир.

Я-то думала, что будет нечто закрытое, с наушниками, очками и прочей прелестью, но перед нами находился небольшой полигон со столбиками, на которых были развешаны мишени: ближе, дальше и очень кучно.

Андрей оглянулся на грунтовую автомобильную дорогу, и я вслед за ним. Вероятно, по ней и должны были прибыть основные стрелки, но пока даже отдалённого шума не было слышно.

— А ты уже целовалась? — неожиданно спросил мальчишка.

А в принципе, ничего неожиданного не было. Это ведь не мальчик Петенька, который едва в обморок не завалился прямо на могилку от лёгкого поцелуйчика. У Андрея, небось, от девчонок отбоя не было. Возможно, даже воплотил свои юношеские фантазии с кем-нибудь и не однажды, и пока стояли, успел заглянуть мне в вырез не один раз. Именно не на награды, а на доступную часть груди. И мысли у него целиком пошлые.

И самое смешное: сейчас, когда я могла легко оторваться с отпрыском Генерального секретаря нашей великой Родины, мне этого совершенно не улыбалось. Был бы на его месте Каренин, я бы задумалась, но с внуком Брежнева мне заигрывать категорически было нельзя.

Поэтому, не раздумывая, ответила:

— Нет, — а чтобы он не стал ничего предлагать, добавила: — И желания такого у меня никогда не было.

— Ну и зря, — сказал он, совершенно не расстроившись, — это очень приятные ощущения, особенно в первый раз.

Насколько помнила, в первый раз ничего приятного не было. Даже в какой-то мере противно. Это блюдо, которое нужно распробовать, а потом уже не оторваться. Хотя, возможно, у всех по-разному бывает. И насколько это нравилось парням в первый раз, мне было невдомёк.

Нашу идиллию очень вовремя прервал гул моторов, и из-за деревьев показались две чёрные «Волги», битком набитые пассажирами.

Тот, которого Брежнев назвал Геной, положил на стол четыре разных модели, в том числе и ПМ.

Леонид Ильич продемонстрировал мне свой «Кольт» и сказал:

— Покажешь нам своё умение? Мне сорока на хвосте принесла, что ты с десяти шагов попадаешь в пятикопеечную монету. Так ли это?

Кроме Брежнева и его соратников по охоте, которых я уже видела, к нам присоединились ещё двое, лет за шестьдесят, и, вероятно, тоже принадлежали к элите.

Леонид Ильич представил нас друг другу, но их имена мне ничего не сказали.

И два молодых человека нарисовались невесть откуда. Гора мышц. Как без них. Про этих товарищей Брежнев и словом не обмолвился.

Я пожала плечами и ответила:

— Нааговоры. Кто-то мои способности явно преувеличил. Если и попала разок, то совершенно случайно.

— Ну-ну, — усмехнулся Брежнев, — не прибедняйся. Какой пистолет выберешь?

С удовольствием шарахнула бы из «Кольта», но никогда не держала его в руках и не представляла, на что он способен, поэтому выбрала родного Макарова.

— А я был уверен, что захочешь пострелять именно из «Кольта», — сказал Леонид Ильич, — он гораздо более покладист в этом отношении.

— Возможно, — не стала я отрицать очевидное, — но ПМ мне как-то более привычен.

— Более привычен, — проговорил Брежнев, — надо же, — и ещё раз повторил, — более привычен. Ну ладно, давай. Вот мишени, продемонстрируй. Сегодня как раз и ветра нет. Ничего не помешает продемонстрировать нам чудо.

До ближайших двух, которые находились в шаге друг от друга, было двадцать пять метров. Сразу определила привычное расстояние для Макарова. Чётко между ними, но гораздо дальше находилась третья. Но если первые две мишени представляли собой стандартную с цифрами, то последняя изображала грудную, до пояса и без головы.

В ближайшие я могла попасть, легко удерживая пистолет навесу двумя руками. А вот для стрельбы по дальней мишени требовался упор. Это если я хотела качественно удивить всех присутствующих. Приходилось стрелять и дальше, когда спорили, кто поляну накрывать будет, но здесь это была последняя мишень.

Пантелеймонович, глядя на наше ребячество (условия спора он не знал, а то бы все по шапке получили), как-то спросил: «И кому это нужно? Из пистолета Макарова за сто метров стрелять?»

На что Тыгляев ответил: «Ясно зачем. Чтобы убить».

Я подошла к столику и, взяв пистолет в руки, выбросила магазин, убедилась, что патроны на месте, вставила обратно, сняла с предохранителя и потянула затвор.

Поза оказалась совсем неудобной, пришлось отставить одну ногу назад, и сразу представила, как округлилась попка под натянутой юбкой.

Все стояли сбоку и потому, в какую мишень я собиралась стрелять, разглядеть не могли. Не двадцать пять метров, куда можно уложиться в пять секунд, расстреливая обойму. Потратила около минуты и, оставив пистолет на столе, выпрямилась.

