Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

ИГРЫ, ПОТ И НЕМНОГО КРОВИ

Я вхожу в свою комнату с ощущением полного опустошения — такого, будто из меня аккуратно вынули все кости и оставили одну только оболочку, красиво стоящую на ногах из чистого упрямства. Дверь закрывается за спиной тихо, почти деликатно, и этот звук вдруг кажется финальной точкой долгого, слишком громкого вечера.

Внутри всё ещё тянет и жжёт — не болью, нет, скорее воспоминанием о боли. Как после ожога: огня уже нет, а кожа всё помнит. Я знаю, что это пройдёт. Всё всегда проходит.

— Моя госпожа…

Лианна появляется почти неслышно, как всегда. И стоит ей только взглянуть на моё лицо, как оно, предатель, выдаёт меня с головой. Улыбка — не широкая, не вызывающая, но такая светлая, что скрывать бесполезно. Лианна расплывается в ответ, будто увидела солнце в пасмурный день.

— Вы выглядите безумно счастливой. И… — она наклоняет голову, прищуривается, — очень влюблённой.

— О да-а-а, — протяжно тяну я и без всякого достоинства плюхаюсь на кровать, раскинув руки. — Прямо сейчас я официально самое эмоционально нестабильное существо Белого Дворца.

— Значит, принц Сайр оказался не только мудрым планом, но и выбором сердца? — осторожно уточняет она.

Я резко приподнимаюсь на локтях.

— Лучше присядь.

Лианна моргает. Потом, не задавая вопросов, медленно опускается в кресло, словно интуиция уже шепчет ей: сейчас будет интересно.

— Мы с ним расстались.

Тишина.

— …Что значит — расстались, моя госпожа? — осторожно переспрашивает она, будто боится, что неправильно расслышала.

— Именно то, что ты подумала. Разошлись. Остались друзьями. Я больше не фаворитка принца Сайра.

Лианна вскакивает с кресла так резко, что оно жалобно скрипит.

— Вы… вы не фаворитка принца Сайра?! — и тут на её лице происходит удивительное превращение: шок плавно сменяется осознанием, а затем — откровенным восторгом. — Значит… значит теперь вы фаворитка… — она понижает голос до шёпота, — неужели…

Сажусь ровно и смотрю на неё с притворной строгостью.

— Вот за это я тебя и люблю. За ум, сообразительность и способность складывать два и два.

Лианна смущённо улыбается, опуская взгляд.

— Значит, вы всё-таки послушали своё сердце.

— Я бы сказала — прислушалась ко всему организму целиком, — фыркаю я. — Хотя кого я обманываю… Да. Я просто больше не смогла притворяться. Возможно, совершила ошибку. Время покажет. Но это была самая яркая и честная ошибка в моей жизни.

Мы смеёмся. Сначала тихо, потом всё громче, пока смех не становится почти истеричным — тем самым, после которого внезапно становится легче дышать.

— И что же… — Лианна вытирает уголки глаз. — Принц Элиар сделал вас своей фавориткой?

— Чуть позже, — качаю головой. — Сейчас не хочется подставлять Сайра. Он этого не заслужил.

Лианна кивает и наклоняется ближе.

— Двор не удивится, моя госпожа, — шепчет она заговорщицки. — Точнее… все были в шоке, когда вы стали фавориткой Сайра, а не Элиара.

Я замираю.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Разговоры не смолкали ни днём ни ночью. Ставки делали, — она улыбается. — И, скажу честно, на Сайра мало кто ставил.

— Прекрасно, — вздыхаю я, падая спиной на подушки. — Значит, я не только разрушила собственный план, но ещё и сломала чужие ставки. Великолепно. Десять из десяти.

Лианна смеётся тихо, тепло.

— Зато вы впервые выглядите… счастливой.

Смотрю в потолок, где дрожит свет свечей, и чувствую, как внутри всё ещё пульсирует — боль, радость, страх, надежда. Всё сразу.

— Посмотрим, — тихо говорю я. — Главное, что сегодня я наконец была честна. Хотя бы с собой.

И это, пожалуй, самое приятное начало из всех возможных.

***

Солнце сегодня ведет себя так, будто лично решило прожарить Белый Дворец до состояния хрустящей корочки. Оно висит в зените — жирное, бесстыжее и совершенно невыносимое. Будь я поэтом, я бы сравнила его с золотым оком божества. Но поскольку прямо сейчас я — девушка в корсете, который впивается в ребра с грацией голодного удава, я считаю, что солнце — это просто перегретая сковородка, на которой нас всех медленно поджаривают ради чьего-то сомнительного удовольствия.

