Новый каменный век. Том II

Глава 17

— Что ты тут делаешь⁈ — голос Иты был резким, но в нём проскользнула нотка, которой я раньше не слышал.

Это страх?

А моя грудь, тем временем, ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал до жуткого ровно. Слишком ровно. Будто совсем чужой.

— Я пришёл поговорить, Ита, — сказал я, медленно обводя взглядом её жилище. Травы, коренья, пучки сухих стеблей, подобие ступы в углу. И корзина. Та самая корзина с аконитом. — Об этой траве, что ты так хотела мне показать.

Она дёрнулась, но взяла себя в руки. Выпрямилась, вскинула подбородок.

— Не твоего ума дело, что я собираю.

— Ошибаешься, — я шагнул ближе. — Это моё дело. Потому что эта трава — смерть. И ты носила её по стоянке. Показывала мне. Ты знаешь, что она делает.

Она усмехнулась — криво, злобно.

— Даже если ты понял, что ты сделаешь? Кто тебе поверит? Чужаку?

— Горм и Сови уже знают, что это за растение, — соврал я, глядя ей прямо в глаза. — И знают, кто будет виновен, если с даром Белого Волка что-то случится.

Она побледнела. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Никто не знает, на что способна эта трава, — прошипела она. — Никто, кроме меня.

— О, — я позволил себе холодную улыбку, — в этом ты уже ошиблась.

Она отступила на шаг. Рука её метнулась к корзине, но она сдержалась, не взяла.

— Ты всё равно чужак, — выплюнула она. — Кто бы что ни говорил, ты чужой. И когда Вака станет Гормом, никто не вспомнит твоих слов. Никто не посмеет причинить мне вред. Я берегла их много зим! А ты никто!

— Но сейчас Вака не Горм, — отрезал я. — И никогда им не станет, пока Горм жив.

— А долго ли он проживёт? — она прищурилась, и в её глазах мелькнуло торжество. — Я вижу, соколёнок. Я всё вижу. Я боролась с проклятьями задолго до того, как ты увидел свет. Я знаю, что с Гормом. И знаю, что скоро он уйдёт на Ту сторону. И Вака тоже знает.

Я молчал. Она попала в точку. Но я не дал даже мускулу дрогнуть на лице, чтобы она утвердилась в своём знании.

— И что ты планировала? — спросил я тихо. — Отравить меня? Ветра? Моих большерогов?

Она засмеялась. Истерично. Неприятно.

— Я не собираюсь отвечать чёрному духу, что обманул мою плоть. Что обманул всех, — шипела она. — Только я вижу правду! Только я!

— Значит, эта трава, — я кивнул на корзину, — способна убить даже чёрного духа?

Она оскалилась.

— Она убьёт самого Белого Волка, если тот её поест.

И тут я ухмыльнулся, хотя внутри всё стянуло спазмом страха.

Я шагнул к корзине.

Она не успела ничего сделать. Моя рука уже сжимала стебель — тонкий, сочный, с крупными листьями, пахнущий хреном и сельдереем. Сжимала один из страшнейших ядов, существующих в природе.

«Что ты творишь! — закричало всё внутри меня. — Это смертельный яд! Нужно было всё продумать! Так нельзя!»

Но рука уже оторвала лист. Поднесла к подбородку.

— Кто же тогда я, — спросил я голосом, в котором не было ни единой дрожи, — если эта трава меня не убьёт?

Глаза Иты расширились. Лицо её побледнело. Она не верила, не понимала того, что происходило перед ней. И боялась, что я это сделаю. И умру здесь, в её жилище.

— Ты… — прошептала она. — Ты умрёшь… Никто… никто не может выжить! Я видела! Я знаю!

Я медленно, глядя ей прямо в глаза, поднёс лист ко рту.

«Так… всё или ничего. После этого придётся действовать так быстро, как только можно, — прокручивал я в голове. — Любое промедление — и я умру. Идиот! Это безумие какое-то!»

