Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Боль

Никогда не поверите, где я оказалась.

Вот даже не пытайтесь угадать.

Я — верхом на коне.

На настоящем, живом, огромном, белом как свежевыстиранное королевское бельё коне. И да, формулировка двусмысленная, но давайте без фантазий — у нас тут, вообще-то, конная прогулка.

По версии организаторов — невинное развлечение. По факту — испытание на выживание для человека, который до этого считал лошадь чем-то средним между декоративным элементом парка и логистическим недоразумением из учебника истории.

Все девушки вокруг скачут галопом так, будто родились в седле. Спины ровные, движения уверенные, поводья — продолжение руки. Я же сижу, как мешок: корпус напряжён, ноги сводит так, будто их решили медленно выкрутить, а внутри всё дрожит и подпрыгивает от каждого шага животного.

Запоминаю правила на ходу: корпус держать прямо; поводья не дёргать, чтобы не причинять боли; не паниковать, даже если очень хочется.

Солнце светит щедро, но воздух прохладный. В этом мире нет зимы в нашем понимании, зато есть ощущение смены сезонов: больше сырости, больше дождей, больше серого неба. Прямо как настроение последних дней — символично.

На мне тёмно-синий костюм, аккуратный, собранный, подчёркивающий цвет глаз. Контрастирует с белым конём так, будто мы с ним специально подобраны для обложки журнала.

Гуляем на лугу. И вот все вдруг уходят галопом.

А я — нет.

И вроде бы еду в правильную сторону, киваю сама себе, делаю вид, что всё под контролем… а потом внезапно понимаю, что лес вокруг стал гуще, тропинка — уже, а знакомых голосов не слышно.

Я потерялась.

Сердце неприятно ёкает.

— Отлично, Эллария, — бормочу себе под нос. — Просто прекрасно. Так держать.

Подозрение возникает сразу. Имеет имя, тёмные волосы и привычку смотреть на меня так, будто я её личный враг.

Иара.

Я уверена — она это подстроила.

Гоню коня рысью, стараясь не паниковать. Узкая тропа петляет, деревья смыкаются кронами, солнце медленно клонится вниз, окрашивая лес в тёплые, обманчиво спокойные оттенки.

— Ну не ночевать же мне здесь, — говорю вслух, чтобы не сойти с ума от тишины.

Конь нервничает. Дёргает головой, фыркает, замедляется. Устал. И я его понимаю — я тоже устала. От мыслей. От планов.

Небо темнеет быстрее, чем мне бы хотелось.

Сумерки накрывают лес резко. Внезапно становится холодно. И страшно. По-настоящему страшно, без шуток и сарказма.

Конь вдруг дёргается. Я не успеваю ни понять, ни среагировать.

Мир переворачивается.

Лечу вниз, воздух вырывается из лёгких, спина встречается с землёй с таким звуком, будто кто-то сломал старую мебель. Внутри что-то щёлкает — боль вспыхивает ослепительно, жёстко, сразу лишая дыхания.

Пытаюсь пошевелиться. Не могу. Ноги не слушаются. Спина горит. Воздух режет горло.

— Отлично… — выдыхаю хрипло. — Просто великолепно…

Лежу, глядя в темнеющее небо сквозь ветви, и впервые за долгое время становится по-настоящему страшно.

Вот и всё.

Моё подсознание, видимо, решает закончить историю максимально идиотским способом.

Потеряться в лесу.

Упасть с коня. Быть съеденной волками.

Хана.

Просто… хана.

Боль накатывает волнами.

Глухими, вязкими, тянущими, как будто кто-то медленно раскачивает меня изнутри, не давая ни уснуть, ни провалиться в спасительное беспамятство. Каждая новая волна чуть сильнее предыдущей. Плачу, сама этого не замечая, и звук кажется чужим — тонким, слабым, жалким. Совсем не моим.

В голове мутно. Мысли обрываются, цепляются одна за другую, как ветки за подол платья.

И вдруг…

Топот.

Сначала кажется, что мне почудилось. Боль умеет подсовывать галлюцинации, особенно когда лежишь в лесу, не чувствуя ног и всерьёз рассматриваешь вариант быть съеденной чем-нибудь зубастым и очень голодным.

Но звук повторяется.

Кто-то скачет.

Сердце делает кульбит, сбивается с ритма, будто тоже пытается вскочить и убежать отсюда к чёртовой матери.

