Новый каменный век. Том II

Глава 20 Интерлюдия. Уна и Ранд

Уна

Наблюдая за тем, как ловко Ив меняет повязку на ноге Ранда, Уна в который раз поймала себя на мысли, что этот юноша для нее — загадка. Казалось, еще мгновение — и она поймет, разгадает его, но он тут же ускользал, оставаясь непостижимым. Он был другим. Не таким, как все, кого она знала прежде.

Она вспомнила как говорила с тем, кто говорит с духами, от которого, казалось, никогда не ускользает даже короткий луч небесного костра, даже малейшее дуновение ветра и тихи шёпот духов. Но этот разговор, лишь прибавил вопросов, ответов на которых не было.

«Он точно не из Соколов. Они не такие. Я знал их, говорил и видел. А духи молчат, будто стараясь сохранить его секрет. Будь к нему близко, и ты многое узнаешь, Уна. Это то, что я вижу ясно. — слышала она слова Сови в голове, и размышляла сама: — По тому, как говорит, как себя держит… И он словно ничего не боится. Совсем ничего. Вака сильный, но Ив его не боится и не подчиняется. Ита хитрая, как лиса, а поймать Ива в силки не может. Даже Горм… если бы не Ив, ни за что бы не согласился на тот… косет… корсет».

Неужели он и правда может научить Шанд-Айя охотиться по-новому? Зачем он сказал такое Ваке? Почему молчит о том, что случилось с Итой? Откуда он знает так много? И почему… почему он так заботится о ней?

Вопросы роились в голове, точно потревоженные пчелы в старом дупле. А поверх этого, в груди, там, где живет дух, поселилась странная тяжесть. Она становилась все ощутимее с каждым днем. На болезнь не похоже — Ита о таком не рассказывала. Может, ей стоило спросить у самого Ива?

«Нет!» — мысль вспыхнула ярким пламенем и тут же погасла.

— Ну вот, воспаление совсем спало! — звонкий голос Ива, в котором уже угадывалась взрослая хрипотца, вырвал ее из раздумий. — Так ты по мне скучал?

— Не скучал! — прорычал Ранд.

— Да ладно тебе, признаться в этом не стыдно, — усмехнулся Ив.

И в этот миг тяжесть в груди Уны растаяла, уступив место разливающемуся теплу. Она и сама не заметила, как на лице появилась улыбка. Ив часто говорил слова, которых она не понимала. А он, казалось, даже не замечал этого.

Не замечал он и того, как быстро меняются люди вокруг. А она видела. Видела, как Белк все реже отводит взгляд, когда слышит замечание Ваки, словно неведомый дух вселил в него уверенность. Как Канк, раньше не проявлявший особого таланта в охоте и витавший мыслями в далеких горах, теперь горел алым пламенем вечернего костра, беря в руки пращу. Даже Ранд… он стал больше говорить, расспрашивал ее об охоте Ива еще тогда, до того как у костра все вкусили его дар. Ив — тот, кто ранил и дух, и тело Ранда — но менял и его. И Ранд этого сам не замечал.

— Я слышал, что случилось снаружи, — вдруг серьезно произнес Ранд. — Ты так спешишь на Ту Сторону, что решил перечить Ваке?

— Ох, так ты все же беспокоишься, — расслабленно улыбнулся Ив.

— Ив, это правда было опасно, — решилась вставить слово и Уна.

Она замечала: она тоже меняется рядом с ним.

— Так все же хорошо закончилось, — пожал он плечами. — А Горм и впрямь велел мне учить. Стае нужно больше клыков, когда старые тупятся. Может, новые пока слабы — но со временем окрепнут.

— Ага, только пока клыки слабы — их легко сломать, — хмуро заметил Ранд.

— Ну, остается надеяться, что духи будут благосклонны, — развел руками Ив.

Уну кольнуло. Его отношение к духам иногда раздражало. Он говорил о них как-то… неуважительно, словно о равных. Но при этом все в общине видели, что духи к нему добры. Иначе он бы не выжил там, на равнине, не вернулся бы из леса, не убил бы большерога.

«Ив слишком многого от них требует, — подумала она. — Любой другой был бы благодарен. А он словно требует снова и снова. Так нельзя!»

— Уна, — позвал Ив.