И я сам не заметил, как лист оказался во рту. И я тут же его проглотил. Жевать было нельзя ни в коем случае. И тут же начался отсчёт до того, как я окажусь перед гранью. Этой и Той стороны.

— Запомни этот момент, Ита, — сказал я, чувствуя, как внутри бушует страх, животный ужас от осознанного и бесконечно неестественного решения. — Нет яда, что может убить меня.

Она отшатнулась, вжавшись спиной в стену жилища.

— Но есть огромное множество тех, что убьют тебя, — продолжал я, делая шаг к ней. — И никто, никогда не узнает, почему ты умерла.

А затем я развернулся и вышел.

И в тот же миг схватил мех и бросился к ручью.

«Бежать! К ручью! Срочно!» — кричал я про себя.

Первые пять минут самые важные! Это те главные мгновения, когда алкалоиды начинают всасываться. И делают они это с безумной скоростью. Слюна и ферменты начинают растворять клетки растения. Аконитин начинает всасываться уже через слизистую оболочку рта и пищевода, минуя желудок.

Я рванул через стоянку, не разбирая дороги. Ноги несли сами, тело работало на автомате, а в голове билась одна мысль:

«Скоро аконитин начнёт блокировать натриевые каналы, а дальше паралич дыхания, остановка сердца, — вопили мысли. — Даже кусочка этого листа было достаточно! Это уже смертельная доза! А я проглотил лист, целый лист!»

Я полетел вниз, дальше основного места, где пользуются ручьём. Это было очень важно. Ите нельзя знать, что происходило дальше. Даже если я теряю мгновения, что могут стоить жизни.

И я начал ощущать сильное жжение и покалывание во рту. Язык начинал онемевать, словно после действия лидокаина.

— Давай! — крикнул я сам себе.

И влетел в ручей. Рухнул в ледяную воду, зачерпнул пригоршню, сунул пальцы в рот, уже полный слюны, — ещё один симптом. И тут же надавил на корень языка. Рвотный рефлекс сработал почти сразу, подталкиваемый естественной реакцией организма на токсин. Желудок выворачивало наизнанку, вода смешивалась с желчью, с горечью аконита. Я блевал снова и снова, пока не начало казаться, что внутренности выходят наружу. Я уложился в минуты две. Самые важные две минуты за две жизни.

— Ещё не всё… — прохрипел я и начал заливать в себя отвар ивы.

Отвар должен был дополнительно промыть пищевод и желудок от яда. Но главное — танины из ивы свяжут те микродозы яда, которые могли остаться на стенках желудка или в складках слизистой.

И следом новые рвотные позывы. И после всего я просто сидел в ручье, по пояс в ледяной воде, и смотрел на своё отражение. Бледное, мокрое, с безумными глазами и перевозбуждённым лицом.

«Ты идиот, а не профессор… — сказал я себе. — Полный, законченный идиот. Ты мог умереть. Ты до сих пор можешь умереть, если часть алкалоидов уже всосалась».

Я снова зачерпнул воду, прополоскал рот. Выплюнул. Ещё раз. Затем закрыл глаза. Ледяная вода обжигала кожу, но внутри было горячо. Живот сводило судорогой, но сердце билось ровно.

Я всё ещё жив.

— Дурак, — прошептал я одними губами, открыв глаза. — Старый дурак.

Из-за поворота тропы показалась Ака. Она бежала, запыхавшаяся, с подолом, полным тимьяна.

— Ив! Ты чего в воде⁈ — закричала она, подбегая. — Ты мясо решил мыть? А где мясо? А почему ты сидишь? Холодно же!

Я посмотрел на неё и вдруг рассмеялся. Громко, истерично, не в силах остановиться.

— Ив? — Ака испуганно замерла. — Ты чего?

— Ничего, — выдохнул я, вылезая из воды. Зубы выбивали дробь. — Просто… понял одну важную вещь.

