Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Этаж выше

Нас поднимают выше.

По широкой лестнице из белого камня, где ступени уже не режут глаза отражённым светом, а солнце — наконец-то — ведёт себя прилично. Оно больше не орёт мне в лицо: «ты здесь никто» , не сверлит зрачки, не выжигает мозг. Оно скользит по стенам мягко, лениво, будто тоже понимает — статус изменился. Или, по крайней мере, временно пересмотрен. Первое, что отмечаю автоматически: здесь меньше белого. Белый остаётся, конечно. Он никуда не девается — как власть, как контроль, как вечное напоминание, кто здесь главный. Но его больше не пихают тебе в глаза насильно. Вместо ослепляющей пустоты появляются ткани. Много тканей. Тяжёлые драпировки, полупрозрачные занавеси, мягкие ковры с узорами, в которых можно утонуть взглядом и на секунду забыть, где ты находишься. Цвета — тёплые, глубокие, дорогие до неприличия. Слоновая кость, старое золото, винный, мёд, песок, оттенки закатного солнца. Золота здесь тоже много. Но не того, что кричит и хвастается. А того, что лежит спокойно и уверенно, как человек, которому не нужно доказывать своё превосходство. Оно вплетено в резьбу, в карнизы, в дверные ручки, в тонкие линии орнаментов. Так, — думаю я, — вот как выглядит уровень, где людей считают людьми. Нас десять. Десять девушек. Десять тел. Десять лиц. Десять историй. Десять потенциальных проблем для системы. И я среди них. Мы идём молча. Потому что нас к этому приучили. Потому что за четыре месяца в тебя вбивают простое правило: лишний звук — лишние проблемы. Но если смотреть внимательнее, тишина у всех разная.Кто-то молчит восторженно — так молчат люди, которым кажется, что их наконец заметили. Кто-то — испуганно, словно боится, что стоит выдохнуть не так — и всё исчезнет. Кто-то — с надеждой, которая натянута, как тонкая нить, и вот-вот лопнет. Я молчу собранно. У меня внутри щёлкают механизмы. Один за другим. Я фиксирую коридоры, повороты, охрану, расстояния. Привычка анализировать среду включается автоматически. Когда-то я делала это с цифрами и моделями. Теперь — с дворцами и властью. Нас останавливают у дверей. Огромных. Высоких. Тяжёлых. Каждую открывают отдельно. — Ваши комнаты... Моя — третья по счёту. Я вхожу — и у меня впервые за долгое время внутри что-то действительно отпускает. Комната большая. Потолок высокий, но не давящий, украшенный тонкой лепниной с золотыми прожилками. Стены обтянуты светлой тканью с едва заметным узором, который хочется рассматривать. Кровать с балдахином. Ткань тяжёлая, плотная, цвета тёплого песка, и от одного взгляда на неё хочется лечь и не вставать хотя бы сутки. Матрас мягкий, но упругий — не проваливаешься. Подушки аккуратно разложены, пахнут чистотой и чем-то едва уловимо травяным. Пол устлан ковром с глубоким ворсом, который глушит шаги и делает комнату ещё тише. Окно высокое, с плотными шторами на золотых кольцах — их можно закрыть полностью и спрятаться от мира, что уже само по себе роскошь. Стол массивный, из тёмного дерева, с гладкой поверхностью, на которой удобно раскладывать мысли, планы и будущие интриги. Стул — не декоративный, а такой, на котором можно сидеть часами, не проклиная всё на свете. Полки встроены в стену, пустые, но обещающие порядок и личное пространство. А зеркало во весь рост отражает меня целиком. И тишина. Я закрываю за собой дверь — аккуратно, без хлопка — и несколько секунд просто стою, не двигаясь. Слушаю, как стихает коридор, как глохнут шаги. Потом позволяю себе выдохнуть. — Так, — говорю вслух. — Уже лучше. И тут происходит второе потрясение. — Я буду служить вам. Медленно