— Неужели… — выдыхаю я и тут же пугаюсь собственной надежды.

В фильмах ведь всегда так, да? Герой появляется в последний момент, когда всё уже почти кончено. Красиво. Эпично. Камера замедляется, музыка нарастает, зрители рыдают.

Радость вспыхивает — и тут же сменяется ледяным, колючим страхом.

Только не он.

Пожалуйста, только не Элиар.

Кто угодно. Стража. Слуга. Да хоть случайный лесник. Кто угодно!

Только не принц.

Я не хочу его видеть.

Не сейчас.

Но топот приближается.

Чёрный силуэт возникает между деревьями, будто сам лес выплёвывает его наружу. Конь останавливается совсем рядом, фыркает, нетерпеливо бьёт копытом по земле.

Сердце ухает куда-то вниз с такой скоростью, что перехватывает дыхание.

— Эллария?

Этот голос. Не рвущий пространство, не режущий слух, не полный ярости и нетерпения.

Я моргаю, силясь сфокусироваться, и на мгновение даже забываю дышать.

— Сайр?.. — вырывается у меня, и удивление в голосе настолько натуральное, что я сама себе верю.

Он спешивается быстро, но без суеты. Движения точные, выверенные, будто каждое отрепетировано жизнью, а не пламенными порывами. Подходит ближе, опускается рядом со мной на колено, и я впервые вижу его лицо так близко — без шлема, без дистанции, без трибун и зрителей.

Сосредоточенное.

Спокойное. Немного встревоженное.

— Вы ранены? — спрашивает принц тихо, будто боится спугнуть меня своим голосом.

— Упала с коня, — пытаюсь пошутить, но выходит жалкое подобие юмора. — Не повторяйте… выполнено профессионалами.

Уголок его губ едва заметно дёргается. Он осторожно осматривает меня, не касаясь лишний раз, словно любое неверное движение может причинить новую боль.

— Спина?

— Похоже… да.

Принц кивает, будто и так знал ответ.

— Как вы меня нашли? — спрашиваю я, когда он поднимается, а затем без лишних слов наклоняется и подхватывает меня на руки, будто даже не рассматривая вариант, что я могу встать сама.

— Ваша служанка, Лианна, — отвечает просто. — Я пришёл навестить вас. Узнал, что вы поехали на прогулку и не вернулись.

Моргаю.

— Вы… пришли ко мне?

Принц перехватывает крепче, прижимает к груди и, не говоря ни слова, быстрыми шагами направляется к коню, тяжело ступая по земле, будто спешит унести меня подальше от этого места.

— Да.

Это короткое «да» почему-то бьёт сильнее любых красивых слов и клятв.

Сайр помогает мне сесть на коня. Делает это бережно, осторожно, почти неловко, будто не привык держать в руках что-то хрупкое. Я оказываюсь в седле, держусь за луку, и смотрю на него сверху вниз.

Он красив.

Спокойной, тихой, неброской красотой. Без огня, без вспышек, без внутреннего взрыва. Вода, а не пламя. Надёжная, глубокая, холодная.

Сайр берёт коня под уздцы и ведёт его шагом по тропе обратно ко дворцу.

Мы говорим мало — но тишина между нами не неловкая, а живая, наполненная.

— Вам удобно? — спрашивает принц через несколько шагов, не оборачиваясь, но по тому, как чуть замедляется ход коня, понимаю: весь его слух сейчас настроен на меня.

— Терпимо, — отвечаю и, подумав, добавляю честно: — С вами… даже легче.

Он усмехается едва заметно.

— Это хорошо.

— Вы всегда так спокойны? — спрашиваю, разглядывая его профиль. Линия скулы, ровное дыхание, ни тени суеты.

— Нет, — после паузы отвечает мужчина. — Просто привык держать всё внутри.

— Удобная привычка.

— Иногда.

Тихо смеюсь — коротко, осторожно, чтобы не отозвалось болью в спине.

— Лес сегодня странный, — говорю, чтобы заполнить паузу. — Слишком тихий.

— Перед дождями всегда так, — отвечает он. — Мир замирает. Будто собирается с силами.

— Хотела бы я уметь так же.

Принц бросает на меня быстрый взгляд — внимательный, тёплый.

— У вас получится.

— С чего вы взяли?

— Потому что вы упрямы, — произносит он спокойно, будто констатирует факт. — А упрямство часто сильнее таланта.