— Я что-то не пойму, — проговорил Генсек, вглядываясь в мишени, — кто-то заметил, куда Ева попала? Гена, будь добр, сходи, сообщи результат.

Гена лёгкой трусцой засеменил к мишеням. Оглядел внимательно одну, затем вторую и, оглянувшись, закричал:

— Леонид Ильич, — даже в молоко не попала.

— Мда, — сказал Генсек, хмуря брови, или мне так показалось, — как же ты ни одним патроном не попала? А ведь меня убеждали.

Я сделала невинное личико и спросила:

— А нужно было в эти две мишени пулять?

— Ну разумеется, — удивлённо сказал Брежнев, — они и расположены под стандартный пистолетный выстрел.

— Я не знала, — я пожала плечами.

— Это потому, что слишком долго целилась, — сказал Андрей Андреевич.

— Подожди, — правая бровь Леонида Ильича приподнялась, — в каком смысле не знала? А куда же ты тогда стреляла?

— Так вон в ту, — я кивнула, — в грудную без головы.

— В какую грудную? — заинтересовался Брежнев, — в ту дальнюю? Ну ты придумала. Мы туда с прицелом стреляем. Сто метров ровно.

Он замолчал, и его лоб прорезала борозда.

— Погоди, — остановил он сам себя, — ты что, в самом деле стреляла в дальнюю мишень?

— Ну да, — я снова кивнула, — подумала, что эти слишком близко стоят. Прям детский сад. И вы от меня ждёте нечто более серьёзное.

— Хм, — сказал Брежнев и, увидев приближающегося паренька, сказал:

— Гена. Сбегай-ка, будь добр, до последней мишени.

Гена обернулся, и лицо его скривилось.

— Зачем, Леонид Ильич? Она даже в молоко не попала, а я сегодня с утра новые мишени повесил. Можно стрелять.

— Так Ева говорит, что туда и стреляла, — сказал Брежнев. — Вот мы и хотим знать, попала ли она хоть одной пулей в цель. Расстояние не шуточное. Давай, сбегай быстренько.

Гена кинул на меня недоверчивый взгляд, в котором я не разглядела даже маленького намёка на любовь, и снова перешёл на трусцу. Ну а как он хотел? Иметь такое доходное место с нехилой зарплатой, да ещё разные плюшки в виде свежедобытых кабанчиков, и при этом не носиться взмыленным? Так не бывает.

Стоял он около мишени не меньше минуты, словно статуя. Показалось, что рисует что-то на ней, и опять трусцой помчался к нам.

— Ничего? — спросил Брежнев, когда до Гены осталось с десяток шагов.

— Ничего не понимаю, — ответил парень, — только сегодня свежую мишень повесил, а сейчас её словно специально кто-то наковырял. Но я все отверстия пометил. Можно снова стрелять.

— То есть Ева попала? — голос у Генсека стал удивлённым. — Так что же ты мишень не принёс?

Гена оглянулся в сторону мишени.

— Далеко. Из Макарова не попасть, — сказал он.

— Но отверстия есть? — снова спросил Брежнев.

— Восемь штук, — подтвердил Гена.

— Все восемь? — не поверил Брежнев. — Что же ты сразу не захватил. Ну-ка, принеси мишень сюда на рассмотрение.

Гена кинул на меня озабоченный взгляд и любви в нём ко мне явно не прибавилось. Он вздохнул и снова перешёл на рысь.

— Ничего себе! — громко заговорил Андрей, когда мишень легла на стол. — Четыре мертвяка и два тяжёлых. Вот это да!

— Андрей, — женский голос возник у меня за спиной, — сколько раз говорить: не надо вслух произносить подобные слова.

— Но, мама, — восторженно ответил Андрей, — ты только глянь на мишень! Как Ева офигительно стреляет!

— Андрей!

Я обернулась. Невысокого роста женщина с огромной шапкой русых волос стояла с нахмуренным видом.

Я поздоровалась, и она в ответ молча кивнула.

А что мама хотела? Ребёнок ходит в школу, общается с одноклассниками, и ему совершенно не интересно прослыть маменькиным сынком, который все слова произносит исключительно правильно. Для этого нужно, чтобы сидел дома и не он ходил к преподавателям, а они к нему.

— Однако, — произнёс генерал МВД, тоже пробившись к мишени, и повторил ещё дважды.

А я вдруг вспомнила, кого он мне напомнил: Кису Воробьянинова в ресторане, когда тот пытался ослепить и совратить Лизу. Даже голос был чем-то похож, и это его: «Однако».

«Однако. Телячьи котлеты два двадцать пять. Однако».

Не так чтобы очень сильно я рассмеялась, тем более никто не понял, что меня развеселило.

Просто закралась мысль, что генерал и Филиппов — родственники.