Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

10 из 100

Вечер начинается с запаха расплавленного воска и горячего золота.

Этот запах въедается в кожу, в волосы, в дыхание. Он тяжёлый, сладковатый, удушающий — как обещание, от которого невозможно отказаться. Внутренний Двор никогда не пахнет так в обычные дни. Обычно здесь холодный камень, чистота, белизна. Сегодня — праздник. Сегодня можно дышать теплом. Огромный зал раскрывается, как пасть зверя — высокий, сводчатый, залитый светом тысяч ламп. Свет здесь не белый. Ни капли проклятого белого. Сегодня золото, янтарь, медь, тёплый мёд свечей. Свет скользит по мрамору, и тот кажется мягче, будто его долго гладили ладонями, будто он живой и снисходительный. Сто девушек выстраивают в ряды. Их выстраивают медленно, почти торжественно, выверяя расстояние между плечами, линию подбородков, угол поворота стоп. Наставницы ходят вдоль, поправляют складки, приподнимают подбородки, шепчут короткие приказы. Никакой суеты — только выверенная точность. Шелест ткани похож на дыхание моря. Платья струятся, блестят, переливаются — золото всех оттенков: от тёмного, почти бронзового, до светлого, как солнечный песок. Камни на шеях, в волосах, на запястьях. Диадемы, цепочки, браслеты. Тонкие цепочки на лодыжках. Ни одной одинаковой. Ни одной случайной. Если смотреть издалека — сказка. Девушки улыбаются. Очень стараются. У кого-то дрожат пальцы. У кого-то уголок рта дёргается от напряжения. Кто-то не моргает слишком долго, боясь, что слёзы разрушат образ. Кто-то, наоборот, моргает часто, как пойманная птица. Чьи‑то плечи напряжены так, будто на них лежит камень. Чьи‑то губы побелели. Никто не разговаривает. Здесь запрещено говорить до объявления вердикта. Любое слово может быть расценено как слабость. В центре зала — возвышение. Трон один. Это первое, что режет взгляд тем, кто знает дворцовые церемонии. Ни резных спинок, ни символов власти, ни присутствия Сыновей Белой Крови. Вместо этого — длинный помост, вытянутый, как лезвие, покрытый тёмным бархатом, который поглощает свет и делает шаги на нём почти неслышными. Края помоста украшены тонкой резьбой — старые узоры Белой Короны, стёртые временем. В них больше нет красоты, только символ. Напоминание о том, что здесь решаются судьбы. В глубине возвышения стоит высокое кресло. Оно не похоже на трон. Слишком узкое. Слишком прямое. Без подлокотников. Без украшений. Оно словно вырастает из тени за помостом, отделённое от света, как будто само не желает быть увиденным. Это кресло не для отдыха. Это кресло для суда. Для Хранительницы. Она выйдет последней. Девушки знают: сегодняшний вечер — не праздник. Это прощание. Из ста здесь останется десять. Остальных отправят домой. Дом — это поражение. Клеймо. Взгляд родни, который говорит: «Ты была недостаточно хороша». По залу прокатывается едва уловимое движение — как рябь по воде, когда в гладкую поверхность бросают мелкий камень и делают вид, что ничего не произошло. Воздух меняется. Он становится плотнее, тяжелее, будто его можно зачерпнуть ладонью. Кто-то судорожно сглатывает, так громко, что в тишине это почти звучит как выстрел. Кто-то выпрямляется резко, словно позвоночник внезапно решил спасти хозяйку от неминуемого позора и взять управление на себя. Наивные. Стою почти в самом конце. Отсюда удобно. Видно всех. Видно, кто вот-вот сломается, кто держится из последних сил, а кто всё ещё верит, что красивая улыбка может заменить отсутствие мозга. Последний тип особенно забавен. Если уж играть в этот цирк, то хотя бы с удобного места для наблюдения. Выгляжу хорошо. Не «ах, посмотрите на неё», не «ой, какая прелесть». Другая категория. Лицо спокойное, почти равнодушное — такое здесь любят, потому что его сложно читать. Глаза не опущены, но и не вызывающе подняты. Ровно настолько, чтобы видеть. Кожа светлая, подчёркнутая тёплым золотым светом, без излишней краски — наставницы бы не одобрили, да и мне незачем. Спина держится сама. Плечи расправлены, но не напряжены. Стопы стоят правильно, вес распределён идеально, чтобы можно было простоять хоть вечность и не выдать усталости. Подбородок знает свой угол. Свет ложится туда, куда