Новый каменный век. Том II

Глава 4

Следующее утро выдалось холодным, с пронизывающим ветром, гнавшим по небу рваные облака. Стоянка уже жила в новом ритме — предпереходной суетой с перерывами на тихие обсуждения произошедшего. Похоже, этот скандал они будут смаковать ещё долго.

Я же направлялся к шалашу, где лежал Ранд, предварительно покормив себя и попутно Ветра. Уна уже была там. Раньше она приходила ко мне, обрабатывала рану, но теперь ей хотя бы не нужно было скрываться по ночам. Да и сил у неё на это особо не было, судя по всему. Мне удалось договориться, что дежурить мы сможем посменно.

К общим работам, к моему удовольствию, меня всё ещё не привлекали — от греха подальше. А вот у Уны имелись обязанности, и круги под красными глазами этим делам не способствовали.

Воздух внутри пах травами и корой, мёдом и естественными запахами жилища из шкур, где всё свободное время проводил буйный охотник. Я опустился на корточки рядом с лежанкой.

— Дай посмотреть, — сказал я, и Уна осторожно подвинулась.

Ожог выглядел… не ужасно. Воспаление, судя по цвету и отёку, было, но не катастрофическое. Главное — отсутствовали явные признаки гниения. Хорошо, что медицинские умения Иты не успели нанести серьёзного урона.

Я взял приготовленную деревянную чашу с тёплым отваром ивовой коры и мягкую тряпицу из вымоченного лыка.

— Сейчас будет жечь, — предупредил я, но Ранд лишь стиснул зубы.

Естественно, в этот классический местный отвар теперь входила зола галофитов. Я хотел минимизировать риск, а лучше соли ничего нет. Я начал осторожно промывать рану, смывая остатки мха и желтоватый экссудат. Ранд вздрогнул, но не застонал.

Затем я взял маленькую костяную плашку с густым, тёмным, пахнущим лесом мёдом.

— Зачем мёд? — тихо спросила Уна, наблюдая, как я тонким слоем наношу его на очищенную кожу.

В прошлый раз она сдержалась, но теперь желала знать причины.

— Он будет тянуть «злую воду» из тела, — ответил я, подбирая простые слова.

А сам думал: «Гигроскопический эффект плюс антибактериальные, пребиотические свойства. И тут же противовоспалительное и ранозаживляющее. И это ещё не всё… Да и вообще, мёд — всему голова. Ну, пока ещё хлеба нет».

Уна кивнула, приняв объяснение. А я сделал пометку в голове, что постепенно надо рассказать и о прочих эффектах. Хотя его и так уже активно использовали. Эмпирический опыт — дело такое.

Затем я взял заранее отложенный сфагнум. Лёгкий волокнистый мох был идеальной прокладкой в данном случае. Он великолепно впитывает влагу и отвратительно непитателен, что не нравится бактериям, но нравится мне. Я пропитал его тем же отваром, слегка отжал и наложил поверх мёда, создавая абсорбирующую прослойку. Поверх всего этого — кусок тонкой бересты из запасов Уны.

«Эх, а я так обрадовался, когда узнал, что у Уны достаточно бересты. И тут же облом…» — думал я.

Оказывается, её сбором всегда занималась Ита, отчего Уна не знала, где находятся берёзы.

«А мне нужно много берёз. Даже если скоро уходить, нужно уже делать запас, если я хочу гнать дёготь».

— Так, рана должна дышать, — объяснил я. — А эту повязку нужно будет менять несколько раз в день, всегда промывая отваром. Когда «злая вода» уйдёт и пойдёт «земля»… то есть когда нарастёт новая, тёмная кожа, можно будет снова использовать мазь.

Пока я говорил, мысли возвращались к вчерашнему дню в пещере. К лицу Горма в свете жировых ламп, к его руке, сжимающей горло Иты. Это было жестоко с колокольни цивилизованного взгляда. Но, прокручивая всё в голове, я не мог не согласиться: Ита слишком зарвалась. Она бросила вызов самому принципу единства, на котором держится любая община. И Горм показал всем, что не стоит так себя вести. Думаю, он даже не Иту наказывал, а лишь показывал пример.

А если смотреть в общем, то у Горма сейчас всё куда лучше, чем неделю назад. Ранд без ноги, Ита публично унижена и, по сути, поставлена на место, Вака не выступил против него. После той сцены собрание быстро закончилось — остались лишь старейшины, шаман и ключевые охотники. Мне же так и не удалось выкроить момент, чтобы поговорить с Азой о боласе.

— Долго ещё? — хрипло спросил Ранд, прерывая мои размышления. Пот стекал с его висков.

— О, — я слабо улыбнулся. — Сейчас начнётся самое интересное.

Я протянул ему свёрток из плотной кожи. Ранд взглянул, и его лицо стало ещё бледнее.