Я фыркаю.

— Вот уж комплимент.

— Самый честный.

Мы снова замолкаем. Конь мерно ступает, поводья в его руках лежат уверенно, надёжно. И мне рядом с этим принцем действительно спокойно.

Безопасно.

Так, как и должно быть рядом с человеком, которому можно доверять.

Вот он — принц, который мне нужен. Надёжный. Уравновешенный.

Я должна радоваться.

И я почти радуюсь.

Но где-то глубоко внутри всё равно ноет, тянет и скребёт, как заноза под кожей.

Потому что, как бы я ни старалась этого не признавать, в тот момент, когда я лежала на холодной земле и слышала приближающийся топот…

Я ждала не его.

***

У Белого дворца творится суета, достойная конца света.

Люди столпились у входа, слуги носятся, как ошпаренные, стража делает вид, что контролирует происходящее, хотя на самом деле просто красиво стоит. И вот среди этого великолепного хаоса я замечаю Лианну.

Заплаканную. Напуганную.

Ох, бедненькая… как же она испугалась. Судя по лицу — уже мысленно похоронила меня, заказала траурные ленты и подбирала эпитафию с ноткой укоризны: «Сама виновата, но мы её любили».

Принц Сайр вводит меня во внутренний двор, а точнее — я всё ещё сижу на его коне.

И тут я замечаю своего белого.

Стоит целёхонький. Предатель.

Вот же ты гад, мог бы и меня вернуть во дворец, а не устраивать сольный побег. Мы, между прочим, были командой.

Лианна всхлипывает, увидев меня живой. Взмахивает руками, будто я воскресла исключительно из вредности.

В центре двора стоит Альдерик. Прямой, холодный, окружённый стражей так, будто мир без него рухнет в ближайшие пять минут. И вот…

Я замечаю Элиара.

Пылающие глаза. Резкие движения. Взгляд, который прожигает пространство.

И внутри что-то тихо рвётся.

Не красиво. А с таким мерзким, сухим треском, будто ломают что-то хрупкое, но очень нужное. Настолько громко, что мне даже неловко за себя.

И он не ждёт разрешения. Нарушает все правила, написанные, ненаписанные и священные, и идёт ко мне.

Нет.

Не идёт.

Он почти бежит, пересекая дворцовую площадь, не обращая внимания ни на стражу, ни на голоса, ни на приличия.

Сайр замечает это. И без суеты подходит ко мне и протягивает руки.

— Я поймаю, — говорит принц ровно.

И я ни на миг не сомневаюсь.

Перекидываю ногу через шею коня, разворачиваюсь и соскальзываю прямо в объятия принца.

Он ловит меня мягко. Уверенно. Стою в его объятиях и понимаю: младший принц держит меня аккуратно, будто боится причинить боль даже мыслью.

А Элиар тем временем всё ближе.

— Эллария, ты в порядке?

Медленно поворачиваюсь к нему, словно двигаюсь сквозь густую воду.

В груди что-то резко сжимается — так, что на секунду перехватывает дыхание и хочется закричать вслух, без слов, просто выплеснуть эту боль.

Аааа… невыносимо.

Глупая ты женщина.

Я была готова ко всему: к обвинениям, к холодной насмешке, к злости, к презрению. Я почти видела это заранее — острый прищур, сжатые губы, высокомерие Белой крови.

А вместо этого — тревога. Живая. Оголённая. Настоящая.

Брови чуть сведены, взгляд цепляется за меня, будто проверяет: цела ли, дышу ли, стою ли вообще. Он смотрит так, словно мир сузился до одной-единственной точки — меня. Ему даже не важно, что меня держит Сайр. Что я в чужих объятиях. Что вокруг толпа, правила, приличия и сотня лишних глаз.

Важно только одно — чтобы я была в порядке.

— Я упала с коня.

Голос звучит тише, чем хотелось бы, будто признаюсь в чём-то постыдном, а не в банальном падении.

Элиар делает шаг ближе — резкий, почти инстинктивный. Сапоги стучат по камню, и этот звук отзывается где-то внутри неприятным эхом.

— Ударилась?

В его голосе нет приказа. Нет насмешки. Только сдавленное, плохо скрытое беспокойство, от которого у меня предательски сводит горло.

— Да. Спиной.