нужно — я это просчитала заранее. А вот волосы — это отдельная история. Пока у всех вокруг роскошные волны и прямые полотна до поясницы и ниже, у меня — вьющиеся обрезки. Они уже немного отросли, но всё ещё торчат во все стороны, упрямо отказываясь быть приличными. Никакого блеска рекламных локонов. Никакой гладкости. Будь у меня фен и стайлер — мы бы сейчас разговаривали иначе. Но у меня их нет. Поэтому волосы убраны от лица, закреплены так аккуратно, как это вообще возможно в текущих условиях. Я прижала их диадемой — красивой, тяжёлой, с тёплым золотым отливом. Она не прячет проблему, но задаёт рамку. Мол, да, вот так. И что? В итоге выходит даже неплохо. И есть одна проблемка. Мелкая. Почти несущественная. Такая, на которую обычно не обращают внимания, когда выбирают судьбы империй. Понятия не имею, как меня здесь зовут. Имя, разумеется, существует. Оно записано в списках, аккуратным почерком, возможно даже с завитушками. Его знают наставницы. Его знают служанки. Его скажут сегодня вслух, громко, на весь зал. А я понятия не имею, какое оно. Вообще. Если честно, это даже забавно. Стою тут, вся такая красивая, с диадемой и судьбой на кону, и не знаю своего имени. В прошлой жизни меня звали Олеся. Здесь — нет. И, надо признать, в этом есть свой шарм. Меньше привязанностей. Меньше иллюзий. Меньше шансов, что кто-то решит, будто знает меня лучше, чем я сама. Там, до аварии, до больничных потолков и длинной, липкой комы, я жила быстро и довольно нагло. Умная девочка с характером, как говорили одни. Стерва с мозгами — как думали другие. Мне было плевать и на тех и на других, потому что я прекрасно знала, кто я. Я не была мягкой. Никогда. Я не умела «потерпеть», «промолчать». Зато умела считать, анализировать и вовремя выходить из чужих игр, хлопнув дверью. Я не верила в судьбу, но отлично верила в причинно‑следственные связи. Если кто‑то вёл себя как идиот — я делала пометку и больше не тратила время. У меня была привычка смеяться в неудобные моменты. Не потому что весело — потому что так легче держать контроль. Когда другие пугались, я собиралась. Когда другие начинали истерить, я холодела и думала. Это считали высокомерием. Пальцы слегка немеют, но это мелочи. Плечи расслабляются по команде. Вдох — медленный. Выдох — ещё медленнее. Счёт идёт автоматически: раз, два, три. Привычка — вещь надёжная. Четыре месяца обучения. Боль, унижения, зубрёжка, бессонные ночи — стандартный набор. Любимицей я не была. Красавицей — тоже. Желанной — мимо. Зато упорной. До неприличия. Музыка стихает. Звук растворяется где-то под сводами, и тишина наваливается, густая и вязкая, как сироп. Отличная атмосфера для суда. Только не хватает топора и таблички «улыбайтесь, вам отрубают головы». Сто девушек стоят ровными рядами. Двери в дальнем конце зала раскрываются. Сначала — едва заметный сквозняк. Потом — шаги, которые почти не слышно. И только тогда: она вошла. Хранительница Короны. Королева-мать. Как ни назови — смысл один: главная. Она движется не спеша. Правильно, мать единственный человек в зале, которому не нужно никого убеждать, что она важнее всех остальных. Её белые волосы уложены идеально, гладко, как фарфор. Ни одной выбившейся пряди. Лицо без возраста: не молодое и не старое, просто точёное, холодное, слишком правильное. Скулы высокие, губы тонкие, брови ровные — ни один мускул не выдаёт эмоций. Глаза… Серые. Такой цвет бывает у стали перед тем, как она режет. Если бы можно было ставить ценники людям, она бы делала это взглядом. На ней платье не белое — тоже золото, но другое: бледное, как старый медальон, почти без блеска. Ткань плотная, тяжёлая, словно держит форму вместо неё. На груди — ожерелье из тончайших пластин, как чешуя, и в центре — белый камень. Камень не сияет. Он будто гасит свет вокруг себя. Запах от неё — холодный. Не духи. Чистота камня, чуть-чуть горьких трав и что-то металлическое, как монета во рту. Улыбки нет. Да и зачем. Она смотрит на нас как на ресурс. Как на куски мяса разной свежести. Проверяет, что ещё можно использовать, а что уже списать. Она проходит вдоль рядов. Её платье не шелестит. Идёт — и кажется, что зал сам подаётся ей