Она вздрогнула. Стоило ему произнести ее имя, и мысли разлетались, словно стая вспугнутых птиц.

— Да? Что?

— Думаю, можно скоро переходить к мази.

— Да, я приготовила.

— Я тут подумал… Можно попробовать кое-что новое, как думаешь?

— Эй-ей! Что ты там опять задумал⁈ Ты мне ногу и так пожарил, что теперь?

— Цыц! — бросил Ив странное слово. — Скоро в путь, а шкуру земли не сделать. Она точно не переживет подъема по склону. И если что, ты должен мне пятки целовать, молодой волк! Тебя-то я потащу!

— Что⁈ — у Ранда аж губы задрожали. — А я просил тебя⁈

— Пф… Если не я, то ты тут останешься. Или на руках пойдешь? Я буду не против, — отмахнулся Ив.

Это было до дрожи странно. Еще прошлой луной Уна не могла и представить, чтобы кто-то так говорил с Рандом. А теперь смотрела, как малый волчонок поучает большого волка. Но это только казалось. Потому что, глядя на Ива, она не видела волчонка. Сколько ни пыталась — каждое его слово было крепким, как слово Азы, Горма или Сови. И каждый, кто говорил с ним, начинал чувствовать ту глубину, что корнями уходит в землю, давая жизнь великому древу.

«Он младше меня на несколько зим, но почему его слова кажутся мудрее слов Горма?» — удивлялась она про себя.

— А почему мазь земли не подойдет?

Он научил ее задавать вопросы. Ита этого не терпела. Она всегда говорила: «Я делаю, как делали предки — ты делай, как делаю я». И Уна делала. Но всегда хотела понять, почему та трава лечит кашель, а другая выгоняет боль. И каждый раз Ита обрывала ее: «Не спрашивай, а делай! Что непонятно⁈ Слушай меня и молчи!» И Уна молчала. Но дух, ищущий ответы, снова и снова просыпался в ней.

А потом Ив, той ночью, когда она обрабатывала его рану, сказал то, что она не могла забыть: «Единственные глупые вопросы — это те, которые ты не задала». И теперь каждое прикосновение к знакомой траве рождало вопрос: «Почему?». Было страшно. И невероятно интересно.

— Мазь земли… она довольно жидкая, если подумать, — объяснял тем временем Ив. — Сильно растекается от жара тела, да и в пути всякое налипнет. А рана должна дышать, и при этом ее нужно спрятать от злых духов. Мазь земли будем использовать на стоянках, а для перехода — другую.

— А какую?

— Думаю… подойдет кровь сосны, плоть улья и костный дух. Может, трав добавим, но тут я полагаюсь на тебя. Если все сделаем правильно, даже тонкий слой будет плотным, как кожа, — он зажал пальцами кожу на кисти и чуть оттянул. — Но, если у тебя есть другие идеи, я буду рад их выслушать.

Вот оно. Вот поэтому. Поэтому она…

— Хорошо, я подумаю, — улыбнулась Уна.

Ранд

«Что со мной стало?» — этот вопрос жег его изнутри сильнее, чем жар раны и боль сломанной кости. Ранд сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. — «Почему я должен лежать здесь, как перебитый зверь, и смотреть, как эти двое смеются, тянут губы в улыбках⁈ Чем я это заслужил?»

Ему хотелось кричать. Разорвать глотку этому мальчишке, который посмел быть рядом с Уной. Но из глотки вырывалось только глухое, звериное рычание — беспомощное, а потому еще более унизительное. Он смотрел на свою ногу, облепленную деревом и мхом, пахнущую травой, и чувствовал, как сила утекает из него. И видел, как женщина, что была обещана ему — смотрит на другого. Не просто смотрит. Слушает. Ловит каждый взгляд. Каждый жест этого чужака!

— Эй! — рявкнул он, обрывая их тихий разговор. — Закончили с ногой? Тогда уходите. Я хочу спать.

Спать он не хотел. Он хотел, чтобы этот соколёнок убрался прочь. Каждое мгновение его присутствия выворачивало Ранда наизнанку. И хуже всего было то, что дело было даже не в Уне. Не в том, что Ив разбил ему ногу, разрушил его жизнь как охотника. И даже не в его высокомерной манере разговаривать — будто он, сам Белый Волк, а Ранд — всего лишь облезлый волк изгнанный стаей. Хуже было другое. Ив заставлял его сомневаться в том, в чем Ранд был уверен с тех пор, как научился ходить.

