Орчиха в свадебной фате

Глава 22. Дочь клана, жена трибуна

Отвергнутый мной, разочарованный Ардэн ор-Тунтури, победитель турнира, стоял подле главы клана, опираясь на отцовскую боевую дубину, и смотрел в землю перед собой. Проводив нас с трибуном взглядом, Лэрг ор-Тунтури развернулся к молодому орку и объявил торжественно:

— Даем тебе, сын наш, год на раздумья. Через год на этом самом месте ты должен будешь назвать имя своей невесты, или Совет Клана назовет это имя сам! А пока можешь возвращаться в круг своих ближайших родственников.

Ардэн почтительно поклонился вождю, развернулся и ушел на противоположный от нас край ристалища. Там его приняли в объятия родные сестра и брат. Они утешительно хлопали новоявленного вольного наемника по спине и плечам, что-то шептали ему на ухо.

Я отметила все это краем глаза. Куда больше меня интересовало, когда Лэрг ор-Тунтури вновь обратит ко мне свое благосклонное внимание.

Ждать долго не пришлось.

— Принесите Камень Рода! — провозгласил вождь.

Под бой барабанов четверка орков, самых мускулистых и сильных, внесла в круг зрителей каменную плиту, на которой возлежал массивный валун из красного гранита — такого же, из которого были выложены стены орочей крепости.

Валун выглядел отесанным и даже отполированным до зеркального блеска.

По углам каменной плиты орки быстро сложили четыре пирамидки из дров, после чего под глухой рокот барабанов вождь собственноручно зажег каждый из костров, двигаясь по часовой стрелке и бормоча какие-то слова, похожие на заклинания.

К этому времени солнце, которое и без того стояло совсем низко над горизонтом, скрылось окончательно. Все члены клана, не занятые битьем в барабаны, извлекли откуда-то факелы и организованно зажгли их от четырех костров, разведенных Лэргом. Потом встали вокруг Камня Рода в несколько рядов, но не просто столпились, а создали четкие ряды.

Вождь, в руках которого неизвестно откуда тоже взялся факел, вскинул руку с огнем вверх и заговорил громко. Теперь его речи были похожи не на заклинания, а на короткие призывы-приказы. После каждого из таких приказов орки вскидывали руки с факелами вверх и кричали дружно «хэй! хэй!»

Какая-то сила в моем теле отзывалась на эти выкрики. Мне хотелось быть там, среди воинственных сородичей, вместе с ними размахивать факелом и кричать «хэй, хэй!»

Похоже, сама кровь и плоть доставшегося мне тела молодой наемницы-ориссы отзывалась на ритм барабанов, на шаманскую магию, которую творили в эти мгновения существа одной с наемницей расы.

Когда вождь клана, Лэрг ор-Тунтури, после очередного выкрика развернулся, махнул повелительно в мою сторону, призывая к себе, я даже выдохнула с облегчением. Вывернулась из рук магварра, который крайне неохотно отпустил меня. Зашагала по огненному коридору, который создали своими факелами члены клана ор-Тунтури.

— Взойди на постамент, Барбра, и окропи своей кровью Родовой Камень, чтобы наш отец-Ор узнал, что отныне твоя кровь — кровь не только ор-Тьюндер, но и ор-Тунтури! — обратился ко мне Лэрг, как только я приблизилась.

Вождь протянул мне короткий серебряный клинок, покрытый резьбой и неизвестными мне письменами.

Вот, значит, как! Мне придется самостоятельно полоснуть себя по руке этим лезвием?!

Брр…

Не то чтобы я так уж боялась крови, но… что за варварские обычаи?!

Хотя, орки ведь и есть — варвары!

…даже здесь, в этом мире.

Поклоняются не Всевидящему, как остальной народ Фрайсленда, а собственному божеству — Духу Великой степи.

Я не могла отказаться, не могла позволить себе слабость, не выдав себя. Настоящая Барбра наверняка без тени сомнений проделала бы кровавый ритуал и принесла жертву.

Тяжело вздохнув про себя и поминая неласковыми словами Духа Нового года, я приняла из рук вождя клинок, поднялась на каменную плиту, застыла на миг с вытянутыми над Камнем Рода руками.

Потом скрипнула зубами и быстро полоснула себя по открытой ладони левой руки.

Это было больно.

От крика удержаться удалось, от сдавленного стона — нет. К счастью, мой шипящий вздох потонул в грохоте барабанов, так что проявленная слабость осталась между мной и Духом Степи.