оборачиваюсь. В комнате стоит девушка-служанка. Не общая. Не бегущая мимо. Не та, что орёт и дёргает. Моя? Я смотрю на неё внимательно, без спешки. Она стоит ровно, руки сложены, взгляд опущен ровно настолько, чтобы показать уважение, но не унижение. В голосе — спокойствие. В позе — собранность. В глазах — осторожный интерес, будто она тоже пытается понять, кто я такая и сколько от меня будет проблем. Вот это поворот, — думаю я. — Кажется, я перешла в режим «инвестиция» . Дальше — инструктаж. Он долгий. Подробный. С таким количеством запретов, что в голове автоматически возникает мысль завести отдельную тетрадь под рабочим названием: «Как умереть случайно и желательно без свидетелей». Служанка не спешит. — Запоминайте, — говорит она ровно. Киваю. Внутренне ухмыляюсь. Повторять и не надо, я уже всё записываю в голове. Нельзя: смотреть в лицо принцу; поднимать голову; говорить без разрешения; трогать; приближаться ближе положенного; оголять кисти рук; издавать любые звуки. Она делает паузу. Смотрит прямо на меня. — Любые, — добавляет с нажимом. — Даже непроизвольные. Я моргаю. — Простите, — уточняю максимально вежливо. — А чихать? В комнате становится тише. Служанка медленно поворачивает голову. Уголок её губ приподнимается в улыбке. — Даже дышать желательно тише, — отвечает она мягко. — Прекрасно, — киваю я, сцепляя пальцы за спиной, чтобы не развести руками. — Как хорошо, что я знаю одно золотое правило. Служанка слегка приподнимает брови. — Какое? Я медленно улыбаюсь — ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо, но чувствовалось опасно. — Правила созданы для того, чтобы их нарушать. Служанка рядом со мной едва заметно вздрагивает. Её плечи напрягаются, пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Улыбка исчезает мгновенно — будто её и не было. Она смотрит на меня уже не как на подопечную, а как на проблему. — Ни в коем случае, — говорит она резко, почти шёпотом. — Вам нельзя даже думать о таком. Это… Я мягко поднимаю руку, останавливая её на полуслове. — Имя, — прошу спокойно. Она моргает. Растерянно. Потом всё же отвечает: — Лианна. Смотрю на неё внимательно и чуть склоняю голову. — Лианна, — повторяю я. — Если я буду соблюдать все правила, я никогда не стану королевой. Она бледнеет. Буквально. Кровь отливает от лица, губы приоткрываются, будто она хочет возразить — и не может. Я делаю шаг ближе. Почти дружелюбно. — Скажи мне, — продолжаю тихо, — ты хочешь быть рядом со мной, когда я поднимусь на самый верх? Лианна смотрит мне в глаза. Потом медленно кивает. — Тогда будь мне верна, — говорю я всё тем же спокойным голосом. — Будь моими глазами и ушами. Замечай то, что я не могу видеть. Слушай то, что мне не говорят. Я чуть улыбаюсь. — И будь уверена, я умею благодарить. Лианна выдыхает. И тоже улыбается — впервые по-настоящему. В этот момент дверь открывается. — Вам всё понятно по правилам верхнего этажа? — спрашивает наставница, окидывая нас взглядом. — Да, — отвечаю я без паузы. — Всё нельзя. Наставница удовлетворённо кивает и выходит. Дверь закрывается. Мы с Лианной переглядываемся. И тихо смеёмся. Завтра бал. Сыны Белой Крови увидят нас. Каждый из них может выбрать фавориток. А потом — жену. Когда дверь за Лианной закрывается, я остаюсь одна. И наконец позволяю себе быть собой. Подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. На короткие волосы. На прямую спину. На лицо девочки, которое обязано выглядеть покорным. И на глаза женщины, которая покорной быть не умеет. Стою секунду, будто проверяю: не исчезнет ли всё это, если моргнуть. Моргаю. Не исчезает. — Отлично, — сообщаю