навстречу. Иногда она останавливается. Наклоняет голову. Смотрит на лицо, на шею, на руки. На то, как девушка держится. Как дышит. Как пытается не дрожать. И вот тут мне хочется засмеяться. Потому что девочки стараются быть «принцессами», а оценивают их как лошадей перед покупкой. Но я не смеюсь. Я только слегка приподнимаю внутреннюю бровь — ту, которая всегда поднимается, когда мир ведёт себя особенно тупо. Всё уже решено. Ошибки учтены. Провалы аккуратно разложены по полочкам. Сегодня выбирает она. Хранительница садится на свой трон ровно, без малейшей ошибки. Ладони кладёт на колени. Пальцы длинные, ногти короткие, идеально ухоженные. Наставница выходит вперёд со свитком. Голос у неё гулкий, как у человека, который любит слушать себя. — Внимание, — произносит она, и слово отскакивает от мрамора. — Объявляется десятка, допущенная к Отбору. Она делает паузу — не для нас, для эффекта. — Отбор производился не только по красоте и по личным симпатиям, — продолжает наставница, и голос её становится сухим, деловым, почти бухгалтерским. — За последние четыре месяца каждая из вас была оценена по системе баллов, утверждённой Хранительницей Короны. Она разворачивает свиток, словно сейчас начнёт зачитывать финансовый отчёт. — Учёба. Память. Умение усваивать материал. Способность применять знания в стрессовых условиях. Дисциплина. Выносливость. Самообладание. Контроль эмоций. Умение подчиняться. По рядам проходит едва слышный шорох. — Каждый промах фиксировался, — добавляет она без тени сочувствия. — Каждая истерика. Каждая истощённая слабость. Каждая попытка переложить ответственность. Наставница поднимает взгляд. — Дополнительные баллы начислялись за прогресс, — говорит она. — За способность учиться быстрее других. За устойчивость. За умение оставаться полезной даже тогда, когда условия становятся неблагоприятными. Она закрывает свиток. — Из ста кандидаток в итоговый список вошли десять. Остальные не соответствуют требованиям Отбора. Короткий кивок. Начинается чтение. По рядам идёт микродвижение: чужие ресницы дрожат, губы едва заметно раскрываются, чьи-то пальцы сжимают ткань до белых костяшек. И в этот момент вдруг становится предельно ясно: я сделала всё, что могла. Не потому что мне так уж важен этот отбор. Плевать мне на него, если честно. На принцев, на корону, на этот позолоченный балаган с запахом страха. Но раз уж это игра — а я отчётливо чувствую, что это именно игра, вывернутая логикой моего собственного подсознания, — значит, и здесь я обязана быть лучшей. Лучшей из лучших. Иначе зачем всё это? Зачем эта дебильная кома, в которой сознание, видимо, решило построить себе целое государство с коронами, интригами и идиотскими правилами. Если уж мне дали второй заход — пусть даже такой странный, кривой и явно с издёвкой, — я не собираюсь играть в полсилы. Я не из тех, кто просыпается в другом мире, чтобы быть статистом. Я здесь, чтобы выиграть. Хотя бы потому, что иначе это было бы слишком глупо даже для моего подсознания. Начинается чтение. Первое имя. Девушка вздрагивает так, будто её ударили током. Делает шаг вперёд и прижимает ладонь к груди, как в дешёвой мелодраме. Глаза влажнеют. Улыбка дрожит. Второе. Третье. Имена падают, как удары. Считаю. Раз. Два. Три. Пять. Семь. С каждым именем воздух в зале становится гуще. Кто-то перестаёт дышать. Восьмое имя. Зал выдыхает. Девятое имя. И вот теперь начинается самое вкусное. Холод поднимается снизу вверх — от ступней к коленям, дальше к животу, к горлу. Чистая физиология. Мозг всё ещё работает, хоть тело и пытается устроить драму. Передо мной стоит Иара. Чёрные волосы, густые, блестящие, как воронье крыло. Срез ровный. Идеальный. Всё на месте. Улыбка едва заметная — такая, которой люди улыбаются, когда уверены, что мир принадлежит им. Я ненавижу её. До скрипа в зубах. Та самая, что когда-то ночью отрезала мне волосы. Я ненавижу её за это ощущение мира как личного имущества. За уверенность, что чужое можно портить просто так. За то, что она даже сейчас стоит ровно, спокойно, будто ничего не сделала. И больше всего — за то, что я тогда промолчала. Эта ненависть не пылает. Она холодная. Концентрированная. Иара