Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Крылья статуи

Тень от крыльев статуи ложится густо, почти осязаемо, словно сама ночь решила укрыть этот уголок от чужих глаз. Камень холодит лопатки, но внутри — жарко, тревожно и странно спокойно одновременно. Здесь мир глохнет: музыка с бала становится далёкой, приглушённой, как будто её накрыли тяжёлым колпаком; смех растворяется; шаги теряют форму. Я ловлю дыхание, считаю удары сердца и вдруг понимаю: мне хорошо. Страшно — да. Но хорошо.

Принц выходит на террасу осторожно, будто опасается, что сама ночь может его выдать. Останавливается, осматривает пустоту, и по его лицу проходит тень разочарования — короткая, неприкрытая, слишком честная для человека, привыкшего держать маску. — Элиар, — шепчу я, почти не открывая губ. Он вздрагивает. Секунда — и он идёт ко мне, не прямо, а боком, опасаясь быть увиденным. В лунном свете его профиль резче обычного: напряжённая линия челюсти, тень под глазами, взгляд, который ищет и не верит находке. На мгновение мне хочется спрятаться обратно в тень и больше никогда не выходить — так остро становится ощущение, что сейчас произойдёт нечто необратимое. — Ты… — начинает принц и замолкает, будто слова внезапно утратили смысл. Я тяну его за руку — легко, почти не касаясь, — и увожу в глубь тени, под каменные крылья. Здесь нас не видно. — Не говори, — прошу тихо. — Пожалуйста. Элиар замирает. В этой паузе слышно всё: как шуршит ткань моего платья (предатель, шуршит громче совести), как его дыхание сбивается и снова выравнивается, будто он сдаёт экзамен по самообладанию. Делаю шаг ближе — и мир сужается до расстояния между нашими губами. До этого опасного, сладкого промежутка, где умирают решения и воскресает внутренняя женщина с табличкой: «План А отменяется. Вводится режим: безумие, жить сейчас». Я успеваю подумать, что это ужасно нерационально, катастрофически невыгодно и именно поэтому — правильно. И да, если это ошибка, то пусть будет красивая. Я целую его первой. Но он вздрагивает и почти сразу отстраняется, словно обжёгся. Его взгляд — острый, растерянный, до боли честный. — Эллария… — голос срывается. — Ты… ты фаворитка моего брата. Ты принадлежишь другому. Эти слова давят, как камень на грудь. Я делаю шаг вперёд и, не давая времени на новые сомнения, говорю прямо в его губы: — Сегодня — нет. Сегодня всё кончилось, так и не начавшись. Сегодня я принадлежу тебе. Принц замирает. Секунда — и напряжение в нём ломается. Облегчение накрывает его волной, такой явной, что он закрывает глаза, будто благодарит ночь за отсрочку от боли. Его ладони снова находят мою талию — уже увереннее, теплее. Мы прижимаемся лбами. Я ощущаю тепло его кожи, слышу, как он шепчет моё имя, будто проверяет, настоящее ли оно. — Ты прекрасна, — говорит он так тихо, что слова растворяются в дыхании. Я улыбаюсь в темноте. — Знаю, — отвечаю и сама удивляюсь, как легко это выходит. Он смеётся беззвучно, коротко, и снова тянется ко мне. Его дыхание рядом, ладони — на спине, в этом прикосновении больше сдержанной страсти, чем в любом порыве. Мы движемся ближе, и каменные крылья над нами будто склоняются ниже, скрывая от мира. Я чувствую его желание — не напором, а плотным, горячим присутствием, от которого становится страшно и хорошо одновременно. На миг мелькает мысль: а если это — лишь один раз? Если завтра всё исчезнет? Я гашу её. Пусть будет так. Сегодня — достаточно. Эта мысль едва успевает оформиться, как его руки поднимаются выше, обхватывают меня крепче, почти отчаянно, будто он боится, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на миг. Его плечи дрожат — не от холода, от усилия удержаться на грани. Я чувствую это всем телом и вдруг понимаю: боль в нём не меньше моей. — Ты не представляешь, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему виску. — Как долго я держался. Смеюсь коротко и нервно — смех вырывается сам, как защитная реакция организма, — и тут