Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Прошло 4 месяца

Четыре месяца в Белом дворце звучат красиво. Почти как отпуск. Почти как курорт. Почти как место, где тебе приносят виноград на серебряном подносе, поправляют подол и называют «милая», даже если мысленно прикидывают, как бы ты смотрелась в роли коврика у входа.

На деле это четыре месяца, когда тебя будят криком, кормят роскошью так, будто извиняются за предстоящие издевательства, но наказывают за неправильный вдох. Буквально. И каждое утро начинается с бодрящей мысли: «я вообще ещё человек или уже нет?» . Солнце здесь всегда какое‑то демонстративное. Бледное, холодное, самодовольное. Оно отражается от белого камня стен, от полов, от колонн и бьёт в глаза так, будто специально напоминает: расслабляться не стоит, ты здесь не гость. И да — я всё ещё с короткими волосами. Они за эти месяцы отрастли… сантиметра на два. Максимум на три. Я знаю это точно, потому что измеряю их взглядом в зеркале каждое утро. Смотрю на своё отражение и думаю: «Ну что, подсознание, это всё, на что ты способно? Ни регенерации, ни бонусов, ни хотя бы красивой трагической драмы?» Где компенсация за моральный ущерб, боль и унижение? Желательно с процентами.

Первую неделю я выживаю.

Не в красивом, метафорическом смысле, где героиня стоит под дождём, смотрит в небо и крепнет духом. Нет. Я выживаю буквально. На уровне: как правильно дышать, чтобы это не сочли дерзостью. Как идти, чтобы шаг не показался слишком уверенным. Как стоять, чтобы спина не была «слишком прямой» — потому что слишком прямая спина тут воспринимается как вызов системе. Выходкой считается всё. Слишком быстрый взгляд — выходка. Слишком медленный поклон — выходка. Лицо, на котором кто-то уловил мысль, — почти преступление. Служанки — это не просто обслуживающий персонал. Это военная структура, спецслужба и палачи в одном лице. Они одинаковые. Настолько одинаковые, что иногда мне кажется, будто они не рождаются, а собираются где-то в подвале дворца из белого камня и холодного презрения. Они ходят бесшумно. Не шагают — скользят. Будто сами стены выталкивают их вперёд. Они знают всё. Кто где спал. Кто сколько съел. Кто ночью ворочался. Кто задержал дыхание, когда мимо проходила старшая. Кто моргнул не вовремя. Единственное, чего они не знают, — почему я всё ещё не плачу при них. Я вижу это в их взглядах. В этих коротких, цепких осмотрах с головы до ног, где в глазах читается один и тот же вопрос: «Ну когда?» Когда она сломается. Когда опустит глаза. Когда станет удобной. Иногда они смотрят на меня так, как смотрят на мебель. Новую. Слишком заметную. Ту, что пока не вписалась в интерьер. Но я плачу. Иногда. Но только ночью. Ночью, когда дворец затихает и белый камень наконец перестаёт слепить, я зарываюсь лицом в подушку и плачу так тихо, будто сам звук слёз здесь карается дополнительными часами службы. Плачу, сжимая зубы, пока челюсть не начинает ныть. Я плачу не из-за Сынов Белой Крови — мне до них всё ещё как до другой галактики, желательно без визы и пересадок. Я плачу из-за бессилия. Из-за того, что у меня отняли тело, привычный мир — и даже не удосужились спросить, согласна ли я участвовать в этом фарсе. Иногда между всхлипами приходит абсурдная мысль: если это кома, то моё подсознание — редкостный садист . Могло бы придумать что-нибудь попроще. Например, тропический остров. Или хотя бы апокалипсис, где можно бегать в кроссовках и не улыбаться по расписанию. Но нет. Белый дворец. Белые стены. Белые правила. Белая улыбка, которую надо носить, как маску. Иногда лежу и думаю, что здесь всё построено не для жизни, а для опытов. Как лаборатория. Только вместо крыс — мы. А вместо сыра — иллюзия шанса. Утром меня будят криком. Не словами — именно криком. Резким, металлическим, таким, будто в голосе встроен колокол. Подъём. Быстро. Немедленно. Если ты проснулась на секунду позже — ты уже виновата. Матрас убирается. Платье надевается. Волосы… я машинально тянусь к ним и каждый раз натыкаюсь на пустоту. Это всё ещё больно. Каждый раз. Но лицо остаётся неподвижным. Потому что здесь боль — это роскошь. Её можно позволить себе только в одиночестве. «Ладно. Ты хотела испытаний? Получай. Только не жалуйся потом». Потом вытираю лицо тыльной стороной ладони, делаю медленный вдох, выпрямляюсь и смотрю на своё отражение уже без слёз. И