Свет режет глаза, выбивает искры из начищенных щитов гвардейцев и превращает пыль, поднятую копытами лошадей, в золотую взвесь, которой чертовски неприятно дышать.

— Еще пять минут, и я начну пахнуть как жареный цыпленок, — бормочу я, прикрывая лоб ладонью. — Лианна, напомни, почему мы не остались во дворце?

Лианна, стоящая рядом, бледна до синевы. Она вытянута в струну, и, если кто-то заденет ее случайно плечом, она, кажется, издаст звонкий металлический звук.

— Моя госпожа, приличия, — едва шевеля губами, отзывается она. Ее тревога передается мне почти физически — мелкой дрожью, вибрирующей в воздухе. — Весь Совет здесь. Вся знать. Вы должны олицетворять невозмутимость.

— Я олицетворяю желание залезть в фонтан с головой, — огрызаюсь я, но тут же умолкаю.

Потому что на поле выходит он.

Элиар сегодня решает окончательно добить мое и без того пошатывающееся здравомыслие. Никаких церемониальных доспехов, никакой золотой чешуи или плащей, расшитых жемчугом, которые так любит Альдерик. На моём принце — простой кожаный костюм: темно-коричневый, почти черный, притертый к телу так плотно, что можно изучать анатомию мышц без учебника. Он выглядит как персонаж из северных баллад — суровый охотник, который только что вышел из леса, чтобы мимоходом украсть чье-то королевство и пару сотен девичьих сердец в придачу.

В нем нет ни капли вычурности. Только сила и та пугающая грация хищника, который точно знает: ему не нужно рычать, чтобы его боялись.

Мое сердце, этот предательский комок мышц, устраивает чечетку прямо о ребра. Я ловлю себя на том, что нагло пялюсь. Нет, не просто смотрю — я буквально поглощаю его взглядом, игнорируя всё остальное: гул трибун, визгливые голоса придворных дам и даже кислую мину Хранительницы, которая смотрит на мир так, будто ей в вино подмешали уксус.

— Осторожнее, госпожа, — шепчет Лианна, не глядя на меня. — У вас на лице написано всё то, за что в приличных домах лишают наследства и высылают в монастырь.

— Ой, помолчи, — я пытаюсь стереть с лица блаженную улыбку, заменив ее выражением «я здесь исключительно ради глубокого политического анализа». Получается плохо. — Ты видела эти плечи? Это же чистое государственное достояние. Их нужно чеканить на монетах вместо герба, казна бы вмиг пополнилась.

Принцы стоят плечом к плечу. Четверо всадников моего личного апокалипсиса.

Альдерик, старший, что-то цедит сквозь зубы — вероятно, очередную порцию мудрости о том, как правильно держать строй и не позорить великую династию. Кайрен смеется, прикрывая глаза ладонью от солнца, и его белозубая улыбка сияет ярче полированной стали. Сайр, мой добрый, спокойный Сайр, отвечает что-то мягкое, привычно пытаясь сгладить острые углы.

И Элиар. Он наклоняется к Сайру, слушая его с той редкой, искренней теплотой, которую приберегает только для своих. Между ними чувствуется легкость — та самая невидимая нить семьи, которая прошла через огонь, предательства и дворцовые интриги, но каким-то чудом не порвалась. Глядя на них, я почти верю, что этот золотой момент — вечен. Что они всегда будут стоять вот так, защищая друг друга от всего мира.

— Солнце сегодня злое, — повторяет Лианна, и в ее голосе мне слышится хруст битого стекла.

— Оно всегда такое, когда случается что-то важное, — отвечаю я, чувствуя, как липкий холодок предчувствия забирается под корсет, игнорируя беспощадную жару.

Начинается стрельба.

Мишени отодвинуты так далеко, что кажутся просто точками на горизонте. Это не просто забава — это демонстрация доминирования. Мол, смотрите, простолюдины и послы: наши принцы могут попасть в глаз белке с другого конца королевства, так что даже не думайте о восстаниях.

Воздух натягивается. Кажется, если сейчас кто-то громко чихнет, всё поле просто лопнет от напряжения.