Сайр напрягается. Я чувствую это мгновенно — по тому, как чуть крепче сжимаются его руки, как корпус становится жёстче, устойчивее, будто он готов отражать удар, а не держать женщину. Но он меня не отпускает. Даже на миг.

— Брат, прошу тебя, — произносит младший принц ровно, почти вежливо, но в этой вежливости звенит сталь. — Ты ставишь нас в неловкое положение.

Элиар будто получает пощёчину.

Не физическую — куда хуже.

Его плечи на долю секунды замирают, челюсть сжимается, взгляд темнеет.

— Нас?

Слово падает тяжело, с недоверием, словно он не до конца уверен, что услышал правильно.

— Эллария моя фаворитка, — продолжает Сайр, и голос его остаётся спокойным, почти будничным, будто речь идёт о погоде или времени ужина. — Я привёз её из леса, где она получила травму. Мой долг — сопроводить её в комнату и позаботиться о ней.

Что. Он. Сказал?

Сердце делает кульбит с переворотом и жёстким приземлением куда-то в ад. Воздух на секунду исчезает, и я смотрю на Сайра так, будто он только что объявил начало войны.

Фаворитка. Вот так? Без вопроса. Без предупреждения. Без моего согласия.

— Твоя фаворитка, значит? — шипит Элиар.

В этом шёпоте больше ярости, чем в крике. Больше боли, чем в угрозе.

— Моя, — подтверждает Сайр.

И между братьями поднимается буря.

Не видимая, но ощутимая кожей. Воздух густеет, камни под ногами будто остывают, а я вдруг понимаю, что стою ровно в самом эпицентре этого столкновения.

Элиар переводит взгляд на меня.

Не на Сайра.

На меня. Ждёт. Надеется.

Что я скажу, что это ошибка. Что это ложь. Что всё не так. Что он не потерял меня прямо сейчас, посреди дворцового двора, на глазах у всех.

А я молчу.

Потому что сама не знаю, что правда.

Я добилась своего.

Спасибо, Иара. Спасибо за побег, за лес, за холод и страх. Теперь Сайр назвал меня фавориткой.

Но почему тогда так тянет в груди, будто туда медленно вкручивают раскалённый крюк?

Почему жжёт сердце?

Почему взгляд снова и снова возвращается к Элиару — к его сжатым губам, к напряжённым плечам, к глазам, в которых слишком много чувств для принца Белой крови?

Почему мне хочется, чтобы именно его руки вдержали меня — спокойно, бережно, так, как будто я единственное, на что ему сейчас хватает дыхания?

Проклятье.

Что со мной не так?

— Тебе лучше поторопиться и выбрать себе фаворитку, Элиар, — произносит Сайр, не повышая голоса. — И перестать мечтать о моей.

— Что ты говоришь, брат? — рычит Элиар. — Мечтать?

Воздух между ними трещит, словно натянутая струна. Кажется, ещё секунда — и молния разорвёт двор пополам. Стража напрягается, слуги замирают, даже флаги на ветру будто притихают, следя за этим безумием.

Больно, но я должна вмешаться.

— Элиар, Сайр прав, — говорю я.

Голос выходит чужим, хриплым.

— Я его фаворитка.

Язык немеет, когда произношу это.

В голубых глазах Элиара рушится мир — не сразу, а слоями, будто с него медленно сдирают кожу, обнажая живое, беззащитное. Там больше нет ярости, нет дерзости, нет игры. Только боль. Чистая, оголённая, такая сильная, что от неё хочется отвернуться.

Его дыхание сбивается. Я вижу это. Грудь под одеждой поднимается резко, неровно, словно каждый вдох даётся через усилие. Челюсть сжата так, что белеют скулы, губы приоткрываются — будто он хочет что-то сказать, но слова застревают где-то в горле, ломаются, умирают, не родившись.

Он делает шаг назад. Потом ещё один. Не потому, что хочет уйти — потому что больше не может стоять здесь. Потому что земля под ногами перестаёт быть надёжной, потому что мир, в котором он только что жил, перестал существовать.

Весь двор замирает.

А я ощущаю, как внутри принца что-то окончательно рвётся. Не громко. А так, как рвутся связки внутри тела — навсегда, без возможности срастись. Его взгляд скользит по мне в последний раз, цепляясь, почти умоляя, и в этом взгляде столько отчаянной, унизительной боли, что у меня перехватывает дыхание.