отражению. — Ты официально на верхнем этаже. Поздравляю. В комплекте: золото, личная служанка и запрет на чихание. Сарказм — моя броня. Тонкая, язвительная, но рабочая. Потому что если сейчас дать себе настоящую истерику, она превратится в привычку. А привычки лепят из человека удобную вещь быстрее, чем белый камень вдавливает следы под ногами. Я перебираю в голове законы. Правила. Ограничения. И понимаю одну простую вещь: правила здесь не про мораль и не про приличия. Правила — это система управления. Чтобы ты думала не о цели, а о том, правильно ли держишь кисти. Чтобы боялась поднять голову. Чтобы контролировала каждый вдох и не успевала строить планы. Гениально. Если заставить человека следить за тем, как он моргает, у него не останется сил следить за тем, кто держит нож. Проблема в том, что я не собираюсь подстраиваться под их систему. Лианна права: нарушать правила опасно. Но соблюдать их — смертельно. Потому нужен хороший план! Не про бабочек в животе и «он увидит меня в толпе, упадёт в обморок и утащит сразу в свою пещеру». План взрослый. Мне нужен Сын Белой Крови. Не самый умный — умные опасны. Умный чувствует, где его ведут. Не самый сильный — сильные плохо гнутся. Сильный привык ломать, а не слушать. Мне нужен управляемый. И управляемый — не обязательно глупый. Это тот, кому жизненно необходимо восхищение. Тот, кто путает лесть с любовью. Тот, кто настолько привык быть центром мира, что не замечает ладонь, которая двигает его на полшага вперёд. Я быстро прокручиваю в голове возможные типажи — осторожно, без уверенности, потому что я их не знаю . Старший — вероятно, дисциплина и контроль. Такие любят порядок больше людей. Надёжные, предсказуемые, слишком очевидные. На таких обычно делают ставки заранее. Второй — амбиции. Такие любят себя больше короны. Им важно доказать, что они достойны, и они опасны ровно до тех пор, пока чувствуют конкуренцию.Третий — обаяние. Такие любят играть и выигрывать. Их обожают. Им всё прощают. На них ставят изначально. А четвёртый. Младшенький... Тот, на кого никто не ставит. Тот, про кого не говорят вовсе. Тот, кого считают слабым, неудобным, лишним — «ну уж этот точно не дойдёт до трона». И вот он-то мне и нужен. Потому что именно за спиной недооценённого проще всего стоять. Потому что тот, в кого никто не верит, хватается за поддержку сильнее других. Потому что такие слушают, когда остальные требуют. Если кто-то и способен взять трон неожиданно — то именно тот, кого система заранее списала. А если он возьмёт его не сам, а с моей рукой за спиной… Тем лучше. Я не делаю вид, что знаю их характеры. Не фантазирую лишнего. Мне достаточно знать принцип: Система любит предсказуемых. А я буду выглядеть предсказуемой ровно настолько, чтобы меня подпустили ближе. Смотрю на свои короткие волосы — и внутри снова поднимается злость. Усмехаюсь своему отражению — почти ласково. — Ну что ж, — говорю тихо. — Пора выбирать мужскую задницу, на которой я заеду на трон. *** Утро начинается с тишины. Такой, от которой сначала хочется насторожиться, а потом — улыбнуться. Ни шорохов, ни шагов, ни истеричных вздохов. Идеальная, густая, благословенная тишина. Я выспалась. По‑настоящему. Не провалилась в беспокойную полудрёму, не считала трещины на потолке и не репетировала в голове возможные сценарии катастроф. Мне хорошо. Подозрительно хорошо. Тело расслаблено так, будто кто‑то аккуратно выкрутил из меня все лишние страхи. Мышцы не ноют, в висках не пульсирует тревога, дыхание ровное и глубокое. Лежу на спине, смотрю в высокий потолок и лениво моргаю, прислушиваясь к себе. Простыни мягкие, свежие, пахнут