Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Темница

Сижу за решёткой в темнице сырой.

Пушкин бы, наверное, оценил моё пение. Особенно если бы услышал его из-под земли, сквозь вонь ржавчины, плесени и отчаяния. Возможно, даже прослезился бы и добавил пару гениальных строк про свободу и узников совести. Но я не Пушкин. И вдохновения от темниц не ловлю. Вообще. Ни капли. Сижу в тюремной камере. Не в той красивой, кинематографичной, где соломка аккуратно постелена, а луч света пробивается через узкое окошко, символизируя надежду и внутренний рост героя. Нет. Здесь никакого символизма. Здесь мокро. Сыро. По каменным стенам медленно, с издевательской неторопливостью, течёт влага, будто сама темница потеет от счастья, что я тут. Окна нет. Есть решётка — толстая, железная, пропитанная запахом ржавчины так, что кажется, если вдохнуть глубже, можно получить отравление железом и умереть от столбняка чисто из принципа. Решётка холодная, липкая на ощупь, и каждый раз, когда пальцы случайно касаются металла, по коже бежит неприятная дрожь. В углу сдохла крыса. Не просто сдохла — она разложилась до состояния философского вопроса: что хуже — быть ею или мной? И я смотрю на неё. Часов семь уже. Не меньше. Сначала отворачивалась. Потом привыкла. Потом начала мысленно с ней разговаривать. Сейчас мы, можно сказать, коллеги по несчастью. Я даже дала ей имя. Не потому, что привязалась, а потому что мозгу нужно хоть какое-то развлечение, чтобы не начать есть самого себя. Сидеть негде. Стоять невозможно. Ноги раздулись от боли, будто я прошла марафон босиком по битому стеклу, а потом решила повторить для надёжности. Икры горят, колени ноют, спина ломит так, будто меня аккуратно, но настойчиво складывают пополам. На ледяной пол я не сяду. Нет. Я ещё не настолько уважаю этот мир. Поэтому сижу на корточках, обняв колени, дрожа всем телом, время от времени меняя позу в тщетной надежде, что станет легче. Не становится. Хочется выть. Плакать. Страдать красиво и трагично, желательно под оркестр и при свидетелях. Но вместо этого я просто трясусь, зубы сводит от напряжения, а тело ноет так, будто каждая кость решила напомнить о своём существовании отдельно и одновременно. Особенно позвоночник. Он, кажется, настроен против меня лично. Ну кто тянул меня за язык? Кто этот глупец в моём мозгу, который решил, что благородство — отличная идея? Что честность — это всегда плюс? Могла же промолчать. Могла сделать вид, что ничего не понимаю. Могла сейчас спать в тёплой, уютной кроватке. С подушкой. С одеялом. Но нет. Дёрнуло меня показать характер. Вот она, цена. Полный пакет услуг: холод, вонь, боль, крыса-собеседник и ощущение, что жизнь где-то там, а я здесь — в бонусной локации «Выживание». Пить хочется так, что язык кажется чужим предметом во рту. Сухим. Шершавым. Каждое глотательное движение — пытка. В горле будто песок. Мысли путаются, едут, сталкиваются друг с другом, как тележки в супермаркете в субботу вечером. Голова тяжёлая. Тело ватное. Сознание то и дело норовит уплыть, и я ловлю себя на том, что считаю капли на стене, лишь бы не потерять счёт времени и не отключиться окончательно. Интересно, что со мной теперь сделают? Казнят? Или я проведу здесь остаток комы? Класс. Нет, ну правда — шикарно! Подсознание, лучше бы ты придумало мне вечный годовой отчёт, бесконечный день сурка, налоговую проверку длиною в жизнь — что угодно, но не вот это всё. Я бы даже согласилась на бесконечные совещания без кофе. Я уже почти схожу с ума, когда слышу звук. Стук. Звон металла. Шаги. Кто-то идёт. Сердце дёргается, как пойманная птица. Поднимаюсь с корточек, опираясь о стену, потому что ноги предательски дрожат и не желают сотрудничать. Вижу, как по коридору приближается тёплый, живой свет огня. Он режет темноту, как нож, и кажется почти нереальным после часов мрака. И затем… — Лианна? Удивление прошибает меня насквозь, словно холодной водой. Я подбегаю к решётке, хватаюсь за холодные прутья, не веря