же кусаю себя за губу, потому что смех здесь звучит почти кощунственно. — Представляю, — отвечаю честно. — Я тоже держалась. Принц улыбается краешком губ, но в этой улыбке нет лёгкости. Она натянута, как струна. Его дыхание скользит по моей шее — не касаясь, но обжигая. От этого невыносимо: ожидание становится отдельным чувством, почти болью, сладкой и острой, как если бы сердце вдруг решило биться не в груди, а прямо под кожей. — Скажи, — просит он, и голос звучит так, будто просьба стоит ему слишком дорого. — Скажи, что ты здесь. Со мной. Я не отвечаю словами. Просто кладу ладонь ему на грудь, ощущая, как под пальцами рвётся и спотыкается его ритм. Этот стук — живой, беспокойный — вдруг оказывается самым убедительным доказательством реальности происходящего. Никакие короны, баллы, фаворитство не выдерживают сравнения с этим простым фактом: ему больно, и он рядом. Элиар закрывает глаза. Его лицо на мгновение искажается — так выглядит человек, который позволил себе почувствовать слишком много сразу. — Я думал, — говорит он глухо, — что если отступлю, то ты будешь счастлива. — А я думала, — отвечаю так же тихо, — что если выберу другого, то поступлю правильно. Мы смеёмся одновременно — и этот смех ломается почти сразу, превращаясь в выдох. Его ладонь поднимается к моему затылку, зарывается в волосы, удерживает — не властно, а умоляюще. Я тянусь к нему снова, и на этот раз он не отстраняется. Наши губы встречаются медленно, будто мы даём друг другу последнюю возможность передумать. Никто не пользуется ею. Он прижимает меня к холодному камню, и этот контраст — ледяная поверхность и горячие руки — сводит с ума сильнее любых обещаний. Где-то за спиной крылья статуи отбрасывают тень, похожую на защитный купол. Мир снаружи продолжает жить: музыка, голоса, танец. Но здесь — только мы. И напряжение между нами такое плотное, что кажется, его можно разрезать ножом. Понимаю, что назад дороги нет. И странным образом это знание не пугает. Оно приносит облегчение. Его губы не просто находят мои — они врезаются в них. Это не поцелуй, это столкновение двух стихий, которые слишком долго удерживали в разных комнатах. Горячие, требовательные, почти грубые. Элиар спешит, его руки лихорадочно скользят по моей талии, стискивают так, что, наверное, останутся синяки. Но мне плевать. Он боится, что я растворюсь, исчезну, как морок, стоит ему разжать объятия. Да и сдерживаться он явно больше не в силах. Как и я. Терпеть это притяжение становится физически больно. Внизу живота тянет так сладко и мучительно, что хочется скулить. Я отвечаю на поцелуй с той же яростью, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. Мне мало. Мне нужен он весь. Без остатка. Здесь, сейчас, немедленно. Мы дышим тяжело, рвано, глотая воздух вперемешку со стонами, которые приходится давить в горле. Границ больше нет. Все этикеты, реверансы, маски — всё стерлось в порошок. Остался только голод. Его ладонь, широкая и горячая, накрывает мою грудь сквозь плотную ткань платья. Большой палец жестко проводит по вершине, и меня прошибает током. Мир сужается до этой единственной точки — болезненной, пульсирующей. Я выгибаюсь дугой, сама толкаю грудь ему в ладонь, требуя большего. — Черт... эти пуговицы... — шиплю, заводя руки за спину. Пальцы путаются в мелких застежках, ткань не поддается. Рву их, не жалея дорогого наряда. Слышится треск ткани, и лиф ослабевает. — Ты уверена? — шепчет он мне в губы, его дыхание опаляет влажную кожу. Глаза горят лихорадочным блеском. — Да, Элиар. К черту всё! Я уверена. Его пальцы касаются наконец обнаженной кожи, и я вздрагиваю всем телом. Он сминает грудь, ласкает жадно, но при этом с какой-то благоговейной нежностью. Играет с затвердевшим соском, оттягивает его губами, и внутри всё скручивается в тугой, вибрирующий узел. Я понимаю — ждать больше нельзя. Ни секунды. Иначе я просто взорвусь. Вжимаюсь спиной в холодный гранит статуи — резкий контраст