Как только в пораненной ладони собралась небольшая лужица крови, я повернула руку и прижала ладонь к верхушке камня. Гладкая вершина не казалась раскаленной, но под моей ладонью возникло свечение. С каждым мгновением оно становилось все ярче, будто кровь, не сгорая и не давая дыма и тепла, сразу же превращалась в солнечные лучи.

Грянули барабаны.

Костры и факелы вспыхнули с новой силой, от них в небо взвились снопы искр.

Над двором крепости взвыл ветер.

— Можешь убрать руку, Барбра! Отец-Ор признал тебя дочерью рода ор-Тунтури! — возвестил вождь.

Я поспешно отняла руку от гранита. Свечение тут же угасло. Ветер с воем унесся куда-то в степь. Барабаны постепенно стихли.

В наступившей тишине Лэрг ор-Тунтури взошел на постамент, обнял меня за плечи, запечатлел на моем слегка влажном лбу отеческий поцелуй.

— Приветствуем новую дочь клана, вольную наемницу Барбру ор-Тунтури-Тьюндер! — возвестил он зычно.

— Хей! Хей! — проорали орки, вновь вскинув факелы.

— Ступай с женщинами, Барбра! Они подготовят тебя к брачной церемонии, которая состоится завтра в полдень! — приказал Лэрг. Теперь — мой старший родственник. Можно сказать, отец.

Не зная, что положено отвечать в таких случаях, я молча и почтительно поклонилась ему, сошла с каменной плиты.

Меня тут же подхватили под руки две ориссы, одной из которых оказалась уже знакомая мне банщица, тетушка Хави. Повели в крепость, не позволив перекинуться хотя бы словом с женихом и маг-артами.

Заметив, что я оглядываюсь на тех, с кем прибыла в крепость, тетушка Хави ухмыльнулась:

— Не боись, племянница! Никто не съест твоего жениха и друзей! Завтра их увидишь.

— Но я хотела поговорить с Алаиром…

— О чем? — заинтересовалась вторая орисса.

— Так… обо всем, что случилось, — тут же пошла я на попятный.

На самом деле меня терзала и мучила внезапно пробудившаяся совесть.

За все дни странствия в Олифгруф я так и не решилась признаться трибуну в том, что я — не Барбра. Не совсем Барбра. Опасалась его реакции. Боялась, что не поймет, не поверит, решит, что я сумасшедшая или что представляю опасность…

Кто же мог знать, что из наемницы, нанятой сопровождать великого магварра в земли хунгров, я превращусь в его невесту?

Ладно. Рано или поздно меня оставят в покое. Дадут поспать хоть пару часов. А я попытаюсь выбраться из женского крыла и отыскать трибуна, чтобы поговорить с ним по душам. Пора раскрыть все карты и расставить точки над I. Надеюсь, Алаир не разгневается и не убьет меня, когда узнает правду. В конце концов, если осколок артефакта находится у хунгров, то избавить этот мир и от осколка, и от внезапно поумневших страшилищ могу только я!

Подготовка к брачной церемонии, как выяснилось, состояла в снятии мерок для пошива специального свадебного наряда — полушубка и юбки из хвостов все того же степного снумария, и для изготовления парных золотых брачных браслетов. А еще — из депиляции зоны бикини. Ради этой последней процедуры тетушка Хави снова затащила меня в женскую баню.

— Знаешь ли ты, Барбра, что-нибудь о первой брачной ночи? — поинтересовалась пожилая орисса, намазывая низ моего живота чем-то горячим, душистым и похожим на парафин.

— Осведомлена. Теоретически, — кивнула я.

Про себя же подумала, что до сих пор не знаю, досталось ли мне девственное тело, или наемница Барбра ор-Тьюндер успела познать мужскую любовь. Будет ужасно неловко, если выяснится, что я вроде как не сберегла девичью честь.

Не хотелось бы мне увидеть разочарование на лице Алаира, в которого я, что уж там скрывать, успела влюбиться вопреки собственному желанию!

Вот и еще проблема: как узнать, существует ли у орков вообще понятие невинности?

Так… а порасспрошу-ка я тетушку Хави! Она как раз настроена поговорить!

— Эх, молодежь! — банщица вздохнула, приложила к коже, покрытой парафином, кусок ткани, дождалась, когда парафин схватится и рванула, сдирая полоску. Кажется, прямо с кожей.