— Опять⁈ — в его голосе прозвучала горечь и отчаяние.

— В этот раз будет полегче, — постарался я звучать убедительно. — Но дерево должно крепко держать ногу. Крепче, чем в прошлый раз.

Ранд молча взял свёрток, зажал его в зубах и откинул голову на шкуру. Его руки вцепились в края лежанки, кожа на суставах натянулась добела.

Шины мы готовили вчера вечером и заканчивали ранним утром с Белком и Зифом. Неандерталец, к моему удивлению, оказался не только спецом по камню — он помог подобрать и обтесать три относительно ровные, крепкие планки из сосны. Белк нарезал длинные, прочные ремни из хорошей кожи. А я выскоблил в планках пазы, чтобы они плотнее облегали ногу и не давили на кость. На это пришлось убить не один час… Но, естественно, получилось куда лучше прежних палок и лоскутов.

— Уна, держи его здесь, выше колена, — попросил я. — А то может дёрнуться.

Она без слов положила ладони на его бедро, прижимая его к лежанке. Ранд зажмурился.

Я начал установку. Аккуратно приложил планки по бокам и снизу ноги, стараясь точно совместить их с линией перелома. Ранд вздрогнул, когда я слегка надавил, проверяя положение. Затем принялся обматывать ремнями — плотно, но не пережимая, продумывая каждый виток, чтобы избежать пролежней и нарушения кровотока. Дышал он тяжело, прерывисто, но лежал почти неподвижно — терпел как хороший мальчик. И в этом виднелась та физическая стойкость, что присуща людям этой эпохи.

«Если бы обстоятельства сложились иначе, — подумал я, — он мог бы стать союзником. Сильным союзником. Но всё так, как есть».

Закончив, я отступил, вытирая пот со лба.

— Готово. Как только ожог заживёт, сделаем тебе новую «шкуру». Земляную. Будет попроще. А пока ногой не шевелить. Совсем.

Ранд выплюнул свёрток и кивнул, не открывая глаз.

— Он снова сможет ходить, — сказала Уна, больше для себя, чем для него или для меня. Словно ей требовалось убедить себя в том, что всё это не какой-то бред.

Я сразу вышел из шалаша. Из-за шкуры донёсся приглушённый голос Ранда:

— Уна… что случилось вчера в пещере? Люди говорят… тихо говорят. Что-то с Итой?

Она ответила честно, без прикрас:

— Ита выступила против Горма. Он её остановил.

Последовала пауза. Потом я услышал хриплый, надломленный шёпот Ранда:

— Дура…

В этом слове была не только досада, но и глубоко запрятанная боль. И совсем не физического характера.

У меня же других дел было по горло. Я подошёл к своей нише, взял небольшой свёрток из кожи, который приготовил с вечера попутно с шиной. В нём лежало то, что могло стать ключом к одной из проблем.

— Уна, — сказал я, вернувшись к входу в шалаш. — Я пройдусь. Ты присматривай за ними.

Она выглянула, её лицо было серьёзным.

— Хорошо, поняла.

А мне нужно было найти Азу. И пока я искал старейшину, меня преследовали мысли о смолокурне. Чем больше я ходил меж жилищ, высматривая старика, тем больше прорабатывал план.

Самый простой способ заключался в двух камерах-ямах на склоне, соединённых каналом. Верхняя — для сырья, нижняя — для сбора смолы. Примитивно, но оттого не менее работоспособно. Да и вообще, где я нахожусь, чтобы говорить о примитивности?

Однако мой мозг, избалованный теоретическими знаниями, тут же начал генерировать альтернативы. Что если сделать прямую яму? Устелить её шкурами и загерметизировать с помощью глины? Сверху установить воронкообразный камень с отверстием — что-то вроде примитивного ретортного купола. На него — слой бересты или капа, прикрыть другим плоским камнем, а сверху для герметичности и поддержания тления — слой угля и земли. Пиролиз будет идти под таким «колпаком», дёготь и древесный уксус будут стекать по воронке в нижнюю камеру, а в верхней останется побочный продукт…

Уголь. Капа.

— Точно… — прошептал я, остановившись. — Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.

Её не обязательно было рубить. Эти причудливые болезненные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Он будет гореть жарче и, что важнее, дольше обычного угля. А его же можно использовать…

Я замер, глядя на свои ладони, будто видя в них уже не просто руки, а инструмент.

— … Ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, — тихо сказал я сам себе. — Было бы глупо не попробовать.

Керамика. Эта мысль была очевидна с того момента, как я задумался о перегонке бересты. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Но ведь основные принципы известны: пластичная глина, формовка, сушка, обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове — пусть и обрывочные — знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Это были планы на будущее, фантазии. Но иметь огнеупорные, герметичные сосуды… это переворачивало всё. Хранение, приготовление, химические процессы. Это был не просто удобный предмет. Это был товар. Ценность. А значит — и сила.