Мои глаза наполняются слезами — горячими, жгучими, беспощадными. Они пекут, как соль, втертая в открытую рану, как наказание за каждое сказанное слово.

Я не могу смотреть на него. Не могу видеть, как Элиар отворачивается — слишком резко, будто режет сам себя. Как его плечи на секунду опускаются, словно под тяжестью невидимого удара. Как он разрезает толпу своей фигурой, уже не гордый, не опасный, а смертельно раненый зверь. Как уходит, не оглядываясь, потому что если оглянется — не выдержит.

— Идём? — тихо спрашивает Сайр, будто боясь, что я рассыплюсь, если скажет громче.

— Да.

Мы идём в мои покои медленно, будто сам дворец решил испытать меня на прочность и растянул коридоры нарочно.

Сайр держит меня уверенно, поддерживая за талию и чуть ниже, подстраиваясь под каждый мой шаг так точно, что я ловлю себя на странной мысли: он умеет быть рядом, не вторгаясь. Его ладонь тёплая, спокойная, без дрожи и нетерпения.

Лианна догоняет нас, почти бегом. Всхлипывает, прижимает руки к груди, то и дело озирается назад, словно боится, что лес сейчас ворвётся во дворец следом за нами. Бормочет что-то про страх, про тьму между деревьями, про клятвы богам и обещания, которые она готова дать, лишь бы со мной всё было хорошо.

Я же… умело изображаю страдалицу. Чуть прихрамываю. Чуть морщусь. Чуть сжимаю губы. Роль убедительная, надо признать. Потому что спина действительно ноет.

Но сердце… сердце болит куда сильнее.

Оно сжимается, тянет, пульсирует тупой, тягучей болью, будто кто-то вырвал из него кусок и оставил там пустоту. И от этой боли не спасёт ни лекарь, ни покой, ни самые мягкие постели Белого дворца, устланные шёлком и заботой.

Я чувствую, как за моей спиной шепчутся стены. Как где-то далеко ещё гудит двор, переваривая увиденное. Как в воздухе всё ещё висит имя Элиара — невысказанное, но ощутимое, как дым после пожара.

И думаю только об одном:

Как же, чёрт возьми, я умудрилась выиграть — и при этом проиграть сразу всё.

***

Несколько дней я провожу в кровати.

Официальная версия — больная спина.

Неофициальная — я разваливаюсь по швам.

Комната живёт своей жизнью, не обращая на меня ни малейшего внимания. Солнечный свет упрямо пробивается сквозь полупрозрачные шторы, пыль лениво кружится в воздухе, словно насмехаясь над моим состоянием, а где-то за окнами дворец продолжает дышать, гудеть, шептаться, будто в нём не произошло ничего трагичного.

Лежу на животе, уткнувшись лицом в подушку, так что можно плакать сколько угодно, не соблюдая ни королевских манер, ни элементарного достоинства. Плечи периодически вздрагивают, дыхание сбивается, но я упорно делаю вид, что всё под контролем. Хотя кого я обманываю — разве что подушку.

Спина оголена. Кожа чувствительная после мазей, компрессов и бесконечных прикосновений, от которых легче не становится. Простыни пахнут травами и лекарствами, этот запах въелся уже в волосы, в кожу, в мысли.

Боль в спине — тупая, но честная. Понятная. Она не притворяется, не играет, не маскируется под что-то большее.

Боль внутри — подлая, липкая, без названия. Она не имеет формы, но занимает всё пространство, от груди до горла, и иногда кажется, что если вдохнуть чуть глубже — она просто разорвёт меня изнутри.

Я жду Лианну. Жду автоматически, как ждут привычное спасение — не задумываясь. Слышу шаги в коридоре: знакомые, лёгкие, почти бесшумные. Дверь открывается.

Кто-то подходит к столику у кровати.

Берёт мазь.

И в следующий миг тёплые ладони касаются моей спины.

Меня прошибает током.

Не потому, что больно.

А потому, что руки — не Лианнины.

Они шире. Увереннее. Медленнее. В них нет суеты, нет привычной заботливой поспешности служанки. Эти ладони не спрашивают разрешения и не сомневаются — они просто знают, что делают. Давят ровно настолько, чтобы не причинить боли, но и не отступить.

Я замираю.

Не дышу.

Внутри — паника и надежда, сцепившиеся в смертельной хватке.

Только бы не услышать этот голос.