— Ёж-жики-ковшики! — взвизгнула я и заскребла отполированными ноготками по деревянным доскам лежака.

— Терпи, Барбра! Красота — она жертв требует! — поучительно воздела вверх палец моя мучительница и снова начала поливать парафином верхнюю часть моих бедер.

Отдышавшись, я решила приступить к расспросам:

— А ты, тетушка Хави, тоже ведь замужняя орисса?

— Была замужняя — стала вдовая, — охотно и без особой грусти откликнулась та. — Мужа мне Совет клана назначил. Повезло: мой супруг оказался добр ко мне. Так что в первую брачную ночь не обидел, сделал все, как надо.

— И… больно было с невинностью расставаться? — подтолкнула я болтливую тетушку в нужном направлении.

Та фыркнула смущенно и… слегка посинела. Я даже испугалась сначала, потом сообразила: прилив красной крови к зеленой коже дает вот такой синюшный румянец!

М-да… оркам лучше не краснеть. И мне в том числе.

Тем временем, тетушка Хави справилась со смущением и все же ответила на мой вопрос:

— Слыхала я, что молоденьким ориссам в первый раз больно бывает, и крови они теряют много, но у нас с мужем не так было. И боли я почти не ощутила, и крови совсем немного пролила. Думаю, твой трибун о тебе позаботится, Барбра! Вон он как тобой дорожит! Против целого клана пойти не побоялся!

— Неужели кто-то рискнул бы на трибуна напасть?! — я как-то с опозданием испугалась за Алаира.

— Напасть не напали бы: это против чести. А вот на поединок тот же Ардэн мог вызвать, а потом и кто-то из его друзей или братьев… — не стала успокаивать меня банщица.

— Трибун бы всех победил! — с гордостью за своего жениха заявила я.

— А тут не угадаешь, Барбра. Дух Великой Степи мог все по-своему решить… — тетушка Хави рванула очередную парафиновую полоску, и я снова заскрежетала зубами. Стало не до болтовни.

— Долго еще? — спросила, кое-как отдышавшись.

— Да уж почти закончили, — кивнула моя мучительница.

И не обманула. Еще две полоски, успокаивающая мазь — и вот я, непривычно голая в самом интимном месте, натягиваю на плечи широченный роуб — местный банный халат — и враскорячку топаю по лестницам с высокими ступенями на второй этаж, в отведенную мне гостевую комнату.

В спальне меня дожидался легкий ужин из каких-то пророщенных зерен, сладкого то ли варенья, то ли джема, и из травяного чая с необычным ароматом.

С удовольствием съев скромное угощение, я прилегла на широкую лавку, смежила веки, намереваясь немного отдохнуть и обдумать, что и как говорить трибуну.

Сон сковал меня неожиданно и властно. И тут же уже знакомая сила подхватила, поволокла через воронку тьмы, а потом выплюнула к ногам восседающего в своем любимом кресле Духа Нового года…

— А вот и ты, Барбра, — неторопливо посасывая мундштук дымящейся трубки, проговорил Дух. — Замуж, значит, собралась? А я тебе говорил: от трибуна не сбежишь!

— Не больно-то и хотелось! — взвилась я.

— На среднем пальце я вертел твои хотелки, Барбра! — дух продемонстрировал мне хамский жест.

Я подскочила с коврика у вечно заснеженной ели, нависла над восседающим в своем кресле гадом:

— Была б в руках экка — прибила бы, не раздумывая!

— Ох, ох, какие мы грозные! — противно захихикал мужчина. — Особенно в этом откровенном халатике!

Я тут же попятилась, осмотрела себя. Ничего неприличного в моем наряде не было. Просторное одеяние окутывало меня до самых щиколоток, и даже широкий ворот халата обнажал мое декольте ничуть не больше, чем традиционный бронелифчик.

А нахальный дух продолжал издеваться:

— Что, красотка моя зеленокожая? К брачной ночи готовишься? Маникюр, педикюр, интимная стрижка?

— Не твое дело! — снова возмутилась я. Потом уставилась на мужчину подозрительно: — Ты что — подглядывал?!

— Больно надо… я твои воспоминания считываю. Кстати, очень любопытно, сохранила ли твоя предшественница невинность? Хочешь — проверим, а?

— Да ты! Ты!.. — я размахнулась и залепила гнусно усмехающемуся Духу пощечину.

Остро отточенные когти оставили на круглой румяной щеке четыре глубоких кровавых борозды.