с его жаром отрезвляет лишь на секунду. Цепляюсь за мощные плечи принца, подтягиваюсь, обвивая его талию ногами. Тяжелый шелк и бархат платья задираются, сбиваясь комком между нашими телами. — Безумная женщина... — выдыхает он мне в ухо, кусая мочку. В голосе — восхищение пополам с одержимостью. — Достойна тебя? — выдыхаю я, дразняще прикусывая его нижнюю губу до крови. — На меньшее я и не согласен, — рычит он, вжимая меня в камень так, что я чувствую каждую мышцу его тела. Целую его с таким жаром, что кажется — мы вспыхнем сейчас, как сухая солома, и от этого проклятого дворца останется только пепел. Где-то там, всего в десятке метров, играет веселая музыка, слышен смех, звон бокалов. Я вздрагиваю от этого сюрреализма. Элиар замечает. На мгновение замирает, его зрачки расширены до предела: — Вернемся? — Ни за что, — отрезаю я, влажно касаясь языком его шеи и прижимаясь бедрами еще крепче, давая понять, чего именно я хочу. Он быстро, нетерпеливо расправляется с пряжкой ремня. Одной рукой он держит меня на весу, как пушинку, другой — освобождает себя. Я безумно хочу почувствовать его внутри. Если это не произойдет прямо сейчас, мир просто схлопнется, как дешевая декорация. Принц делает первое движение — резкий, властный толчок вверх. И вместо волны удовольствия меня пронзает острая, обжигающая боль, будто меня разрывают пополам. — Проклятье! — сдавленно шиплю, впиваясь ногтями в его плечи. Элиар мгновенно каменеет. Замирает, не дыша. — Больно, любимая? — его голос дрожит от напряжения. — Совсем немного... — шепчу, зажмурившись до цветных кругов перед глазами, стараясь переждать первую волну. Вот же ирония судьбы! Вселенная явно надо мной издевается. Лишиться девственности второй раз за одну жизнь — это надо уметь. И как я, взрослая баба, умудрилась забыть об этом "техническом нюансе" юного тела? Элиар, чувствуя мою скованность, начинает целовать шею, ключицы, двигаясь внутри миллиметр за миллиметром. Так аккуратно, сдерживая свою огромную силу, что боль постепенно отступает, сменяясь тягучим, ноющим теплом. — Прости... — шепчет он виновато мне в ключицу. — О, ты не виноват, — морщусь, пытаясь расслабить мышцы. — Наоборот. Ты — решение проблемы. Принц отстраняется на миг, удивленно приподнимая бровь: — Проблемы? — Да. Девственность — неприятный дефект. Благо, быстро устранимый. Целую его в пульсирующую жилку на шее, заставляя себя раскрыться навстречу. — Когда мы устраним этот... дефект, — шепчу прямо в его губы, касаясь их своими, — точнее, мы уже... — улыбаюсь я, чувствуя, как он подается вперед, теряя контроль. — Вот тогда нас с тобой ничто не остановит. — О, Эллария... — стонет он глухо, накрывая мой рот поцелуем, чтобы заглушить звуки. Боль ушла. Окончательно. Осталось только правильное, тугое давление и его ритм. Внутри разрастается чувство, похожее на свободное падение в бесконечность. Стены рушатся. Такого со мной раньше не было. Видимо, этот фейерверк случается только с тем, кого любишь. Любишь до безумия, до дрожи в коленях. Мы ловим общий ритм. Резкий, быстрый, отчаянный. Жар разливается по венам, как расплавленный свинец. Я позволяю телу действовать самому, отключая мозг, отдаваясь древнему инстинкту. Элиар наслаждается мной, позволяя задавать темп, его руки на моих бедрах оставляют горячие следы. Я чувствую, как пружина внутри натягивается до предела. Я двигаюсь быстрее, ощущая удовольствие — самое настоящее, острое. Принадлежащее только нам двоим в этой тени каменных крыльев. И вдруг... Поверить не могу. Внутри всё сжимается так сладко и остро, спазмами, что я выгибаюсь дугой в его руках, запрокидываю голову и кусаю губы, чтобы не заорать в голос. Вижу звезды и огромную луну, которая кружится над головой. Самый прекрасный мужчина держит меня, находясь во мне, мы — одно целое. И в этот момент абсолютного, звенящего счастья мне становится безумно страшно. Страх ледяной иглой пронзает сердце, сбивая эйфорию. Мысль, что эта