говорю себе — спокойно, почти холодно: «Ладно. Значит, играем по-взрослому. Играем в долгую». ШКОЛА ОСНОВ.... Они называют это Школой Основ. Я называю это курсом подготовки живых украшений с функцией дыхания. Каждый раз, когда это название произносят вслух, у меня внутри что‑то ехидно хмыкает: школа . Конечно. Самое место для развития личности — дворец, где за лишний вдох могут отправить мыть полы до посинения. Нас учат: ходить так, будто мы плывём, а под ногами не мрамор, а чьё‑то терпение; молчать так, будто в голове вакуум, а не мысли, сомнения и желание сбежать; улыбаться так, будто нам никто никогда не делал больно и не собирается начинать прямо сейчас; сидеть прямо, чтобы не «осквернять линию шеи». Последнее звучит как угроза. И чем дольше я здесь, тем сильнее уверенность — ею оно и является. В первый же день становится понятно: это дрессировка. Здесь не объясняют «почему», здесь показывают «как правильно» и ждут, что ты подчинишься автоматически, без участия мозга. Мозг, судя по всему, в комплект не входит. На первой неделе половина девушек падает в обморок. От танцев, от жары, от страха, от внезапного осознания, что назад дороги нет. Ещё четверть — от понимания, где именно они находятся и кем им здесь предлагают стать. Остальные держатся до первого неверного шага, а потом летят на мрамор лицом вперёд, красиво, с придыханием и испуганным вскриком. Я не падаю. Не потому что мне легко. А потому что взрослый мозг в юном теле — это как поставить двигатель от мотоцикла на детский велосипед. Велосипед в шоке. Окружающие — тоже. Я чувствую, как тело устаёт, как ноют мышцы, как тянет спину, но внутри всё это раскладывается по полочкам: нагрузка, предел, восстановление. Я знаю, что со мной происходит. А знание — это контроль. Танцы — отдельный ад. Музыка льётся из белых галерей, отражается от колонн и потолков, звучит так чисто и тонко, будто сами инструменты выточены из света и чужих ожиданий. Наставница по танцам — сухая женщина с лицом человека, который искренне считает радость вредной привычкой и источником всех бед. — Плечи ниже. Запястье мягче. Взгляд — вниз. Её голос режет воздух ровно, без эмоций, как скальпель. Я киваю и делаю ровно настолько, чтобы формально соответствовать требованиям… и всё равно выделяться. Потому что полностью отключить себя у меня не получается. Да и не хочется. Взгляд вниз? Отлично. Я опускаю его так, будто выбираю, кого морально уничтожить первым. Иногда, ловя отражение в полированном мраморе, думаю: если это и есть идеал, то мне явно забыли выдать инструкцию по самоуничтожению . И каждый раз мысленно добавляю: ничего, разберусь сама . Письмо и чтение становятся моей личной местью. Класс для письма выглядит как насмешка. Белый зал, высокие окна, золотые прожилки в мраморных колоннах, резные столы. Свет падает сверху холодно и беспощадно, будто тоже проверяет, достойны ли мы держать в руках знание. Перо — не ручка. Перо — это проверка на прочность. Оно капризное, мстительное, живёт своей жизнью и плюётся чернилами за малейшее сомнение. Стоит дрогнуть пальцам — и оно немедленно оставляет кляксу, словно говорит: неуверенность обнаружена, наказание применено . Девушки вокруг плачут. Плачут тихо, всхлипывая. Плачут громко, не сдерживаясь. Плачут от того, что буквы не выходят. Плачут от линейки по столу. Плачут от того, что у соседки получилось лучше. Плачут просто потому, что здесь вообще принято плакать — это самый безопасный способ быть слабой. А я не плачу. Сижу ровно, кладу лист так, чтобы край был параллелен столу, беру перо и какое-то время просто смотрю на него. Не потому что боюсь. А потому что вспоминаю, как держала в руках стилус, клавиатуру, как печатала вслепую быстрее, чем кто-то здесь думает. И мне смешно. Горько и смешно. Ну здравствуй, каменный век, — думаю я. Беру перо и пишу. Чисто. Ровно. Без клякс. Чернила ложатся послушно, будто тоже чувствуют, кто здесь хозяин. Линии выходят аккуратными, буквы — правильными, почти красивыми. Я чувствую, как работает моторика, как тело постепенно принимает контроль. Рука помнит больше, чем это юное тело когда-либо знало. На третьем занятии наставница впервые смотрит на меня не как на проблему, а как на угрозу. Её взгляд задерживается дольше положенного, губы сжимаются, а пальцы на мгновение замирают, словно она прикидывает, стоит ли меня хвалить или