Новый каменный век. Том II

Глава 6

Я сидел в полумраке шалаша, поднося к губам ребёнка костяную плашку. В ней плескался тёплый, наваристый костный бульон, и, самое главное, этот бульон не нёсся на всех парах наружу. Ребёнок ел не слишком аппетитно, маленькими глотками, но ел.

Большинство симптомов постепенно слабело, температуры почти не было. Потихоньку Змей-Пожиратель уходил из дитя. Но он всё ещё был слаб: глаза запавшие, хотя в них уже появился блеск. Мы смогли подавить обезвоживание, дать телу силы бороться с инфекцией, а главное — восполнить жизненно важные электролиты. А значит, самое трудное пройдено. Дальше главное — поддерживать его до выздоровления.

«Хорошо, что мы занялись этим вовремя, — думал я. — Это сильно снизит смертность от этой напасти. Но… они не исчезнут. Не всякий организм справится даже с поддержкой».

Меня должно было радовать то, что мы смогли помочь этому ребёнку. Но радоваться я не мог. Это просто увеличивало шансы победить Змея, но в этом мире было ещё много чёрных духов, подобных ему. И большинство из них неминуемо будут вести к Той стороне.

Сейчас была моя дневная смена. Уна, измученная до крайности, отдыхала. Даже учитывая наши договорённости, мне приходилось почти силой выпроваживать её. Она обладала невероятно редкой… эмпатией, но совершенно не знала меры. Она и так проводила с ребёнком каждую свободную минуту, а ведь на неё ещё сыпались просьбы от других членов общины: ушибы, порезы, женские недомогания.

Ита будто совсем опустила руки. По общине говорили, что она чуть ли не плюётся, когда её просят помочь. Такая вот форма протеста, которая приносит вред всему племени. По сути, сейчас Уна была единственной травницей, и это бремя давило на неё.

Ранд в соседнем шалаше тоже не проявлял признаков ухудшения состояния. Он, конечно, жаловался на зуд под повязкой, на боль и на то, что нога «немеет», но это были скорее хорошие признаки. Краснота потихоньку спадала, отёк уходил. Никаких полосок гноя, никакого неприятного запаха. Главное было пережить эти первые критические дни.

Был ещё один маленький, но важный успех. Мне удалось убедить Уну омывать руки — не в жилище перед уходом за ребёнком, а на улице перед входом, у всех на виду. И так же делать перед едой.

Мы организовали вчера вечером небольшой «умывальник» у входа в шалаш: мех с отваром, который регулярно обновлялся. Она уже была убеждена, что эта процедура «отталкивает проклятье Змея», и выполняла её с почти религиозным рвением. Постепенно они найдут связь с тем, что Уна не болеет, а дети выздоравливают. Особенно на контрасте с другими. Именно так, эмпирически, я планировал вложить в них эту привычку. Просто ткнуть, как котят, в умывальник вряд ли будет эффективным. Я буду действовать через пример, через веру и авторитет.

Но как бы ни складывались дела, внутри меня роилось беспокойство. Утром, после того как я покормил Ветра и отправился на ручей умыться, я видел охотников. В том числе и Ваку. Они отправлялись на охоту, взяв копья, дротики и несколько шкур для переноски. И хотя я не видел самого боласа, у Ваки в руках был небольшой, туго свёрнутый сверток из кожи. Там могло быть что угодно, но я рассчитывал, что там именно то, о чём я подумал.

«В такие моменты аж помолиться хочется, — подумал я. — Если приведёт не ту, что нужно, придётся как-то докидывать признаков и отличительных черт. Да и если будет коза с лактацией, она может быстро прекратиться. Нужно продвигать, что Белому Волку нужно больше даров…»

Я боялся вот так сразу навалить на охотников кучу требований к «дару». Лучше постепенно: пару дней волчонок ещё сможет посидеть на необычной диете.

Я аккуратно вытер губы ребёнку кусочком мягкой проваренной кожи и отложил плашку. Малыш уже засыпал, его дыхание стало ровным и глубоким. Я сидел в тишине, прислушиваясь к звукам стоянки снаружи, и ждал. Ждал возвращения охотников. Каждая минута тянулась невыносимо долго.

Но я всё же вынужден был сделать вывод, что такое ожидание — не самое полезное времяпрепровождение. Поэтому, когда ребёнок уснул покрепче, я уселся поудобнее на шкуры у входа, чтобы ловить дневной свет, и принялся за дело.

Материалы, добытые Белком, лежали передо мной, и я до сих пор удивлялся, как ему это удалось. Раздобыть всё нужное прямо перед переходом, когда каждая палка и каждый ремень на счету, вряд ли было просто. Особенно учитывая то, что я уже слышал о Даке и видел сам. Хотя Белк умел расположить к себе, этого не отнять. А может, и мои авантюры с пращей и боласом тоже возымели скрытый эффект — кто его знает. Главное, что у меня было всё необходимое.