глазам. — Лианна, это ты? — Госпожа, — она склоняет голову, голос дрожит, глаза бегают. — Мне приказано забрать вас отсюда. Фух. Подсознание, молодец. Не подводишь. Я уже начала сомневаться. — Надеюсь, не на казнь какую-нибудь? — Казнь?! — Лианна бледнеет так, будто сейчас упадёт рядом с крысой и составит ей компанию. — Нет! Что вы! Даже не говорите так! — Да делай ты уже, что велено, — морщусь, чувствуя, как силы уходят. — Забирай меня, пока я тут окончательно не прижилась. Она торопливо подзывает стражника. Тот открывает решётку, и меня буквально выдёргивают из темницы. Ноги подкашиваются, но Лианна поддерживает меня под локоть и почти тащит прочь. Охранник следует за нами. Тип ещё тот. Пялится мне на задницу. Офигел, что ли? Ещё шаг — и двину. Честное слово. Даже в таком состоянии. — Мне приказано привести вас в порядок и сопроводить в Синий зал для переговоров, — сообщает Лианна на ходу, стараясь не смотреть мне в глаза. — Это ещё что такое? — Больше ничего не знаю, госпожа. Моя комната… Она прекрасна. Я почти плачу, когда вижу её. Кровать. Простыни. Подушки. Запахи чистоты и жизни, от которых щемит в груди. Хочется упасть лицом вниз и не вставать никогда. Просто раствориться в этом уюте. Ах, моя кроватка… Я готова унижаться. Я готова извиняться перед вселенной, перед богами, перед мебелью. Я готова подписать всё, что угодно, лишь бы лечь и сладко спать хотя бы пару часов. Контраст с темницей такой, что сердце сжимается. Я буквально чувствую, как тело начинает отпускать, как мышцы расслабляются, а дыхание становится ровнее. Лианна снимает с меня вонючее платье, аккуратно, почти с благоговением, отстёгивает волосы с головы. Потом — ванная. Большая. Светлая. Мыло. Вода. Меня моют, как фарфоровую статуэтку, осторожно, тщательно, будто боятся сломать. Вода смывает грязь, страх и остатки темницы. Голова наконец становится лёгкой. Я наконец-то… Схожу пописать. Мама родная, это счастье. Как я вообще это вытерпела? Чуть не разорвало в той темнице. Потом простое песочное платье. Повседневное, так скажем. Лианна пристёгивает новую систему волос — свежую, лёгкую, не вонючую. Лёгкий макияж. Уход за лицом. Румяна. Губы. Я смотрю в зеркало и с удивлением узнаю в отражении живого человека. Я снова человек. Мы идём по коридорам дворца к Синему залу для переговоров. Шаги отдаются эхом, стены смотрят равнодушно. Сердце колотится. Лёгкая паника поднимается где-то под рёбрами, холодной волной, но я держусь. Спина прямая. Подбородок выше. Интересно, что меня там ждёт? Неужели наказание? Или что-то гораздо хуже? Скоро узнаю. Перед дверями Синего зала стоят стражники. Двое. Высокие. Неподвижные, как вырезанные из камня. Такие не моргают, не дышат и, кажется, даже не думают — только ждут приказа. Доспехи холодно поблёскивают в синеватом свете факелов, лица пустые, отстранённые, будто у них в голове крутится один-единственный механизм: стоять. Смотреть. Убивать по приказу. Я невольно замедляю шаг. Не из страха — нет, это было бы слишком просто. Скорее из упрямства. Пусть видят: я иду сама. Меня не тащат. Не ведут под конвоем. Я здесь по своему желанию… ну, почти по своему. Лианна делает шаг вперёд и указывает рукой на двери. — Госпожа пришла. Я уверенно киваю. Мол да. Не забывайте. Госпожа. Именно я. Не случайная девчонка, которую сюда занесло ветром. А госпожа. Запомните это лицо. Оно вам ещё пригодится. Стража синхронно тянется к дверям. Металл тихо скрипит, словно нехотя. Тяжёлые створки медленно расходятся, пропуская внутрь густой синий полумрак, который выглядит так, будто его можно зачерпнуть ладонью. Я машинально ищу взглядом Лианну. Она склоняется ближе и шепчет: — Вы должны зайти одна. Вот тут становится по‑настоящему не по себе. Одна. Без свидетелей. Без поддержки. Без плана Б, С и запасного выхода через окно. В груди неприятно сжимается, но я делаю шаг вперёд. Потому что если сейчас замешкаюсь — проиграю. А проигрывать я не люблю. Синий зал… Он больше похож на кабинет. Синие стены — глубокие, тёмные, будто ночное небо перед бурей. Ни одного лишнего украшения. Никаких картин, никаких ковров — только холодный камень и строгие линии. Массивный стол в центре, уставленный бумагами, печатями и какими‑то металлическими предметами, назначение которых лучше не уточнять. У дальнего окна — силуэт. Мужской. Сердце ухает вниз так резко, что на секунду темнеет в глазах. Белые волосы. О нет. Мама родная, забери меня назад! Двери за спиной медленно закрываются. С тем самым звуком, от которого внутри что‑то обрывается и падает куда‑то в область желудка. Я вижу это краем глаза — как две тяжёлые створки сходятся, словно челюсти хищника, который наконец‑то решил: да, вот эту добычу я всё‑таки съем. И тут же принимаю единственно верное, логичное, взрослое решение: Бежать! Мозг работает удивительно быстро, когда пахнет опасностью. Ещё секунду назад я была госпожой, стратегом и будущей королевой, а сейчас — крайне разумной женщиной, которая внезапно вспомнила, что забыла выключить утюг… в другом мире. Делаю шаг назад. Осторожно. Почти незаметно. Так, как отступают от подозрительного кота, который слишком внимательно смотрит на твои ноги. Ещё шаг. План простой и гениальный: пока этот беловолосый ужас не повернулся, я тихо, мирно, без скандалов растворяюсь в коридоре и делаю вид, что вообще сюда не заходила. Ну подумаешь, перепутала двери. С кем не бывает. Я уже почти верю в успех этой операции, когда пространство за спиной окончательно отрезает путь к отступлению. — Стоять! Голос. Резкий. Грозный. Такой, что у меня внутри всё подпрыгивает, сжимается и срочно пытается эвакуироваться через пятки. Воздух в зале будто схлопывается, становится плотным и тяжёлым, как мокрое одеяло, которым тебя накрыли без предупреждения. Я вздрагиваю. Плечи сами дёргаются вверх, пальцы судорожно сжимаются, будто я могу ухватиться за звук и швырнуть его обратно в говорящего. Лицо, наверное, принимает выражение крайне воспитанной идиотки: глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, мозг ушёл за хлебом и не вернулся. Ужас. Чистый. Концентрированный. Ужаааас! Зачем так орать? Честно. Тут нет глухих. Тут даже стены, кажется, подслушивают и делают выводы. Я же не гдупая и не беглый преступник… хотя, если подумать, второе всё ещё допустимо. И тут до меня доходит. Неужели… Четвёртый? Сын Белой Крови? Мой мозг делает паузу. Маленькую такую. Техническую. Чтобы осознать масштаб катастрофы и одновременно перспектив. Невероятно. Нет, ну правда — невероятно. Я моргаю. Потом ещё раз. Потом слегка приподнимаю брови, будто пытаюсь рассмотреть его получше и заодно проверить, не галлюцинация ли это на фоне стресса и темницы. Как же приятно, что он заметил меня. Очень надеюсь, что он меня именно заметил, а не просто узнал как ту самую проблему, которую забыли вынести вместе с мусором. Потому что я на него ставлю всё. Все свои деньги. Все свои нервы. Всю свою жизнь. И, возможно, даже пару лет вперёд. Мне нужно, чтобы он стал моим. И желательно прямо сейчас. Чего ждать? Жизнь коротка, дворец опасен, конкуренция бешеная. Устраним конкурентов, расчистим путь, станем новыми королём и королевой. Я даже мысленно прикидываю, где будет стоять трон и какие занавески я бы сменила в первую очередь. Идеальный план. Почти без изъянов. Ну, кроме него самого — злого, беловолосого и явно не в настроении для романтических бесед. — Благодарю вас за то, что вызволили меня из тюрьмы, в которую меня загнал этот ваш бессовестный братец… — начинаю я, собираясь быть вежливой. — Жаль, я не смогу лично сказать ему, какой же он… Мужчина резко разворачивается. Так резко, что подол моего платья едва заметно колышется от движения воздуха, а сердце в груди делает болезненный кульбит. Его плащ — или что там у них вместо плаща — хлёстко взметается, и я ловлю себя на абсолютно неуместной мысли, что ему очень идёт эффектное появление. Яростные. Ледяные. Голубые глаза впиваются в меня, как два осколка зимнего льда, в которых нет ни