сказка закончится. Что я вернусь в свой серый мир, в свою пустую квартиру. Туда, где нет его. Где нет даже его тени. Или, что еще хуже, умру, и наступит вечная тьма. Я роняю голову ему на плечо, бессильно обмякая. Глаза наполняются горячими слезами. Элиар чувствует эту резкую перемену. Принц судорожно касается ладонью моего мокрого от пота лица, заглядывая в глаза. Он не понимает. — Я сделал тебе больно? — в его голосе паника. — Да, — выдыхаю я, всхлипывая. — Сделал. Вижу, как в его голубых глазах рушится целый мир от осознания вины, как он ненавидит себя в этот миг, и спешу исправить ошибку. — Элиар, я, кажется, люблю тебя, — шепчу, наблюдая, как его вселенная со скрипом собирается обратно. — Люблю. Представляешь? Улыбаюсь сквозь слезы, которые уже бегут по щекам. Он целует мокрые дорожки, стирает влагу пальцами, бесконечно нежно, словно я из хрусталя. — Глупая... Почему тогда ты плачешь? — Потому что боюсь потерять тебя. И это чистая правда. Глупая? Да. Наивная? Безумно. Но он даже не представляет, насколько этот страх реален. Я не знаю, сколько мне отмерено времени. Эта неизвестность разрывает меня изнутри сильнее любой физической боли. Принц помогает мне опуститься на землю, мои ноги подгибаются, как ватные. Элиар удерживает меня, пока я прихожу в себя. Он поправляет мое истерзанное платье, дрожащими пальцами застегивает то, что осталось от пуговиц на лифе, пряча грудь с явным, нескрываемым сожалением. Быстро приводит себя в порядок. А когда мы снова выглядим хоть сколько-то прилично, он берет мои ладони в свои — большие, теплые, надежные. — Моя маленькая госпожа, — говорит принц твердо, глядя прямо в душу. — У тебя нет причин переживать. Он делает паузу, и его взгляд становится стальным: — Я люблю тебя. И не позволю ни этому миру, ни какому бы то ни было другому забрать тебя у меня. Утыкаюсь лбом в его грудь, вдыхая запах мускуса и его тела, позволяя слезам страха и счастья пролиться на его парадный камзол. — Эллария, ну что ты? — принцу невыносимо видеть мои слезы. Ему больно от моей боли. — Обещай мне, — шепчу я в ткань. — Обещай, что не пропадешь. — Любимая, я обещаю тебе, — его голос звучит как клятва. — Обещаю, что не пропаду. Обещаю, что твое прекрасную головку будет венчать белая корона моего рода. Обещаю, что твоя свадьба будет самой пышной, потому что ты будешь женой не просто принца, а наследника. Обещаю, что посажу тебя на трон моего королевства, потому что на трон моего сердца я тебя уже посадил. Я буду рядом всегда. Веришь мне? Поднимаю заплаканное лицо: — Только тебе и верю. Он улыбается — по-настоящему, счастливо — и обнимает меня так крепко, что ребра трещат. — Как же мне теперь вернуться в зал? — шепчет Элиар с усмешкой. — У меня все на лице написано. — У меня тоже, мой принц, — признаюсь я, пытаясь пригладить растрепанные волосы. — Я не смогу танцевать ни с кем другим, кроме тебя. Элиар зарывается лицом в мои волосы, жадно вдыхая аромат. — Мой сладкий мед... Поднимаю на него лукавый взгляд. — Когда я стану твоей фавориткой, ты сможешь ночевать в моей комнате? Элиар расплывается в хищной улыбке. — Смогу. А ты сможешь в моей. — О, бедный дворец... — протяжно тяну я. — Всем придется закупать беруши. — Что такое... беруши, моя госпожа? — Затычки в уши, Ваше Высочество. Чтобы не слышать мои стоны. Потому что я не буду больше сдерживаться. Не в моей натуре. Он смеется тихо, бархатисто. — Безумная. Яркая. Смелая. Дерзкая. Хитрая. Умная. Невероятная. Красивая. Упрямая. Моя... — Ты забыл добавить ещё одно: главная госпожа. — О, конечно, моя госпожа. Как я посмел, ваш смиренный раб... — Не забывай об этом. — Не забуду. Обещаю. Целую его вновь, чувствуя вкус соли от слез и сладость его губ. Буря внутри улеглась, оставив место тихому, уверенному счастью. Его серебряные волосы ловят свет луны. — Моя опасная женщина, — шепчет он. — Ты даже не представляешь, насколько, — улыбаюсь я, кусая его за ухо. — Безумно хочу узнать.