«Да и вчера многие с интересом поглядывали на наши тренировки, — вспомнил я. — Тот же Дака не стесняясь поглядывал, как Канка метает камни с помощью пращи».

Канк, к моему удивлению, проявил изрядный интерес к праще и даже пришёл ко мне с утра, чтобы потренироваться. Белк, правда, всё ворчал, что с копьём у него получается куда лучше, и это «никак не связано» с тем, что он всё не мог управиться со злополучной пращей и набил ещё пару шишек. Да, конечно, никак не связано.

— Так… — прошептал я, — и что мне с этим делать?

Передо мной лежало то, что должно было стать основанием — толстое прямое древко из крепкой древесины, уже хорошо обработанное. Оно было обожжено, отшлифовано и пропитано жиром, отчего дерево приобрело тёмный насыщенный оттенок. Длиной оно было чуть больше моего предплечья.

В памяти всплывали изображения красивых атлатлей из музеев и книг: изогнутые, с резными рукоятями, костяными крюками. У меня не было ни умения, ни времени для подобных изысков. Да и прямой нужды я в них не видел. Функциональность превыше всего. Может, в будущем, когда будет покой и излишки, сделаю что-то приятное глазу. А пока, как говорится, и так сойдёт!

Рядом аккуратной кучкой лежали остальные компоненты: пучок жил, высушенных и скрученных в прочные нити; несколько острых кремнёвых отщепов; пара небольших, но крепких костяшек; кусок мягкой, но прочной кожи.

Я взял древко в руки, мысленно отмечая центр тяжести. Первым делом — упор. Это будет самая важная часть, та самая «точка опоры», которая преобразует силу короткого взмаха руки в мощный бросок дротика. Я выбрал более толстый конец древка. Костяная пластина подошла идеально. Я примерил её, решив расположить не на самом торце, а чуть сместив, под углом, чтобы создать карман для пятки дротика. Приложил, обвёл контур углём. Затем взял самый острый кремнёвый отщеп и начал выбирать древесину, аккуратно соскребая слой за слоем, чтобы кость легла впадиной, заподлицо с поверхностью.

Работа требовала терпения. Через полчаса углубление было готово. Я положил в него костяную пластину — она села плотно, почти без зазоров. Теперь её нужно было закрепить. Я проделал по два отверстия с каждой стороны углубления. Сначала проколол кожу шилом из острой кости, а затем, с большим трудом и сменой нескольких кремней, просверлил неглубокие дырочки в самой древесине.

Жилы, смоченные в воде для эластичности, послужили мне нитями. Продев жилу в костяную иглу (спасибо, Уна, за твой набор), я начал пришивать пластину к древку, делая стежки через отверстия и туго затягивая. Получилось грубовато, но намертво. Кость не должна была сдвинуться ни на миллиметр.

Теперь настала очередь планки-направляющей. Для неё я выбрал более тонкий и плоский кусок кости. Её задача — удерживать древко дротика в устойчивом положении вдоль моего атлатля, не давая ему вилять в полёте. Я приложил её к верхней части древка, ближе к концу, противоположному упору, и также наметил контур. Выборка древесины здесь была сложнее — пришлось создавать длинное и неглубокое корытце. Я работал, стиснув зубы, сбрасывая со лба пот. Ребёнок тихо посапывал в углу, а я погрузился в состояние почти медитативного сосредоточения, где существовали только руки, инструмент и растущая форма будущего оружия.

Когда костяная направляющая легла на место, я закрепил её тем же способом — жильными нитями, продетыми в просверленные отверстия. Получилось два параллельных «рельса», между которыми должно было лежать древко дротика.

«Наверное, стоило выпросить ещё и смолы… Да или, на край, самому сходить в бор. Но ладно уж. Как говорится, хорошая мысля приходит опосля», — подумал я.

Чтобы дротик не соскальзывал с планки назад при взмахе, нужен был небольшой выступ. Для этого идеально подошла костяная фаланга. Я привязал её сыромятным ремешком поперёк древка, прямо за планкой, создав крошечный, но цепкий «крючок», в который должна была упираться задняя часть дротика.

Затем взял кусок кожи и плотно, виток к витку, обмотал часть древка у планки, создавая удобную, не скользящую в ладони рукоять. Концы кожи крепко связал. Затем поднял готовый атлатль, взвесил его на ладони, сделал несколько пробных коротких взмахов. Чувствовался лёгкий дисбаланс — сторона с массивным упором перевешивала. Я взял один из кремнёвых отщепов и начал аккуратно стёсывать древесину с противоположного конца, снимая тонкую стружку, пока оружие не легло в руке идеально, как продолжение кости.