— Дура безмозглая! — взвился Дух. — Когда ж ты научишься руки при себе держать?!

Он вскочил с кресла, и я почти успела обрадоваться, что мужчина оказался ростом мне до подбородка. Но дух стал стремительно расти, раздаваться ввысь и вширь, а его лапища вцепилась в мое горло. Огромное тело прижало меня к стене.

— Пусти… задушишь … — прохрипела я.

— И придушил бы! Но мне нужен этот гребаный осколок, и ты, ты, Барбра, принесешь его, если не хочешь, чтобы с твоим дорогим трибуном и друзьями-музыкантами случилось что-нибудь ужасное!

Пальцы духа разжались, открывая доступ воздуху, и я тут же закашлялась, медленно сползая по стеночке.

— Почему ты сам не заберешь осколок, если такой всемогущий?! — продолжая откашливаться, все же спросила я.

— Да потому что без этого артефакта я не могу проникнуть ни в один из миров, кроме своего родного! — прорычал разъяренный дух. — Мне все равно, выйдешь ты за своего трибуна, или нет, Барбра! Но о том, кто ты, и как попала в этот мир, даже заикаться не смей!

— Почему?

— Потому что твой магварр на пушечный выстрел не подпустит тебя к осколку, если будет знать, что это за вещь и для чего ты ее ищешь! А теперь пошла вон, пока не прибил окончательно!

Дух схватил меня за воротник роуба, толкнул в стену, я сжалась, ожидая удара и… провалилась в воронку тьмы.

Очнулась в крепости. В той самой комнате, на той самой широкой скамье для сна, где и ложилась отдыхать.

«Ненавижу!» — погрозила кулаком куда-то в небо.

Огляделась, обнаружила на столе графин с водой, дотянулась до него, не вставая с постели. Принялась пить прохладную чистую воду, чувствуя, как прокатываются глотки по саднящему горлу.

Гнев, который бурлил в крови после встречи с Духом, начал понемногу стихать. На смену ему пришли усталость и горечь: получается, мне придется молчать и дальше. Скрывать от мужа, кто я, откуда, и что мне на самом деле нужно.

А когда я отыщу осколок и верну его духу? Что будет тогда — со мной, с трибуном, со всем этим чудесным миром, в котором живет магия и необычайно дружелюбный и мудрый народ?!

Как ни странно, но сон сморил меня снова, как только голова коснулась валика, заменявшего оркам подушку. Проснулась я только утром, когда в мою комнату после короткого стука ввалилась все та же тетушка Хави в сопровождении двух орисс помоложе.

Они встали втроем у моей постели, двое по бокам, одна — в ногах, и завели песнь-речитатив:

Как солнце раннее встает,

Как розовеет небосвод,

Так ты, невестушка, вставай,

Скорее жениха встречай…

— Как — встречай?! — подскочила я. — Еще ж не полдень! И я… не одета!

— Так наряд-то готов! — тут же сообщила банщица. Протянула мне кувшинчик, который принесла с собой: — На вот, выпей, укрепи силы. Пищу принимать до полудня тебе не положено!

— А что тут? — я сунула нос в горлышко, принюхалась. Пахло приятно: ванилью и медом.

— Подогретая рецинта, сбитая с яйцами, медом и молоком ореха кос-кос, — откликнулась одна из молодых орисс.

Я немного успокоилась: рецинту уже пробовала, яйца и мед — продукты знакомые, ну а молоко ореха кос-кос тоже наверняка вещь вкусная и полезная.

В несколько глотков осушила кувшинчик, сразу почувствовала прилив бодрости. Даже настроение улучшилось, а по телу разлилось легкое приятное томление. Захотелось увидеть жениха-трибуна, приникнуть к нему всем телом, почувствовать его руки на своих… своей… в общем, на выдающихся частях своего женственного тела.

— Скидывай халат, Барбра. Мы принесли тебе новые наемничьи доспехи и свадебный полушубок.

— Так, может, я сама переоденусь?

— Сегодня — нельзя. Мы должны проследить, чтобы все было надето согласно традициям.

— Эх, ну ладно. — Больше спорить я не стала и покорно рассталась с уютным роубом.

Через несколько минут на мне красовался новый бронелифчик, укрепленный медными пластинами. С его нижнего края свисала, прикрывая голые живот и спину, тонкая, но явно прочная кольчужная сетка.

Свободная кожаная юбка почти до середины бедра — тоже вся в металлических накладках — весила, наверное, килограмма три. Впрочем, для мощного тела тренированной ориссы это был не вес. Так, мелочи.