сразу придумывать наказание. — Ты уже писала раньше? Голос ровный. Слишком ровный. — Очень давно, — отвечаю я и не отвожу взгляд. Это правда. В прошлой жизни. Читать я учусь стремительно. Сначала по слогам, потом словами, потом предложениями. Я замечаю, как мозг подхватывает структуру языка, как тело узнаёт его на слух, а разум — собирает в систему. В какой-то момент я ловлю себя на том, что читаю бегло, почти автоматически, без усилий, пока остальные всё ещё спотыкаются на каждой строке. Это приятно. И это опасно. Потому что я чувствую на себе взгляды. Завистливые. Злые. Испуганные. Потому что в этом месте знание — путь наверх. Я смотрю на плачущих девушек и думаю с холодным сарказмом: бедняжки, вам сказали, что красота — это всё, а теперь внезапно пришлось ещё и учиться . Неловко получилось. Потому что знание — это власть. За четыре месяца становлюсь тем, что здесь ненавидят больше всего. Я становлюсь лучшей. Не потому что «судьба». Не потому что «избранная». А потому что у меня есть мозг, привычка учиться и редкий талант злиться не истерично, а с пользой для дела. Я зубрю всё. И делаю это методично, хладнокровно и с внутренним злорадством человека, который понимает: остальные даже не догадываются, во что ввязались. Этикет здесь — не правила приличия, а полноценное боевое искусство. Поклоны — как удары: угол, глубина, пауза. Взгляды — как ловушки: чуть дольше — вызов, чуть ниже — покорность. Интонации — как яд: неверный оттенок, и ты уже виновата. Я запоминаю всё. Когда нужно молчать. Когда можно говорить. Когда стоит улыбнуться. Когда лучше смотреть в пол и мысленно представлять, как этот пол однажды рухнет. Я учусь ходить так, чтобы не быть ни слишком заметной, ни слишком незаметной. Ровно посередине — там, где глаз скользит, но память цепляется. Учусь стоять неподвижно дольше остальных. Учусь не моргать, когда на меня кричат. Учусь выглядеть спокойной, даже когда внутри хочется кого-нибудь укусить. Я изучаю ткани, цвета, символы — с той же внимательностью, с какой раньше разбирала сложные схемы и системы. Что считается благородным. Что — вульгарным. Что — смертельно опасным. Опасным здесь считается красный. Слишком живой. Слишком честный. Слишком похожий на кровь. Белый — сила. Белый — чистота. Белый — идеальная маска. Белый — кровь, спрятанная под мрамором и лицемерием. Я учусь носить белое так, будто оно принадлежит мне. Не как подчинённая. Не как украшение. А как человек, который однажды может испачкать его так, что отстирать уже не получится. Я становлюсь лучше всех в письме — потому что умею думать быстрее, чем они успевают бояться. Лучше всех в чтении — потому что вижу структуру, а не просто буквы. Лучше всех в танцах — потому что понимаю ритм как систему, а не как милую традицию. Лучше всех в одежде — потому что знаю, где проходит грань между «красиво» и «опасно». И хуже всех в покорности. И это, как я подозреваю, им нравится меньше всего. Те девки никуда не делись. Они просто стали умнее. Если раньше это были прямые взгляды исподлобья и плохо скрываемая ненависть, то теперь — тонкая, почти изящная работа. Настоящее искусство мелкого зла. Испорченные платья, которые внезапно оказываются надрезанными ровно там, где заметнее всего. Мокрые туфли за минуту до выхода, когда переобуваться уже нельзя. Грязные ткани, будто случайно задетые локтем. И, конечно, разговоры. Они вьются вокруг, липнут к ушам, догоняют в коридорах, шуршат за спиной, когда я прохожу мимо. — Она урод. — Она ненормальная. — Она думает, что умная. Интонации разные. Иногда презрительные. Иногда почти жалостливые. Иногда такие, будто они сами не верят в то, что говорят, но очень надеются, что я поверю. Последнее, конечно, ранит сильнее всего. Я чувствую, как в груди сжимается что-то горячее и тяжёлое. Как хочется развернуться, сказать что-нибудь резкое, умное, убийственно точное. Как пальцы сами собой сжимаются. Но я не делаю этого. Я делаю вид, что не слышу. Прохожу мимо. Поднимаю подбородок. Выпрямляю спину. Потому что я знаю: любое слово — это подарок. Любая реакция — победа для них. Но слышу. Каждое слово. Каждый смешок. Каждый взгляд. И аккуратно складываю всё это внутрь. Как патроны. С ощущением, что однажды они обязательно пригодятся. И я расстреляю всех их, как из пушки. Потому что в этом дворце красота — валюта. А мозги — оружие. И моё уже заряжено.