На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Они накатывали волнами, одна цеплялась за другую, рождая третью. Я находился в той точке, когда семена тысяч открытий уже были посеяны в почву сознания, и теперь они прорастали буйным, почти хаотичным лесом. Нужно было срочно расчищать просеки, определять приоритеты. Но как, когда каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!»

Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.

«Сначала — Аза. Потом — коза. Потом — смолокурня. Потом… потом видно будет», — использовал я древнейшую технику «посмотрим».

Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней — болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был сработать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.

И нашёл я Азу не в пещере, а в тени широкого навеса правее за выступом — он будто прятался от всех. Сидел на низком камне, сгорбившись над куском дерева. В его руках, тонких и костлявых, но удивительно твёрдых, блестел обсидиановый резец. Он медленно, с почти хирургической точностью снимал стружку, и из-под его пальцев уже проступали очертания зверя: изогнутая шея, припавшая голова, настороженные уши.

Я приблизился, стараясь не шуметь.

— Красиво, — сказал я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.

Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка — не то веселья, не то иронии.

— Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, — проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. — С копьём управлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.

Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.

— Тебе что-то нужно, волчонок, — констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.

Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.

— Нет, не мне. Волчонку, — покачал я головой. — А это… Это копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.

Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её спину.

— Как назвал волка?

— Ветер.

— Ветер… — старик произнёс слово, пробуя его на вкус. — Что это значит?

— Дух, что не виден, но движет листву и несёт запахи.

Аза задумчиво смотрел куда-то в пространство.

— Соколы придумали так много новых, странных слов… с тех времён, когда Волки знали их, — произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Потом его взгляд снова стал острым. — Так что там? Покажи.

Я развернул свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в единую систему с центральным узлом-петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Работает — и ладно.

Аза протянул руку, не спеша взял конструкцию, взвесил на ладони. Его пальцы, несмотря на тремор, уверенно обследовали узлы и натяжение ремней.

— Интересно… — прошептал он. — Что же это?

— Оружие, что не убивает, а останавливает, — объяснил я. — Кидаешь так, чтобы камни обвили ноги зверя. Ремни спутывают, зверь падает — жив, но не может бежать.

Аза поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Был холодный аналитический интерес.

— И хочешь сказать, что такие используют Соколы?

Я глубоко вдохнул.

— Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, — медленно проговорил он, — и выдал это за их забытый дар?

«Вот лис! Сови всё разболтал уже! — распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. — И зачем меня отсылать было⁈»

Я не стал отнекиваться.

— Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.

— Дар, да, — кивнул Аза, снова глядя на болас. — Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?

— Я хочу помочь племени. И… жить тоже.

— Это правильно, — неожиданно согласился Аза. — Желание жить — главная цель предков и нас, то, что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь.

Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору.

— Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…

«Это… весьма откровенно», — удивился я. Нет, какой там. Совсем не присуще мне — я охренел!

— Иногда я думаю, что совершил ошибку, — вдруг сказал он так тихо, что я наклонился ближе. — Когда свёл в одной стае двух молодых волков… равных по силе. Ваку и Горма. Может, именно поэтому сейчас община на грани.

Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Почему не сказал, как правильно? Не указал на ошибки?»

Но Аза, будто угадав мысль, сам ответил:

— А кто я, чтобы говорить молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Разве они способны считать, что могут ошибаться?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел горькое, выстраданное понимание.

— Когда-нибудь они поймут, — сказал я, не зная, как утешить.

— Поймут, — согласился Аза, и в его словах не было надежды. — Но лишь тогда, когда станет поздно. И ни днём раньше.

— Да, — тихо согласился я.

— Рогатая будет, — заключил он просто.

— Эту помощь я не забуду, — сказал я искренне.

Аза кивнул, откладывая болас обратно на шкуру. Потом его взгляд снова упал на меня.

— Ты чем-то похож на него, — произнёс он вдруг.

— На кого?

— На Белого Волка.

Меня будто обдали ледяной водой. Сердце ёкнуло.

— Что… что это значит?

Но Аза уже вставал, опираясь на посох, который лежал рядом. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Что-то да значит, — только и сказал он. — А теперь мне пора поговорить с Вакой. Волчонок же не будет ждать долго.

Он взял болас, свою деревянную фигурку и, не оборачиваясь, медленно заковылял в сторону стоянки.

Я остался сидеть на корточках в тени навеса в полном смятении. «Похож на Белого Волка». Что он имел в виду? Внешне? Характером? Или… той самой странной двойственностью, что жила во мне? Или это была просто метафора, стариковская причуда?

Но почему-то, слова Азы засели глубоко, как заноза. Они означали что-то важное. Что-то, что выходило за рамки моего понимания. И мне не нравилось, когда я чего-то не понимал.

— Да что это значит…?