чем‑то нейтральным. Воздух тёплый, но не душный, словно кто‑то специально выверил идеальную температуру для человеческого счастья. Никаких голосов. Никаких оценочных взглядов. Никакого «держи лицо, девочка, ты на суде». Если это кома — то я официально за такой формат. Можно даже продлить подписку. Я только успеваю потянуться, вытягивая руки над головой, с наслаждением чувствуя, как хрустит позвоночник, как дверь тихо скрипит. В проёме появляется девушка. Она не врывается и не топчется на пороге — входит ровно, аккуратно, будто боится потревожить мой комфорт. — Светлого утра, милая госпожа, — говорит она мягко, чуть склонив голову, будто пробует это обращение на вкус. Милая. Госпожа. Улыбка сама расползается по лицу — тёплая, довольная, почти хищная. Где‑то внутри что‑то довольно урчит. Вот. Наконец‑то. Дождалась. Сколько лет в прошлой жизни мне нужно было для этого обращения? Полжизни? Две ипотеки? Три повышения и один хронический стресс? И всё равно находился кто‑нибудь из отдела маркетинга, кто называл меня «старой девой» с таким сочувственным видом, будто предлагал милостыню. Надо будет в следующий раз передать моему подсознанию просьбу: перенести сюда и его. Чисто для баланса кармы. Недоработка, считаю. Девушка тем временем входит полностью, и я наконец могу её рассмотреть. Светлые волосы убраны аккуратно, ни одной лишней пряди. Платье простое, но чистое и опрятное, движения собранные, экономные. Она из тех, кто не суетится, но всё успевает. И самое главное — она тащит с собой целое состояние. Коробки. Тряпочки. Стеклянные баночки. Флаконы. Ещё баночки. Ещё флаконы. Кажется, если потрясти её, оттуда ещё что‑нибудь выпадет. Она аккуратно ставит всё это на столик у окна, раскладывает по порядку, выстраивает целую алхимическую лабораторию. Баночки в ряд, флаконы по росту, крышечки повернуты в одну сторону. Перфекционизм я уважаю. Приподнимаюсь на локтях и наблюдаю за этим действом, не скрывая любопытства. — Это что, — уточняю я, прищурившись, — попытка меня отравить? Лианна чуть вздрагивает, будто не ожидала юмора, потом осторожно улыбается. — Это уход за лицом, госпожа, — отвечает она с серьёзностью человека, который искренне верит в своё дело. — Сегодня вечером вы должны выглядеть идеально. Медленно перевожу взгляд на баночки. Потом на неё. Потом снова на баночки. — Ой, — говорю честно. — Не получится. Она замирает так резко, будто я выдернула у неё ковёр из‑под ног. — Почему? — искренне удивляется Лианна, и в этом вопросе столько неподдельного ужаса, будто я только что сообщила, что солнце отменяется, а мир закрывается на ремонт. Я молча перевожу взгляд. На зеркало. Точнее — на отражение. Пшеничные волосы. Светлые, пушистые, живущие собственной жизнью. Вьющиеся, упрямые. Остриженные неровно, с характером и претензией на свободу самовыражения. Они, конечно, отрасли, но всё ещё торчат в разные стороны, как если бы каждую ночь устраивали тайный заговор против любых правил приличия. Я возвращаю взгляд к служанке. Лианна тоже смотрит. — А… — говорит она наконец, очень аккуратно. И тут у неё меняется лицо. — Я могу принести вам накладку на волосы, госпожа, — осторожно предлагает она. — Очень хорошую. Почти не отличить от настоящих. Моргаю. Медленно. — О‑о‑о, — тяну я. — А раньше сказать нельзя было? Лианна смущённо улыбается и чуть пожимает плечами. — Я не знала, что вы… — Что я не из тех, кто родился с идеальной генетикой и благословением богов? — подсказываю любезно. — Да, понимаю. Это действительно не сразу бросается в глаза. Сажусь, откидываю одеяло и опускаю ноги на пол. Камень под ступнями