Я выдохнул и отложил готовый атлатль. Он выглядел примитивно и грубо — просто палка с привязанными костями и обмоткой. Но в его форме уже угадывался хитрый механизм, принцип рычага, который в тысячу раз старше меня.

«Завтра, если Белк всё же добудет дротики, мы опробуем его в деле», — подумал я. Было бы хорошо, если бы имелись дротики подходящего размера, но что-то мне подсказывало, что придётся делать свои.

Я и не заметил, как за работой пролетели часы. Солнце снаружи сместилось, и в жилище стало сумрачно. Проверив ребёнка, я отправился к Ветру: покормил, помог с туалетом, обновил тёплые камни и сразу вернулся. Ребёнок всё ещё спокойно спал. Настало время проведать Ранда.

Когда я вошёл, Ранд лежал на шкурах, уставившись в потолок. Услышав мои шаги, он повернул голову. В его взгляде уже не было того прежнего, кипящего отвращения. Лишь усталая настороженность. Видимо, начинает привыкать, да и настроение явно улучшается, когда с помощью наших с Уной усилий боль понемногу стихала.

— Как нога? — спросил я без предисловий, опускаясь на корточки рядом.

— Чешется, — буркнул он.

— Это хорошо. Значит, заживает.

Я осторожно начал проверять шину, пробуя натяжение ремней. Всё держалось крепко, без излишнего давления. Затем принялся снимать старую повязку. Отёк заметно спал, краснота стала не такой угрожающей, больше розоватой. Но я не ограничился взглядом. Я наклонился и понюхал рану. Неприятных запахов не было. Лишь лёгкий аромат мёда, ивы и влажного мха.

— Зачем нюхаешь? — спросил Ранд, наблюдая за мной с непонятным выражением.

— Ищу духов гнили, — ответил я просто, готовя свежий сфагнум, пропитанный отваром. — Их нет. Значит, всё в порядке.

— Хм, — он хмыкнул и замолчал, пока я накладывал новую повязку.

Работа была почти закончена, когда он заговорил снова:

— Ты понимаешь, что из-за тебя община умрёт?

Я посмотрел на него, опешив от такой наглости. Так и хотелось сказать: «Ну и говнюк ты».

— Ты пытался меня убить, — сказал я спокойно. — А теперь говоришь такое?

— Ты должен был умереть, — Ранд сказал это как констатацию факта, без злости. — Горм стареет. Становится мягче. Мягкому, слабому волку нельзя вести стаю.

— А стоит ли вести стаю тому, кто не держится своих слов? — спросил я. — Тому, кто не думает о том, что делает? Ты уже несколько раз подвергал людей племени опасности… Забыл? А я нет.

— Это неважно, — отрезал Ранд. — Если сил недостаточно, чтобы выжить, то ты всё равно умрёшь.

В его глазах горел холодный, почти фанатичный огонь. Я почувствовал, как внутри что-то сжимается.

— Руши тоже был слаб? — спросил я прямо.

Ранд не моргнул. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул.

— Да. Он был слаб.

— Значит, всё то, что ты говорил… о брате, о мести… было лишь для того, чтобы подставить ногу Горму?

— Община с каждым годом становится ленивее, — сказал Ранд, глядя куда-то поверх меня, в пространство своих мыслей. — Слабее. Старики, женщины… они ждут охотников. Ждут, когда им принесут пищу. Все эти… — он с презрением выплюнул слово, — … старейшины. Они говорят о Белом Волке. Говорят, что нужно терпеть, ждать, жить так, как завещали предки. Но куда это ведёт? К чему? Охотники умирают. В общине всё больше стариков, не способных держать копьё, и детей, что растут в пещере, слушают стариков, которые позабыли, как держать копьё. А дальше… дальше они умирают там, на Великой Охоте. Потому что недостаточно учились. Жались к сиське женщины. Объедались, не зная голода. Не зная, что еды в какой-то момент может просто не стать.

Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Горм был сильным охотником. Я был мал, а он тогда мог в одиночку убить великого оленя. И я видел, как он… как Вака… приносят всё меньше еды. Как они оба стареют и слабеют. Как притупляется их нюх. Как они становятся мягкими.

— Это неизбежно, — сказал я. — Таков устой природы. Сила уходит с годами.

— Когда Вака был полон сил, — проговорил Ранд, и в его голосе впервые прорвалась старая детская боль, — он избивал меня, если я не мог сказать по следу на земле, кому он принадлежит. Он оставлял меня без еды, если мой дротик убивал зверя не сразу. А Руши… его он не бил. Потому что тоже стал мягким. И слабым. Поэтому Руши и умер. Потому что его учил жить слабак. Трус. Совсем другой Вака. Не тот, что учил меня.