капли тепла, ни намёка на снисхождение, ни даже банального любопытства. Только злость. Чистая, концентрированная, выверенная до идеальной температуры, при которой замерзают континенты. Я моргаю. Один раз. Второй. Безрезультатно. Он никуда не исчезает. Моя челюсть падает вниз и мысленно ударяется о пол с глухим стуком. — Ты? — Ну? — он делает шаг вперёд. — Говори. Чего замолчала? Он в ярости. Нет. Он кипит. Третий принц — не такой, как его братья. У тех — холодная красота, выверенная, почти статуарная, будто их лепили по одному лекалу. А у него — живое лицо. Хищное и лисье одновременно. Черты мягче, чем положено Сыну Белой Крови: излом бровей лукавый, губы будто созданы для усмешки, а не для приказов. Глаза — те самые голубые — обычно смеются. Не открыто, нет. Хитро. С прищуром. Как у человека, который всегда знает больше, чем говорит, и всегда держит в рукаве ещё одну карту. Из таких делают любимчиков. Понятно почему его любят. Понятно, почему ему прощают больше. Он умеет нравиться — не напором, а обаянием. Не силой, а улыбкой. Тем самым выражением лица, при котором хочется верить, что он на твоей стороне… даже если он уже считает, как выгоднее тебя продать. Вот только сейчас от этой миловидности не осталось почти ничего. Ярость срывает с него маску, и под ней — не лиса, а загнанный зверь. Улыбка исчезла. Лёгкость ушла. Осталась чистая, некрасивая злость, которая клокочет под кожей, как кипящая вода в закрытом котле. Как чайник, забытый на огне, который вот‑вот сорвёт крышку. — Эм… Вот уж кого я не ожидала увидеть. Прекрасно. Трачу тут на него время, нервы и последние остатки самообладания. Ладно. Тактика меняется. — Простите меня, ваше Белое Высочество, — произношу я самым покорным тоном, на который способна. — Я не хотела вас тогда обидеть. Хотела. Очень. — На меня так повлияло вино, я не… — Не ври! Как скажешь, милочка длинноволосая. — Что вы хотите услышать? Он пересекает кабинет быстрыми шагами и останавливается вплотную. Слишком близко. Нарушая всё личное пространство, какое только существует. Я чувствую тепло его тела, запах кожи, дыхание. Приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Шея ноет. — Как ты смеешь, женщина, смотреть мне в глаза? — рычит он. — Как смеешь обращаться ко мне без разрешения? Ой. Мда. Забыть такое важное правило — это, конечно, стратегический провал. Хотя… Все самые тупые вещи в этом мире обычно называют правилами. — Послушайте… — Это ты послушай! — он взрывается. — Я не казню тебя только потому, что глубоко уважаю твою семью и не желаю, чтобы в моём дворце пролилась женская кровь. Но с первым днём весны ты покинешь этот дворец. Ага. Меня выкидывают. Ни один из принцев не сделает выбор. Ни один не рискнёт пойти против твоего слова. Формально я остаюсь участницей отбора, по факту — временным недоразумением. Не будущей женой. Не фигурой на доске. Просто женщиной, которая после весны тихо, без скандалов и титулов, покинет дворец. Я мгновенно раскладываю это в голове, как схему. Весна — конец отбора. Нет выбора — нет статуса. Нет статуса — нет защиты. А значит, никаких браков, никаких корон и никаких шансов задержаться здесь дольше положенного срока. Я медленно выдыхаю и чувствую, как внутри вместо паники собирается что‑то холодное и упругое. Нет, милый. Фиг там плавал. Ты исходишь из предположения, что я буду ждать, пока меня выберут. А я никогда не играю в игры, где мне отводят роль мебели. Если никто не собирается делать выбор — значит, выбор сделаю я. И поверь, тебе это очень не понравится. — Ещё что‑нибудь? — уточняю я, прищурившись. — Я записываю. Ему буквально сносит крышу. — Ты ещё смеешь пререкаться со мной?! — Да не кричите вы так, — морщусь. — Тут нет глухих. Он хватает меня за шею. Не просто хватает — пальцы смыкаются мгновенно, уверенно, так, будто он делал это не раз и прекрасно знает, куда давить. Мир сужается до одного ощущения — сдавленного горла. Воздух в груди обрывается, как плохо завязанный узел. Я машинально