прохладный, бодрящий. Я чувствую себя удивительно живой. — Ладно, — говорю я, кивая на столик и весь этот блестящий арсенал. — Показывай, что у тебя тут. Лианна заметно оживляется, словно я только что дала ей официальное разрешение творить. Лежу. А знаете где лежу? Ни за что не угадаете. Даже не пытайтесь. Вот правда — не тратьте силы. В золотой ванне. Да. В буквальном смысле. Не «цвет золота», не «почти как», не «стилизованной». Ванне. Золотой. Огромной. Тёплой. Настолько красивой, что моё внутреннее чувство реальности сначала делает шаг назад, а потом решает: ладно, поехали! Вода густая от масел. Пена мягкая, воздушная, пахнет травами и чем‑то сладким. Тепло обнимает тело, и я медленно выдыхаю — глубоко, с удовольствием, позволяя себе расползтись по краям этой божественной конструкции. Если это не награда за все мои прошлые страдания — то я не знаю, что вообще в этом мире считается справедливостью. Мне массируют голову. Две тёплые, уверенные ладони работают медленно и профессионально. Пальцы скользят по коже, втирают в волосы масло, и я почти физически чувствую, как напряжение утекает куда‑то вниз, в воду, растворяется в пене и травах. Глаза закрываются сами. Вот так... Когда меня поднимают из ванны, делают это аккуратно, без спешки. Обтирают мягкими полотнами — не вытирают, а именно обнимают тканью. Кожу тут же снова мажут маслами, тёплыми, ароматными, так что она начинает буквально светиться. Меня укутывают в шёлковый халат. Он скользит по коже, прохладный сначала, потом согревается и становится продолжением тела. Пальцы рук снова покрывают маслом — каждый, медленно, тщательно, словно это отдельный ритуал. Красота. Абсолютная. Та самая, про которую обычно говорят «словами не описать», а я сейчас как раз пытаюсь. Лианна куда‑то исчезает. Я даже не успеваю задуматься, зачем, как она возвращается с маленьким платочком. Точнее — мешочком. Небольшим, аккуратным, но явно не пустым. Она разворачивает ткань. И я замираю. Внутри — волосы. Длинные. Очень длинные. Даже слишком. Золотистые, мягкие, идеально подходящие мне по тону. — Ваааау, — вырывается у меня совершенно неаристократично. Лианна улыбается. Она делает причёску быстро и ловко. Мои короткие, упрямые пряди укладывает, фиксирует, и потом пристёгивает накладку. Лёгкое движение — щёлк. И всё. Я осторожно двигаю головой. Удобно. Не тянет. Не давит. Даже обидно, что раньше не догадались. Дальше — платья. Их много. Слишком много. Любое из них могло бы стать причиной зависти и международного конфликта. Я смотрю, перебираю ткани, цвета, оттенки — и почти сразу понимаю. — Изумрудное. Лианна кивает. Платье ложится идеально. Цвет подчёркивает мои новые глаза — морская волна, глубокая, холодная и красивая. Я смотрю в зеркало и ловлю себя на том, что улыбаюсь уже без сарказма. Финальные штрихи: духи — тонкие, не кричащие, туфли — удобные настолько, что это пможно назвать незаконным. Лианна поправляет последнюю складку и говорит ровно, деловым тоном: — Госпожа, принцы не будут с вами общаться. Я поднимаю бровь. — Они пройдут за ширмой, — продолжает она, — и будут наблюдать. Как вы едите. Как держитесь. Как разговариваете. Она делает паузу. — Только потом они выйдут и пройдут мимо. Молчу. — Избранной десятке это знать не положено, — добавляет Лианна. Поворачиваю голову. — Но я знаю, — замечаю спокойно. Лианна смотрит прямо. — Потому что теперь я ваши уши и глаза, госпожа. Я внимательно смотрю на неё. Долго. Без улыбки. — Главное — верность, Лианна, — говорю тихо. — Будь мне верна до конца. Она кивает сразу. — Конечно, госпожа. Игра становится ещё интереснее. ***

Нас ведут в зал.