На ноги мне предложили обуть что-то вроде сандалий с толстой подошвой из пробкового дерева и кожаными ремешками, которые завязывались выше щиколоток. Ботинки я, конечно, любила больше, но в них не было бы видно моих отполированных и покрытых серебром коготков. Педикюр со вчерашнего дня сохранился идеально!

На плечи я накинула легкий, но достаточно теплый полушубок из хвостов степного снумария. На голову мне водрузили что-то странное: шлемом назвать оригинальный головной убор язык не поворачивался. Скорее, это было похоже на круглую шапочку кардинала, но выкованную из железа и украшенную по кругу торчащими вверх и вбок то ли шипами, то ли рожками.

— Вот теперь наша невестушка готова предстать перед Духом Великой степи и испросить у него благословения на брак с трибуном! — объявила тетушка Хави.

Окружив с трех сторон, ориссы повели меня прочь из спальни. Мое благодушное настроение даже немного пошатнулось: было такое чувство, что ведут меня под конвоем, чтобы не сбежала. Зачем мне бежать? Куда?..

Тем временем, мы спустились со второго этажа на первый, потом и вовсе вышли во двор крепости.

За ночь в центре вчерашнего ристалища успели возвести что-то вроде гигантского шатра, пологом которого, судя по всему, служили выделанные шкуры б-раконов. Перламутрово-серый блеск их чешуек спутать с чем-то другим было сложно. Входов у шатра было два: один смотрел на север, другой — на юг.

Меня направили к южному.

В то же время я увидела своего жениха. Трибун Алаир Виатор тоже был одет по-орочьи празднично: в кожаный жилет, поверх которого крепилась кольчужная сетка. В юбку-килт длиной до колена и с такими же, как у меня, металлическими нашивками-пластинами. Лысый татуированный череп великого магварра тоже украшала металлическая кардинальская шапочка, только шипы-рожки на ней были подлиннее и не торчали в стороны, а загибались строго кверху.

Наверное, обычный мужчина в таком наряде смотрелся бы смешно. Но трибуну даже в этом «прикиде» удалось сохранить вид суровый и даже грозный. Трое воинов-орков подвели Алаира к северному входу в шатер и отступили. Сопровождавшие меня женщины тоже остались у порога.

Тетушка Хави шепнула напоследок:

— Входи, Барбра, и делай то, что подскажет шаман.

Прикусив от волнения губу, я ступила под полог шатра.

Внутри было сумрачно и почти пусто. Только по центру стояла огромная, как тазик для варенья, круглая каменная жаровня на невысокой подставке. Под подставкой обнаружились мелко порубленные деревянные чурбачки, ветки и щепки.

— Подойдите, Алаир и Барбра! — пригласил шаман меня и появившегося в дверях напротив трибуна. — Вы должны возжечь в этой чаше костер, воскурить благовония и окропить угли своей кровью. Тогда Отец-Ор даст знать, согласен ли он признать вас мужем и женой!

«А что — может еще и не признать?» — удивилась про себя я.

Судя по напряженному лицу жениха, вероятность такого исхода существовала.

Он решительно приблизился к жаровне и замер. Я поспешила сделать то же самое.

— Опуститесь на колени! — потребовал шаман.

Мы с трибуном послушались.

— Теперь наполняйте жаровню деревом и думайте друг о друге и о том, насколько искренне вы хотите стать супругами. Если ваше желание искренно — дерево вспыхнет и возгорится огонь!

Я прихватила несколько щепок, кинула их на дно каменной чаши. Алаир повторил мои действия.

Огонь не появился.

Сапфирово-синие глаза магварра начали темнеть. Губы сжались. Он потянулся за новой порцией дров. Кинул их в чашу первым. Я — следом. Теперь уже не с испугом, а с искренним желанием, чтобы огонь появился. Но… ни искры, ни дымка…

Мой жених нахмурился еще больше. Пронзил меня уже не синим — черным взглядом! Этот взгляд словно говорил: я сожгу к хунграм косматым не только эти дрова, но и весь шатер, а если придется, то и крепость, но свадебному обряду — быть!

— Давай же, Барбра! — он бросил в чашу третью пригоршню щепок.

Молча и не отрывая взгляда от напряженного лица трибуна, я протянула руку над жаровней и нечаянно прикоснулась к горячей руке мужчины.

Посыпались искры!