Альдерик стреляет первым. Его движения механические, выверенные до миллиметра. Поднимает лук, выдыхает, отпускает. Стрела входит в центр мишени с сухим, деловитым стуком. Чисто. Холодно. Скучно — в точности как его манера вести переговоры.

Кайрен подмигивает трибунам, выжидает, пока восторженные девицы пропищат его имя, и стреляет с каким-то лихим пренебрежением, почти не целясь. Попадает, конечно. Публика взрывается ревом. Кайрен отвешивает шутливый поклон, явно наслаждаясь моментом.

Сайр…

Сайр — само воплощение сосредоточенности. Он не играет на публику и не пытается доказать свое величие. Он просто делает свою работу. Каждое движение — как вздох. Спокойно, уверенно, надежно. Я смотрю на него и чувствую укол вины. Сайр заслуживает фаворитки, которая не будет смотреть на его брата так, будто хочет сожрать его вместе с кожаными штанами. Но сердцу не прикажешь, а мой «организм целиком», как я выразилась вчера, уже давно сделал свой выбор.

И тут вперед выходит Элиар.

Весь шум на трибунах не просто стихает — он схлопывается, как будто кто-то разом выкачал из пространства весь кислород.

Он берет лук так, словно это не древесина и тетива, а продолжение его собственной руки. Бережно, почти нежно. Его пальцы скользят по тетиве, проверяя натяжение. Солнце бьет ему прямо в лицо, выжигая сетчатку любому другому, но Элиар даже не щурится. Он смотрит сквозь свет. Он видит цель там, где остальные видят лишь дрожащее марево.

В этот момент в нем просыпается что-то древнее, хищное. Расслабленность плеч обманчива — это тишина перед броском кобры.

Дзынь.

Тетива поет свою короткую, низкую песню. Стрела уходит в небо, прочерчивая невидимую дугу, и вонзается в мишень так глубоко, что оперение вздрагивает.

Вторая — без паузы. Словно он даже не целится во второй раз, точно зная, что мир сам подставится под его удар.

Третья — вдогонку за второй.

Он не борется со стихией. Он не проклинает солнце. Он просто делает его своим союзником.

— Мать моя женщина, — шепчу я, чувствуя, как горло перехватывает от какого-то совершенно детского, дикого восторга. — Вы только посмотрите на него. Он же просто издевается над законами физики.

Знаю, что должна вести себя скромно. Знаю, что сотни глаз следят за каждым моим жестом, выискивая признаки измены или слабости. Но в этот миг мне плевать на репутацию, на Совет и на правила приличия, которые годами вдалбливали в чужие головы.

Я вижу его. Его силу, его тихую ярость, его абсолютное превосходство. И чувствую, как во мне закипает гордость — колючая, горячая, собственническая. Мой. Это мой мужчина. (Ну, технически еще не совсем мой, но эти детали мы опустим).

Он попадает трижды. Идеально.

— ЭЛИАР! — мой голос прорезает воцарившуюся тишину трибун, как раскаленный нож — мягкое масло.

Лианна рядом издает звук, похожий на предсмертный стон раненой птицы, и, кажется, пытается заживо слиться с каменной кладкой.

А мне всё равно. Кричу его имя так, будто в нем заключен смысл всего моего существования. В этом крике нет стыда. Только обнаженная радость. Я хочу, чтобы он услышал меня сквозь шум крови в своих ушах. Чтобы он понял: среди этой толпы льстецов и стервятников есть один человек, который видит его настоящего. Не принца, не воина — а Элиара.

Голоса вокруг задыхаются. Кто-то возмущенно охает, какая-то женщина роняет веер, а послы переглядываются с таким видом, будто я только что станцевала канкан на столе Совета. Причём голой.

Элиар замирает. Его плечи напрягаются.

Медленно, очень медленно он поворачивает голову и поднимает взгляд на нашу трибуну.

Всего на один миг наши глаза встречаются. Это похоже на электрический разряд — короткий, болезненный и ослепительный. В его взгляде промелькивает всё: шок от моей дерзости, привычное напряжение воина и вдруг — вспышка тепла, такая острая, что у меня сжимается в груди. Принц едва заметно улыбается. Уголком губ. Только для меня.

Это наша нить. И я дергаю за нее со всей силы.

— О боги, — стонет Лианна, закрывая лицо руками. — Нас казнят. Нас точно казнят, и это в лучшем случае. В худшем — заставят слушать лекции по этикету до конца наших дней.