хватаюсь за его запястье, ногти впиваются в кожу, но это выглядит жалко даже для меня самой. Жёстко. Он наступает, оттесняя меня назад, и я не успеваю даже возмутиться — затылок с глухим стуком ударяется о холодную стену. Камень впивается в кожу, ледяной, равнодушный, как весь этот дворец. Перед глазами на мгновение вспыхивают белые искры, и в голове мелькает крайне неуместная мысль: вот так, наверное, и выглядят последние секунды у людей, которые слишком много говорили. Больно. Очень. Но даже сейчас, в этом крайне неподходящем для юмора положении, где‑то на краю сознания я отмечаю: руки у него сильные. Отлично. Просто идеально. Доболталась. — Думаешь, я шучу с тобой? — Как такое можно подумать? — сиплю, цепляясь за его запястье. — Вы ж меня сейчас задушить решили. Какие тут шутки. — Довольно! — Абсолютно согласна! Кричу ему прямо в лицо, не стесняясь того, что могу попасть слюной. — Хватит показывать всем, что вы альфа‑самец! И так понятно! Да, вы сильнее меня, спорить не буду, но это не значит, что вы будете мне угрожать! Я толкаю его со всей силы. Толкаю, как толкают в драке за выживание — плечом, ладонями, всем телом, вкладывая туда страх, злость и накопившееся за сегодняшний день отчаяние. В этот толчок уходит всё: темница, крыса, холодный пол, его крик, его пальцы на моей шее. Он явно не ожидал этого. Его тело отзывается с запозданием, будто мозг на долю секунды зависает, не веря происходящему. Принц. Сын Белой Крови. И его — толкают. Он отшатывается на шаг. Всего один. Но для меня этот шаг — как маленькая победа. Я выпрямляюсь, чувствуя, как в груди вновь появляется дыхание. Удивление. Настоящее. Живое. Промелькнувшее в его глазах быстрее, чем я успеваю моргнуть. Такое выражение бывает у людей, которых впервые в жизни увидили змею. А потом — ярость. Она накрывает его мгновенно, как волна, стирая всё человеческое. Челюсть сжимается, ноздри расширяются, пальцы дёргаются, будто он всерьёз раздумывает, стоит ли снова схватить меня… или придумать что‑нибудь похуже. И в это самое мгновение я понимаю две вещи одновременно. Первое: я только что переступила черту, за которой меня уже нельзя просто выставить за двери. Второе: следует просто сбежать. Да и, если честно, совсем не хочется стать чей-то жертвой. Не будем показывать пальцем. — Прошу меня простить. Лёгкий поклон. Резкий. Почти издевательский. Так кланяются не из уважения — так кланяются, когда мысленно ставят галочку: «да, вот тут я тебе ещё припомню». Спина прямая, подбородок чуть опущен, губы едва трогает тень улыбки. Я чувствую, как дрожат колени, но не позволяю этому отразиться ни в одном движении. Если уж уходить — то красиво. И я бегу. Не изящно, не по-дворцовому, не как будущая королева. Я бегу, как бегут люди, которые очень чётко понимают: сейчас — или никогда. Платье путается в ногах, подол цепляется за камень, дыхание сбивается, но останавливаться нельзя. Ни на секунду. К дверям. В голове бьётся одна-единственная мысль, предельно лаконичная и очень искренняя: откройтесь, ну пожалуйста, я больше не буду . Ладони ложатся на холодное дерево, пальцы скользят, оставляя влажные следы. Толкаю. Сначала осторожно. Потом сильнее. Потом уже без всякой надежды на благородство механизмов. Не открываются. Конечно. Проклятье. Очень ёмкое слово. В него идеально помещается и темница, и отбор, и белые волосы, и моя гениальная идея издеваться над принцами. Кстати, эта зверюга сопит у меня за спиной. Я чувствую его присутствие кожей — жар, давление, ярость, которая будто тянется ко мне руками. Воздух за спиной становится плотным, опасным. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: он там. Слишком близко. Намного ближе, чем мне хотелось бы. И я очень, очень не хочу проверять, что будет, если он сделает ещё один шаг. — Стража! Двери! — рычит принц. Двери распахиваются. Я пулей вылетаю в коридор. Там — бледная Лианна, глаза расширены от ужаса. — Бежим, пока не догнали, — выдыхаю я. И мы бежим. Прямо в мою комнату.