— Ладно-ладно, — этот насмешливый тон резанул его слух. — Пожалуй, тебе и впрямь стоит поспать. А то ты какой-то раздраженный.

— Гра-а! — рявкнул Ранд, вкладывая в звук всю ярость, как учил его Вака.

— Ухожу! — этот соколенок даже не вздрогнул. Ушел, бросив прощальный взгляд через плечо, словно Ранд был пустым местом.

«А почему он должен меня бояться?» — мысль пришла нежданно, холодная и липкая, как змея, заползшая под шкуру. — «Я теперь — тень того, кем был. Кусок мяса, привязанный к земле. Рычу, жру, сру… И даже с этим мне нужна помощь».

Он сглотнул. Ком в горле был огромным, как кусок мяса, который с голодухи запихиваешь в рот целиком и не можешь проглотить.

— Тогда встретимся позже, хорошо? — донеслось уже снаружи.

— Да, — ответила Уна. Ее голос был мягким, покладистым. Таким, каким должна была разговаривать с ним.

Шкура сдвинулась и снова повисла, заслоняя свет небесного костра. И только тогда Ранд выдохнул.

Когда Ив был рядом, Ранд испытывал странное чувство. Будто видишь вдалеке ночного охотника, затаившегося на дереве. Почти невидимого, но ты знаешь — он там. И он видит тебя. Но не боится. Потому что знает: ты его не настигнешь. Ив был таким же. Он знал, что Ранд, как бы ни пытался, не сможет до него дотянуться. Даже Ита… даже она не могла испугать этого юнца!

«Он не может быть человеком, как я. Он — какой-то другой… неправильный! — мысль мелькнула и погасла, но оставила искру, — Он обманывает меня, дурит мне голову. Ита права! — думал он, вцепившись в слова той, из чьего чрева он вышел на свет, как в спасительную ветку во время гнева духов ветра. — Она не ошибается! Не может ошибаться! — но он уже не верил ни её, ни самому себе, как бы ни пытался. — Нет! Только сила! Только она решает, кто ты — добыча или охотник! Слабые не нужны!»

Он повторял это, как заклинание, что Сови перед Великой охотой взывает к духам. Снова и снова. Но это слова Ваки, вбитые в голову с детства. И лежа здесь, день за днем, он слышал их иначе. Они рассыпались, как труха, как старое дерево, что потеряло силу. Он не мог понять: почему он — слабый, маленький, неумелый мальчишка, жив? Ходит, смеется… А он — здесь. Лежит, и ждёт, когда все поймут, что он им не нужен. Как он убил большерога? Как дотащил тушу до стоянки?

Как?

Как⁈

КАК⁈

«Может, Вака был не прав?» — мысль упала в душу, как искра в сухую траву.

Он смотрел на завес. На Уну, которая возилась с травами. Ту самую Уна, что никогда не смела ослушаться Иты, что молчала, когда Ита приказывала. А теперь? Где теперь Ита? Прячется. Боится. Не понимает, почему стая отворачивается от нее, почему все чаще идут за советом к Уне, а не к ней.

А Ранд понимал. Уна стала сильнее Иты. И дело было в нем. В Иве.

— Что? — прохрипел он, заметив ее взгляд.

Она редко задерживалась. Приходила, меняла повязку — и уходила. Спешила куда-то еще. Он видел, как ей неприятно касаться его.

— Ита приходила к тебе с травами, — вдруг сказала Уна. Голос ее был твердым, не просящим, а требующим. Раньше она так не говорила. — Что это за травы?

— Ха! Я похож на травницу⁈ — рявкнул он, пытаясь вернуть привычную грубость.

— Она велела мне не прикасаться к ним. Но не сказала, почему. Ты знаешь, что это? Скажи мне.

— Как ты смеешь так говорить со мной⁈ — заорал он. — С молодым волком! С лучшим охотником!

Он кричал, но внутри уже знал: какой он охотник? Даже Шанд-Ай, этот безрукий, теперь сильнее. Но он не мог ничего поделать. Только кричать. Может, если кричать достаточно громко, она снова будет его уважать?