— Перестань, — тяжело дышу, чувствуя, как по щекам катятся слезы — то ли от яркого солнца, то ли от избытка чувств. — Он услышал. Это главное.

Отворачиваюсь, пытаясь унять позорную дрожь в руках. Солнце окончательно сходит с ума; оно больше не греет — оно плавит воздух, превращая арену и трибуны в зыбкий, дрожащий мираж. Я часто моргаю, впиваясь ногтями в ладони, чтобы избавиться от плывущих перед глазами цветных пятен. Горло сухое, в нем застрял привкус пыли и триумфа.

И именно в этот момент я вижу это.

Там, высоко в густой кроне старого вяза, что стоит чуть в стороне от нарядных трибун, затаилась тень. Она слишком неподвижна. Слишком тяжела для листвы, едва колышимой ленивым ветром. Она — как метастаза в этом пышущем здоровьем празднике жизни.

Щурюсь до рези, до слез в глазах. Тень шевелится. Мимолетный, хищный отблеск металла — холодный, матовый блик, который не может принадлежать ничему хорошему. Арбалет? Тяжелый, боевой и его черное жерло смотрит вовсе не в сторону тренировочных мишеней. Оно смотрит на тех, кто стоит внизу.

Мир вокруг начинает замедляться, превращаясь в густую, липкую смолу.

Стражник? — мелькает паническая мысль, за которую я хватаюсь, как за соломинку. Нет. Гвардия не прячется в ветвях, поджидая удобного момента, как лесной кот. Подготовка к следующему этапу шоу? Слишком поздно для подготовки.

Мой разум еще барахтается в попытках найти спасительное логическое оправдание, но тело реагирует быстрее. Инстинкты, выпестованные за месяцы жизни в золоченом террариуме Белого Дворца, где за каждой улыбкой прячется кинжал, срабатывают безупречно. Животный ужас бьет током под ребра.

Я вскакиваю, с грохотом опрокидывая стул.

— ЭЛИАР! — снова кричу его имя, но теперь в нем нет ни гордости, ни восторга. Только чистый, неразбавленный, дистиллированный ужас.

В этот самый миг Кайрен, абсолютно счастливый и не подозревающий о том, что его жизнь стоит на грани бездны, выпускает свою финальную стрелу. Он целится в яблоко на голове слуги — этот классический, безумный трюк для разогрева толпы. И толпа не подводит: трибуны взрываются единым, оглушительным ревом. Тысячи глоток сливаются в восторженном крике.

Мой голос просто тонет в этом первобытном шуме. Он захлебывается в нем, как в океане. Никто не оборачивается. Никто не понимает.

Внутри всё обрывается. Осознаю: я не успею предупредить их словами. Расстояние слишком велико, а шум слишком плотный.

Я не думаю о том, как это выглядит со стороны. Не думаю о придворном этикете, о сожженных мостах или о том, что завтра об этом будет шептаться каждый угол. Я перемахиваю через каменное ограждение трибуны, наплевав на высоту. Дорогое шелковое платье предательски трещит — я слышу, как ткань рвется с мясом, цепляясь за острые выступы кладки. Юбки путаются в ногах, обнажая бедра, туфли скользят по скошенной траве, но я не чувствую ни боли, ни стыда.

Бегу так, как не бегала никогда в жизни. Мое сердце бьется уже не в груди — оно колотится где-то в гортани, перекрывая доступ кислороду. Бешено машу рукой, указывая на вяз, пытаясь своим телом, своим воплем перекричать ликующий Дворец.

Элиар видит меня. Его лицо меняется в одно мгновение. Секундное недоумение сменяется тревогой, а затем — ледяным, мертвенным осознанием. Он считывает мой ужас. Принц начинает разворачиваться в сторону вяза, инстинктивно вскидывая лук.

Щелчок.

Этот звук я слышу даже сквозь хаос и рев тысяч людей. Сухой, деловитый, механический звук спускаемого курка. Смерть сорвалась с привязи.

Время окончательно ломается на осколки. Я вижу, как из зелени вылетает болт — короткая, жирная черная точка. Она летит с чудовищной скоростью, разрезая пространство. По траектории понимаю: стрелок метил в Кайрена. Тот стоит чуть впереди, безоружный после выстрела. Но Элиар, разворачиваясь, чтобы защитить брата, перекрывает собой траекторию. Черный болт должен прошить его первым. Прямо в грудь. Навылет.