Своды уходят вверх, теряясь в полумраке, и от этого зал кажется бесконечным. Колонны стоят, как застывшие великаны, каждая толщиной с чью‑то жизнь, прожитую неправильно и без права на пересдачу. Свет сотен свечей не просто освещает пространство — он течёт по камню, переливается, скользит, будто кто‑то разлил расплавленное золото по стенам и полу и теперь любуется результатом. Музыка льётся мягко и вязко, проникает под кожу, в мысли, в дыхание. Она не мешает думать — наоборот, убаюкивает бдительность, нашёптывает, что всё под контролем, что ничего страшного не случится. Самая опасная музыка из всех возможных. Десятка избранных. Иду среди них и на секунду ловлю себя на том, что забываю, как правильно дышать. Не от страха — от красоты. Девушки действительно красивы. Все. Каждая — как отдельный жанр искусства. Одна кажется фарфоровой, хрупкой, рядом с ней хочется двигаться медленно и осторожно, чтобы не разбить. Другая — тёмная и хищная, будто ночь в бархате, опасная даже в неподвижности. Третья — холодная, отточенная, как клинок: смотришь и заранее чувствуешь порез. Четвёртая — живая, смеющаяся глазами, словно праздник поселился у неё внутри. Я рассматриваю их не с завистью — с профессиональным интересом. Как экспонаты. Как соперниц. И вдруг меня настигает простая, почти обидная мысль. Моё новое тело — тоже красивое. Каждый раз это слегка выбивает почву из‑под ног. Настоящая я… если быть честной, без кокетства и жалости к себе, — шесть из десяти. Нормальная. Симпатичная. Особенно в удачные дни. А это тело — восемь из десяти. Без шуток. Я ловлю своё отражение в полированном камне пола — мельком, украдкой — и мысленно киваю: спасибо, подсознание. Редко, но метко. Хоть тут без экономии. И тут я вижу её. Иару. Внутри поднимается волна — не эмоция, а настоящая стихия. Сначала холодеют пальцы, потом сжимаются зубы, и где‑то глубоко появляется желание ломать. Она идёт в стально‑синем платье, которое переливается, как зеркало, отражая свет свечей. Ткань будто живая — ловит каждый луч и возвращает его обратно, усиленным. Чёрные волосы до пояса свисают идеальными локонами, словно их расчёсывал сам бог эстетики, у которого никогда не дрожит рука. Синие глаза горят. Не метафорически — буквально. Как два камня. Она слишком хороша. Даже для моей фантазии. Музыка становится чуть громче, словно подстраивается под происходящее. Мы рассаживаемся. Стулья стоят на одинаковом расстоянии, выверенные до последнего сантиметра, как фигуры на шахматной доске. Девушки начинают стрелять глазами в стороны — быстро, осторожно, с надеждой. Будто сейчас за колонной внезапно появится принц и падёт к их ногам вместе с будущей короной. Бесполезно. Сыны Белой Крови прячут свои упругие попы где‑то за стенами. Что они вообще ожидают увидеть? Красоту. Ну а что ещё этим мужчинам, по сути, нужно? Я зло выдыхаю, едва заметно, чтобы не испортить образ. Появляется еда. Музыка продолжает течь. Свет становится мягче, интимнее. Обстановка почти приятная — ровно такая, какая бывает перед грозой, когда воздух слишком неподвижен. Нам разносят бокалы. Все берут. И тут я замираю. На серебряном кувшине замечаю странный зеленоватый налёт. Сначала краем глаза, потом присматриваюсь внимательнее. В голове всплывают школьные уроки химии — те самые, над которыми мы смеялись, потому что «где это вообще пригодится». Некоторые травяные алкалоиды, растворённые в алкоголе, вступают в реакцию с серебром, оставляя характерный след. Яд? Или хуже. Расслабление, потеря контроля, искажение восприятия, усиление эмоций и отключение тормозов. Я медленно поднимаю бокал. Вино как вино. Запах обычный. В этот момент двери зала закрываются. Мы одни. И вот тут внутри поднимается чуйка — та самая, мерзкая, бесящая, которая шепчет: что‑то здесь не так. Я делаю вид, что пью. Девушки вокруг смеются, едят, разговаривают. Кто‑то касается чужой руки слишком долго, кто‑то смеётся громче, чем нужно. Проходит несколько минут. И начинается. Глаза мутнеют. Движения становятся резкими, рваными. Кто‑то хватается за стол, будто пол под ногами начинает плыть. Одна девушка резко бледнеет — и её выворачивает прямо на пол всем, что она выпила и съела. Кислый запах мгновенно убивает весь лоск происходящего. Я отворачиваюсь и медленно осматриваю зал. Ну и где вы, засранцы? За портьерами? Слишком банально. За окнами? Слишком