В моей голове, словно эхо из другого мира, прозвучала знакомая цитата: «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают лёгкие времена. Лёгкие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают тяжёлые времена».

Я смотрел на него и не знал, что чувствовать. Отвращение? Да. Ужас? Безусловно. Но где-то в глубине — понимание.

— Какие бы причины у тебя ни были, — сказал я тихо, но чётко, вставая, — я не собираюсь тебя прощать. И не собираюсь умирать. Я выживу. Во что бы то ни стало.

Ранд медленно кивнул. В его взгляде не было ни одобрения, ни вражды.

— Да. Теперь я вижу это. И вижу то, что если Горм будет вести стаю и дальше… то ей не жить.

Я замер. Я не ожидал, что его слова так во мне отзовутся. Не согласием, нет. Но тяжёлым, тревожным звоном правды в его болезненных, извращённых рассуждениях.

— Рана в порядке, — глухо сказал я, больше не глядя на него. — Следующую поменяет Уна.

Я вышел из шалаша. Свежий воздух ударил в лицо. А я всё думал. Раньше мне казалось, что месть лишь дополняла желание Ранда быть вождём. Но теперь я осознавал, что желания мстить не было. Что он не просто обиженный ребёнок. Не просто жадный до власти мужчина. Теперь я видел, что на самом деле руководствовало им. Это была настоящая идеология, насколько применимо это слово в этой эпохе. Жестокая, циничная, но выстраданная и логичная в своей чудовищности.

Я шёл по стоянке, не видя людей вокруг. В ушах звучали его слова: «Если Горм будет вести стаю и дальше… то ей не жить». И самое страшное было в том, что часть меня — та самая, что помнила историю тысячелетий, — не могла с этим не согласиться.

На улице меня встретила непривычная суета. По стоянке пробежал возбуждённый гул, люди стали выходить из шалашей, бросать работу. Охотники возвращались.

Я остановился, приглядываясь. Из-за деревьев появилась группа усталых мужчин, согнувшихся под тяжестью добычи. Несколько козлов, перекинутых через плечи, связки зайцев, болтающиеся у поясов птицы. Стандартная добыча. Но мой взгляд сразу выхватил Ваку. Он шёл впереди, и на его плечах, в отличие от других, лежала не мёртвая туша. Он нёс козу. Живую.

У неё были туго замотаны ноги, а морда судорожно дёргалась, издавая приглушённое хриплое блеяние.

— Получилось… Болас сработал! — обрадовался я.

Охотники остановились на центральной площадке, начали скидывать добычу. Но Вака не присоединился к ним. Он, не сбавляя шага, направился прямо ко мне. Краем глаза я увидел, как справа вышли Горм и Сови. Вождь шёл быстро, его лицо было напряжённым. Сови, опираясь на посох, двигался с мерной ритуальной медлительностью. Шаман обогнал Горма и вышел вперёд, подняв руку.

— Вака принёс дар Белому Волку! — прокричал Сови на всю стоянку, его скрипучий голос перекрыл общий гул. — Белая кровь, что взрастит дитя волка!

А я едва сдерживал улыбку. Теперь у Ветра будет молоко!

Но Вака даже не взглянул на шамана. Он остановился в шагах пяти от меня, не сводя с меня глаз. Одной рукой он крепко держал бьющуюся козу. Другой рукой, быстрым и резким движением, он выхватил из-за пояса обсидиановый нож.

Время будто замедлилось. Я видел, как его могучая рука взметнулась. Видел, как лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось в горло животному. Услышал жуткое, отчаянное блеяние, которое тут же захлебнулось хлюпающим, булькающим звуком.

Вака сбросил козу на землю, и та рухнула с глухим ударом. Алая кровь хлестнула из широкой раны на тёмную землю.

Я застыл, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. От этого нарочитого, жестокого, публичного действа. Не заколоть быстро и без мучений, а именно перерезать горло на виду у всех. На виду у меня.

Вака вытер лезвие ножа о свою шкуру, не спуская с меня глаз. Потом он поднял окровавленную руку, указывая на мёртвое животное, и его голос, низкий и рокочущий, разорвал тишину:

— Волку нужна лишь одна кровь! Волку не нужен человек! Волк растёт среди волков!

Затем он сделал шаг ко мне. Сзади я услышал быстрые шаги — Горм рванулся вперёд. Но Вака не стал приближаться дальше. Он остановился и, глядя поверх плеча Горма прямо на меня, произнёс слова, которые прозвучали как приговор, как клятва и как вызов одновременно:

— Сокол никогда не будет говорить волку, что ему делать.

Он повернулся, бросив последний взгляд на окровавленную тушу, на лицо Горма и на неподвижную фигуру Сови. Потом, не сказав больше ни слова, он направился к своему шалашу.

— Он всё понял… — прошептал я.