поворачивает голову вполоборота и бросает взгляд на мою диадему. Не на лицо. На диадему. Как на украденную корону. Её глаза медленно прищуриваются. Взгляд скользит сверху вниз — от камней к шее, от шеи к плечам — лениво, унизительно, как будто она мысленно примеряет, с кого и в каком порядке будет сдирать кожу. Уголок рта дёргается. Она смотрит так, будто говорит: ты здесь ошибка . Я встречаю её взгляд спокойно. Чуть наклоняю голову. А потом, не отрывая глаз, медленно провожу большим пальцем по горлу — от одного края ладони к другому. Жест крошечный. Почти незаметный. Его можно принять за случайное движение. Но она понимает. Её зрачки расширяются ровно на долю секунды. Я добавляю едва заметную улыбку — вежливую, почти светскую. Иара делает вид, что поправляет браслет, но пальцы сжимаются слишком сильно. Наставница тянет паузу. Долго. — Иара, — произносит наставница. Иара делает шаг вперёд сразу, без паузы, будто знала ответ заранее. Подбородок приподнят, спина прямая. Она идёт медленно, позволяя взглядам скользить по себе, и в какой-то момент поворачивает голову ко мне. Смотрит победно. Так смотрят те, кто уверен, что всё уже кончено. Ну что, выкусила, лохушка — читается у неё в глазах так отчётливо, что почти не нужно воображения. Она задерживает взгляд на секунду дольше, чем позволяет приличие, и только потом отворачивается и занимает своё место среди отобранных. Десятое имя. Последнее. Последнее место. Всего одно. И оно должно быть моим! Обязано. Сердце вдруг начинает биться слишком громко. Кажется, его слышно всем. В горле сухо. Я чувствую, как напряжение собирается под кожей, как тело готовится либо бежать, либо ломаться. Но я не прячусь. Я стою. Держу лицо. Челюсть расслаблена ровно настолько, чтобы не выдать дрожь. Спина прямая. Плечи опущены. Вдох — медленный. Выдох — контролируемый. Всё, чему меня учили, сейчас сходится в одну точку. В зале тишина такая плотная, что кажется — если кто-то вздохнёт, она треснет. Я позволяю себе только одну мысль — короткую, злую, упрямую: Ну давай. Давай же! Потому что если после аварии, после комы, после всех этих месяцев боли и унижений ты сейчас просто вычеркнешь меня — это будет самая тупая шутка моего подсознания. Время растягивается. Секунда длится вечность. Я успеваю заметить, как у кого-то в первом ряду дрожит спина. Как пламя свечи качается от чужого дыхания. Как где-то в зале скрипит камень под чьей‑то ногой. И только потом, наконец, звучит последнее имя. — Эллария, — произносит наставница. Имя вычурное, как занавес в театре: много букв, много пафоса, мало смысла. Я моргаю. Потому что имя — чужое. Не сразу доходит, что это — моё. Точнее, «моё» в этом мире. Секунда. Две. И потом я понимаю по тишине. По тому, как все одновременно поворачивают головы. По тому, как Иара замирает. По тому, как внутри зала рождается гул удивления. Я делаю шаг вперёд. По залу идёт шёпот. Люблю этот звук. Он означает: «так не должно было быть». Хранительница слегка приподнимает подбородок. Наставница, словно оправдываясь, добавляет сухо: — Прошла по баллам обучения. Не по красоте. Не по интересу Сыновей. По мозгам. Это злит всех. Иару — особенно. Я вижу, как у неё напрягается челюсть. Как она на мгновение теряет контроль над лицом и возвращает его обратно, натягивая улыбку, как маску. Сто девушек смотрят на десятую. На ту, которая вытащила себя красотой. Головой. И вдруг становится так тихо, что я слышу, как свеча рядом потрескивает, выплёвывая каплю воска. Хранительница отворачивается. Решение принято. Аплодисменты звучат вяло, как из вежливости, как будто зал не знает, можно ли хлопать. А я стою и думаю только об одном: теперь эта игра становится по-настоящему интересной. Потому что если я прошла туда, куда не должна была пройти, значит, я могу пройти ещё дальше. Дальше — чем они вообще способны представить. Потому что на месте этой Хранительницы однажды буду сидеть я. Такова логика этой игры. Такова логика моего подсознания. Я стану Белой Королевой. Я выберу самого перспективного Сына Белой Крови — не самого красивого, не самого любимого, а того, кто умеет думать, держать удар. И вместе с ним я буду править этим миром.