От них затеплились, загорелись щепки. Показались первые робкие язычки пламени. Они жадно набросились на подготовленное для них угощение, принялись облизывать ветки потолще…

— Свершилось! — объявил шаман и ударил в гонг, который я сразу не заметила.

Снаружи раздались приветственные крики: похоже, мои сородичи-орки искренне приветствовали проявление воли своего Отца-Ора.

Лицо Алаира Виатора немного смягчилось. Он даже задышал как-то свободнее.

Шаман подал мне и трибуну мешочки:

— А теперь — воскурите благовония! — приказал он.

Мы в четыре руки высыпали на весело пылающий в жаровне костер какие-то кристаллы, напоминающие то ли неотшлифованный янтарь, то ли канифоль, которой натирают свои смычки скрипачи.

Ароматный дым взметнулся над чашей, ровным столбом поднялся вверх. Я проследила за ним взглядом и обнаружила ровное круглое отверстие в крыше шатра. Дым вытягивался в это отверстие, так что в шатре можно было по-прежнему дышать, не опасаясь отравиться угаром.

Шаман снова ударил в гонг.

— А теперь окропите угли своей кровью! — в моей руке оказался уже знакомый серебряный клинок. Трибуну шаман вручил такой же.

Неожиданно Алаир протянул мне над чашей свою руку с открытой ладонью:

— Это должна сделать ты, Барбра!

…Порезать ладонь магварру?!

Я не смогу!

Это слишком жестокое испытание!

— Ну же, Барр-брр-ра! — в голосе мужчины послышалось рычание.

— Нет… я не могу!.. Ты же не хунгр…

— Барбра ор-Тунтури-Тьюндер-р-р! Режь! Представь, что от этого зависит, буду ли я жив!

Ничего себе заявочки! С чего бы магварру умирать?!

Чувствуя себя хирургом, который наносит раны, чтобы исцелить, я заставила себя провести лезвием по сильной мужской ладони. Наверное, поранить загрубевшую от упражнений с оружием кожу мне не удалось бы, но трибун сам сжал лезвие моего клинка, вдавливая его в свою плоть. А когда отпустил, я увидела, как из сжатого кулака тонкой струйкой сочится алая кровь.

Перекинула клинок в левую руку, а правую протянула трибуну раскрытой ладонью вверх.

— Прости, Барбра, что вынужден причинить тебе боль… — Алаир полоснул по моей коже коротким уверенным движением: я даже почувствовать ничего толком не успела!

Сжала раненую ладонь в кулак, дождалась, когда капли моей крови упадут в огонь вслед за кровью магварра.

Пламя в жаровне вспыхнуло с новой силой!

Дым окрасился розовым и улетел в отверстие на потолке.

Прозвучал третий удар гонга.

Снаружи снова донеслись приветственные выкрики.

Шаман полил мою рану и рану Алаира пахучей вязкой жидкостью. Кровь тут же остановилась, порез начал затягиваться.

Пока я с удивлением наблюдала за тем, как быстро заживают порезы у меня и у жениха, шаман выхватил откуда-то из темноты бубен и начал ходить вокруг нас и жаровни, что-то бормоча и выкрикивая. Так продолжалось, пока угли не прогорели и не перестали дымиться.

Тогда нам с трибуном было позволено встать с колен, взяться за руки и выйти из шатра через южный выход. С удивлением я обнаружила, что солнце стоит в зените, а значит — наступил полдень.

Под радостные поощрительные выкрики и пожелания нас повели к длинному пиршественному столу, который успели установить тут же, во дворе.

К счастью, целоваться на публику нас с трибуном никто не заставлял, и «горько» не кричал. Зато ели, пили и развлекались и орки, и друзья маг-арты от души. Столько баллад, частушек и диких плясок я в жизни не видела и не слышала!

Празднество продолжалось до тех пор, пока солнце не коснулось краем горизонта. Когда же это произошло, нас с трибуном подхватили под локотки и повели не в замок, а в отдельно стоящую башню-флигель.

— Эти покои ваши на три дня! — объявил Лэрг Ор-Тунтури. — Вы можете даже не выходить из них, если не пожелаете нарушать свое уединение. Еду и напитки вам будут доставлять к дверям трижды вдень.

— Благодарю, вождь! — поклонился трибун.

— Благодарю, отец, — поспешила повторить я слова трибуна.

Мы с Алаиром вошли во флигель. Дверь за нами закрылась с негромким стуком, и мы остались наедине…