И только бы услышать именно его.

— Прости, — раздаётся над моей головой спокойно. — Я сказал Лианне, что сам справлюсь.

Сайр.

Сердце болезненно сжимается.

Не от счастья. От странного, вязкого облегчения, будто кто‑то медленно вынул из груди раскалённый нож, но рана осталась.

Я не оборачиваюсь. Не потому что не хочу видеть его. А потому что если обернусь — сорвусь окончательно, потеряю остатки самообладания, начну говорить лишнее, чувствовать лишнее.

Принц молчит, продолжая аккуратно втирать мазь. Пальцы движутся вдоль позвоночника, задерживаются на болезненном месте, осторожно разминают мышцы. Я непроизвольно выдыхаю — длинно, дрожаще, словно только сейчас позволила себе дышать.

— Болит? — спрашивает он тихо, почти шёпотом, будто боится спугнуть меня.

— Терпимо, — вру я, не задумываясь.

Сайр хмыкает. Едва слышно, но в этом звуке больше понимания, чем в длинных речах.

— Ты всегда так говоришь, когда тебе больно.

Вот проклятье.

Сжимаю пальцы в простыне, комкая ткань до побелевших костяшек.

— Ты не обязан этим заниматься, — бормочу я. — У тебя есть дела поважнее.

— Есть, — соглашается он спокойно. — Но сейчас ты важнее.

И снова молчание.

Не неловкое. Не тяжёлое.

Просто… тихое. Такое, в котором не нужно притворяться.

За окном кричат птицы, где-то далеко звякает металл — возможно, тренируются стражи.

— Сегодня бал, — говорит Сайр спустя минуту.

Я закрываю глаза.

Конечно, бал.

Мир не может остановиться, даже если у меня внутри конец света.

— Я хотел бы видеть тебя там, — продолжает он. — И… представить тебя официально. Как свою фаворитку.

Слово режет слух.

Но уже не так, как в первый раз.

Оно больше не кажется приговором — скорее обещанием, от которого становится тревожно.

— Я приду, — говорю после паузы.

— Я распоряжусь, чтобы тебе помогли, — отвечает он сразу, без колебаний.

— Не надо, — слабо усмехаюсь я. — Я не из хрусталя.

Он улыбается. Я чувствую это даже не видя лица — по тому, как меняется воздух, как теплее становится в комнате.

Пальцы отстраняются.

Тепло уходит.

Принц делает шаг назад, словно сознательно увеличивает дистанцию, давая мне пространство.

— Тогда я оставлю тебя отдыхать.

И вот тут меня накрывает странная, внезапная пустота, будто вместе с его руками ушла последняя опора.

— Сайр… — окликаю я, приподнимаясь на локтях и тут же морщась от боли.

Он оборачивается.

Я поспешно подтягиваю простыню, прикрывая грудь. Сайр смущённо отводит взгляд, будто я не женщина, а священная реликвия, на которую нельзя смотреть без разрешения богов.

— Да?

Смотрю на него внимательно, словно пытаюсь запомнить каждую черту.

На спокойное лицо.

На серые глаза. На человека, который не сжигает, не требует, не тянет меня в огонь.

— Ты сильнее, чем думаешь, — говорю тихо. — И умнее, чем позволяешь себе быть. Ты можешь собрать вокруг себя людей. И они пойдут за тобой. Потому что ты невероятный.

Он слушает. Не перебивает, не спорит.

— Трон — не награда, — продолжаю я. — Это работа. И ты способен её сделать. Если решишь, что достоин большего, чем клетка.

В его взгляде что-то меняется.

Не вспыхивает — загорается ровно, уверенно, как огонь, который не боится ветра.

— Ты правда так думаешь? — спрашивает он.

— Думаю, — киваю. — И я не трачу слова зря.

Принц делает шаг ближе. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие.

— Тогда… я постараюсь быть достойным твоей веры.

Мы смотрим друг на друга ещё мгновение.

Без обещаний.

Без клятв.

— До вечера, Эллария, — говорит он наконец.

— До вечера, мой принц.

Сайр уходит. А я снова опускаюсь на подушки, чувствуя, как усталость накрывает с головой.

И впервые за эти дни плачу тише. Не от отчаяния. От странного, болезненного понимания:

Иногда самая большая боль — это не та, что сжигает тебя дотла.

А та, что остаётся рядом…

…и ничего не требует взамен.