— НЕТ! — я не кричу, у меня больше нет воздуха. Просто выдыхаю это слово вместе с остатками самой жизни.

Бросаюсь вперед, совершая безумный, отчаянный прыжок.

Мир превращается в замедленную съемку, где каждый звук — как удар колокола, а каждое движение — как полет сквозь густую воду. Вижу расширенные зрачки Элиара, вижу, как он пытается оттолкнуть меня, спасти, прикрыть... Но я быстрее.

Любовь быстрее смерти.

Удар болта не похож на укол или порез. Это сокрушительный, тяжелый таран. Чудовищная сила впивается мне в грудь, вышибая из легких остатки кислорода. Меня отбрасывает назад, в объятия Элиара, и мы вместе рушимся на траву.

Тишина.

Гул толпы исчезает. Рев трибун глохнет, становясь фоновым шумом, далеким, как шелест моря. Остается только звук моего рваного дыхания и хриплый, надрывный крик Элиара, который наконец пробивается сквозь шок.

— Нет... нет, нет! Только не ты! — Его голос дрожит, срывается на хрип.

Смотрю вниз и вижу черное оперение болта, торчащее из моей груди. Ткань платья стремительно темнеет, становясь тяжелой, липкой и горячей. Кровь не капает — она толчками уходит из меня, впитываясь в землю Белого Дворца.

Элиар подхватывает меня, прижимая к себе. Его руки, всегда такие уверенные, сейчас бьются в крупной дрожи. Принц пытается зажать рану, но кровь просачивается сквозь его пальцы, окрашивая его ладони в багровый.

— Посмотри на меня! — кричит он, и я вижу, как по его лицу катятся слезы, оставляя светлые дорожки на пыльной коже. — Смотри на меня, слышишь?! Не смей закрывать глаза! Помогите! Кто-нибудь! Лекаря!

Его яростный крик разрывает небо, но я чувствую, как жизнь вытекает из меня вместе с этим теплом. Холод подкрадывается к пальцам рук, к ногам, он поднимается выше, заставляя мир вокруг тускнеть. Звуки становятся плоскими, краски — серыми.

Я поднимаю руку. Это стоит мне нечеловеческих усилий. Мои пальцы, перепачканные собственной кровью, касаются его щеки, оставляя на ней страшный, нежный след.

— Элиар... — шепчу я. Изо рта вырывается кровавая пена, и я чувствую металлический привкус на губах. — Послушай...

Мой принц прижимается лбом к моему лбу, его рыдания сотрясают нас обоих. Его слезы смешиваются с моей кровью на моих щеках.

— Не говори, не трать силы, родная моя. Сейчас придут лекари, ты будешь жить, ты должна... — Он задыхается от горя, его голос звучит так, будто ему самому вырвали сердце.

— Я буду... — сглатываю вязкую кровь, пытаясь вытолкнуть слова. — Безумно... по тебе... скучать...

Его лицо искажается от невыносимой муки. Он перехватывает мою руку, прижимая ее к своим губам, покрывая поцелуями мои холодеющие пальцы.

— Нет, — рыдает Элиар, качая головой. — Ты никуда не уйдешь. Я не пущу. Слышишь? Я не позволю тебе исчезнуть!

Я чувствую, как сознание начинает мигать, словно догорающая свеча. Мой взор затуманивается, вижу лишь его глаза — полные такой любви и такой боли, что это кажется невозможным для человека.

— Где бы ты ни была... — Элиар переходит на шепот, звенящий от клятвы, — в каком бы из миров ты ни очнулась, под каким бы чужим небом ни открыла глаза... Я найду тебя. Слышишь меня? Я проломлю стены между мирами, я выжгу саму бездну, но я тебя найду.

Я пытаюсь улыбнуться. Последний раз. Последний вздох.

— Обещаешь? — выдыхаю в его губы.

— Клянусь кровью и душой, — кричит он, прижимая мое обмякшее тело к своей груди так сильно, будто пытается втиснуть мою уходящую искру в свое сердце. — Я найду тебя!

Мир окончательно гаснет. Последнее, что я чувствую — это тепло его губ на своем лбу и его отчаянный, полный невыносимой боли крик, который еще долго будет звучать над застывшим полем.