— Какую?

— Что жить иногда полезно, — сказал я и, обняв её за плечи одной рукой, опираясь, повёл обратно к стоянке.

— Ты странный, — констатировала Ака. — Но мясо у тебя вкусное. Так что, наверное, духи любят странных.

— Наверное, — согласился я.

В ближайший час остатки аконитина будут разноситься по телу с кровью. И мне нужно быть в нише. Начнёт нарастать слабость. Затем печень начнёт атаковать алкалоиды. И ей придётся работать на пределе, чтобы расщепить аконитин на более безопасные метаболиты. И мне станет ещё хуже. А затем несколько суток придётся почкам выводить эту дрянь из меня.

Но я это сделал. Я показал этой сте… женщине, что не собираюсь подчиняться. И что я не боюсь. Лучшая защита, как говорится, это нападение. И готов поспорить, что ей сейчас очень страшно. Если я умру, то все видели, что я был у неё в жилище. А если выживу… А я выживу! — то она будет знать, что даже такой яд не способен меня убить. Думаю, что даже её дурная голова должна понять: наверное, с этим странным юнцом не стоит связываться. И очень хотелось, чтобы она передала это и Ваке.

«Ничего! Мы ещё побарахтаемся!» — думал я про себя. Унывать — это не про меня. Только вперёд, только победа!

— Ив! Что случилось? — услышал я голос Уны, поднял голову и увидел её.

Она быстро шла к нам. Глаза красные, заплаканные.

— Да я вот решил искупаться, — улыбнулся я.

А она молча закинула мою руку на свою тонкую шею. И вот так вот вышло, что две девушки тащили меня на себе. Как-то не очень мужественно. Ну и ладно. Я же не терминатор.

— Слушай, — шепнул я на ухо Уне, — у меня есть идея, чтобы помочь Горму немного.

— Да? Что? — тут же обрадовалась она, во взгляд вернулась жизнь.

— А? О чём вы там говорите? — тут же отреагировала Ака. — Говорите-говорите! И без меня!

— Потом расскажу, — сказал я Уне.

— Хорошо, — согласилась она.

— Почему пото-ом? Ив! Расскажи!

И я понял, что не стоит при Аке говорить хоть что-то, что способно её заинтересовать. И тут же понял, что заинтересовать её способно всё что угодно.

— Всё, отпускайте, — сказал я перед поворотом на стоянку.

— Но ты же еле идёшь, — сказала Уна.

— Да! Совсем слабый! — вторила ей Ака.

— Мне надо самому. Думаю, следующие два дня я побуду у себя. Уна, сможем поговорить вечером, — сказал я и явно мыслил излишне позитивно.

— А я когда⁈ — влезла Ака.

— Как рак на горе свистнет, — ответил я и заковылял через стоянку.

— Что? Рак? Свистнет? Это как? — слышалось за спиной.

— Я не знаю, — ответила ей Уна.

— Ты знаешь! Вы постоянно говорите! Расскажи! — завелась Ака.

Прости, Уна. Но пока она на тебе. А мне нужно отдохнуть.

Вы невероятны! Почти 250 комментариев за один день. Просто невероятно. Очень интересно читать ваши комментарии и предположения. Они позволяют мне взглянуть на историю под новым ракурсом, и не скрою — дают действительно интересные идеи.

И раз уже всё известно, то можно сказать, что если бы Ита использовала вёх — Ив не смог пережить этого, и сюжет точно развивался бы иначе. Но вёх куда менее распространён в Альпах (но встречается), его среда обитания — равнины, холмистые влажные места. Но высоту он не любит. А вот аконит растет практически повсеместно в горах на средних и высоких высотах. И он очень любит высокотравные альпийские луга, опушки хвойных лесов, тенистые ущелья и берега ручьёв, кустарниковые заросли выше границы леса. Именно поэтому он оказался у Иты, а не вёх.