— Что это были за травы, Ранд. Она не просто так приходила. Если с Ивом что-то случится…

— То что⁈ Стая умрет⁈ Духи прогневаются⁈ — голос его срывался на визг.

— Тише… тебя все слышат.

— Меня уже никто не слышит! — прорычал он тише, но от этого не легче. — Ты помнишь обещанное? Помнишь, кому ты принадлежишь?

— Я не принадлежу никому! — она сжала кулачки. Маленькие, но как крепко.

— Забыла, что Ита сделала для тебя? — прошипел он. — Она вытащила тебя с Той стороны. И чем ты ей ответила? Предала…

— Я никогда не забывала, что она сделала, — голос Уны дрогнул, но не сломался. — Но она делала это не для меня. Для себя. Из-за Горма. Из-за того, что я — его плоть. А теперь я лечу тебя. Того, кто от ее плоти.

— Ха… ха-ха! — смех у него вышел истеричным. — Ты бы сдохла в той пещере! А она взяла тебя, научила травам. Кому ты была бы нужна без этого? Что бы ты дала племени? Твое тело слабо! Ни один мужчина не хочет слабой женщины!

Уна молчала. Не огрызнулась, не заплакала. Молчала — и думала. Точь-в-точь как он. Как Ив.

— Горм пообещал меня не тебе, — сказала она наконец то, что резануло по живому. — А Руши. Потому что Вака всегда хотел знать только его, а не тебя. И сколько бы ты ни кричал, я бы не досталась тебе.

— Не говори этого… — его голос сел.

— Ты знаешь, что я был единственным, кто не воротил нос от той, кого коснулся черный дух. — Он сам не знал, зачем это говорит. — Руши тебя не хотел. Никто не хотел. Кроме меня…

— Ты хотел того, чего хотел Вака, — она покачала головой, и в глазах ее была не злость, а странная, пугающая жалость. — У тебя словно и не было своих желаний. И знаешь… почему Руши всегда сидел рядом с Вакой, а не ты? Почему я была обещана ему? Почему Вака толкал тебя против Горма?

Каждый вопрос падал в него, как камень в воду. Круги расходились, и от этого кружилась голова. Он не хотел знать ответы. Не хотел их слышать. Хотя сам спрашивал себя об этом тысячи раз, лежа в темноте. Но спросить вслух — у Иты, у Ваки — никогда не смел.

Но сейчас, сам не зная почему, он спросил:

— Почему?

Уна подошла ближе. И он увидел. Ту самую жалость. Взгляд, который ненавидел больше всего на свете.

— Потому что ты не от плоти Ваки, Ранд, — сказала она тихо. — Это все знают. И все молчат. Он никогда не видел в тебе того, кто поведет стаю. Единственный, кого он мог принять — носил имя, данное им — Руши. Тот, кто родился при свете. Ты был лишь тем, кто может ранить Горма. Даже убить. Но следом Вака убил бы тебя.

— Нет… — прошептал он. — Ты лжешь… Ты делаешь как он! Говоришь словами, полными яда!

— Я единственная, кто говорит тебе правду. — Она не отступила. — Спроси Иту, когда она придет. Спроси, кто коснулся ее нутра. И она не назовет Ваку.

Она развернулась и вышла, не оборачиваясь.

Ранд вдавил пальцы в шкуру, на которой лежал, до хруста. Нет. Это неправда. Вака сам говорил, что он будет Гормом. Что он — избранник Белого Волка. Он…

Почему он ни разу не пришел?

Вака не приходил. Ни разу.

С тех пор, как его принесли на эту шкуру, привязанного к дереву, словно пойманного детеныша вепря, Вака не заглядывал под полог. Не спрашивал о ране. Не бросал даже взгляда.

Сейчас, глядя на колыхание шкуры, за которой скрылась Уна, Ранд впервые увидел те взгляды иначе. Вака смотрел на него так, как смотрят на заостренную палку, воткнутую в землю у тропы. Полезная вещь. На нее можно опереться. Ее можно взять в руку и ткнуть в зверя. А когда она сломается — бросить.

Он зарычал. Но звук, вырвавшийся из горла, был не рыком молодого волка. Это был сдавленный, хриплый скулеж раненого зверя, забившегося в нору умирать.

Ранд зажал рот ладонью, вдавливая пальцы в губы так сильно, что почувствовал вкус крови. Чтобы никто не услышал этого позора.