рискованно. И тут я понимаю. Не стены. Пол. Между узорами мозаики — тонкие зеркальные вставки, чуть темнее, чуть глубже. Если не знать, не заметишь. Под ними скрыты смотровые ниши. Вот вы где... мрази... Выдавать себя нельзя. Одна за другой девушки начинают сходить с ума, словно кто‑то выкручивает у каждой свой собственный регулятор реальности. Каждая ломается по‑своему, некрасиво и очень откровенно. Одна вдруг начинает смеяться — не весело, а надрывно, захлёбываясь, будто внутри неё что‑то рвётся. Другая плачет, прижимая ладони к лицу так, словно хочет стереть себя, исчезнуть, провалиться сквозь пол вместе с этим проклятым залом. Третья застывает, уставившись в пустоту, и я вижу, как у неё дрожит подбородок — тело ещё борется, а разум уже ушёл. Кто‑то пытается встать и тут же падает, сбивая стул, кто‑то тянет к себе соседку, путая чужое платье со спасательным кругом. Запах вина, еды и рвоты смешивается в тяжёлый, удушающий коктейль, от которого сводит горло. Музыка всё ещё играет, и от этого становится особенно мерзко — как будто кто‑то решил устроить бал прямо посреди бойни. Смотреть на это отвратительно. Не потому что страшно — потому что унизительно. Потому что красиво одетых, женщин превращают в куклы с оборванными нитями. Агония растягивается, становится медленной и липкой, как смола. Она цепляется за пол, за столы, за подолы платьев, за дыхание. Это не быстрый яд и не милосердный обморок — это аккуратно выверенное падение, в котором есть время всё осознать, но уже нет сил что‑то изменить. И в момент пика они выходят. Четыре Сына Белой Крови. Девушки, заметив их, пытаются подняться. Получается плохо: ноги не слушаются, платья цепляются за стулья, равновесие предательски уходит из‑под каблуков. Кто‑то опирается на стол, кто‑то хватается за воздух, словно он способен удержать. Головы опускаются почти синхронно — отработанное движение, вбитое привычкой и страхом. Смотреть нельзя. А я смотрю. Смотрю открыто, прямо, даже не моргая. Чувствую, как напрягается шея, как выпрямляется спина, как внутри собирается злость — густая, горячая, тяжёлая. И голову не опускаю принципиально, будто это последний бастион, который у меня пока не отобрали. Я в ярости. Не истеричной, не визгливой — холодной, собранной. Они идут медленно, не спеша, смакуя эффект. Четыре самца. С волосами белыми, как свежевыкрашенная стена — ровный, выверенный цвет власти, который невозможно перепутать ни с чем другим. Их шаги почти не слышны, но пространство реагирует на них иначе: воздух будто густеет, свечи колеблются, музыка на мгновение теряет ритм. Красивы? Да, безусловно. Но кому вообще нужна их красота, если в первую же встречу они превращают живых людей в подопытных? Если за этим лоском стоит привычка смотреть на других сверху вниз, как на расходный материал. Первый идёт впереди — старший. Лицо словно высечено из камня, ни одной лишней эмоции. Взгляд скользит поверх голов, не задерживаясь ни на ком, будто мы не люди, а предметы интерьера, временно загромоздившие зал. Он несёт своё превосходство так же естественно, как другие носят кожу. Второй держится иначе. Плечи напряжены, шаг чуть короче, словно он всё время себя одёргивает. В глазах мелькает тень вины — лёгкая, почти незаметная, но настоящая. Не раскаяние, нет. Скорее усталость от того, что он знает, как это выглядит, и всё равно идёт дальше. Третий улыбается. Широко, открыто, во все свои тридцать два идеально белых зуба. Улыбка человека, который наслаждается происходящим и уверен, что ему за это ничего не будет. Он буквально купается в собственной правоте. Его идея. Я это чувствую кожей. Четвёртый… Четвёртый чуть менее красивый, но дело не во внешности. Взгляд у него потухший и пустой, словно внутри уже всё выгорело. Он смотрит не на нас и даже не сквозь нас — куда‑то мимо, в точку, где, вероятно, давно поставил крест на любых исходах. Словно он уже смирился. Проигравших здесь не убивают. Как мило, правда? Какая гуманность. Почти хочется аплодировать стоя — если бы не тошнило от происходящего. Их запирают. Навсегда. Так, чтобы было время подумать обо всём, что пошло не так, и ни одного шанса что‑то исправить. Золотая клетка. Без жизни. До конца дней, которые тянутся бесконечно долго. Очень эффективный способ сломать человека, не пачкая руки кровью. Прямо учебник по элитному садизму. Когда они равняются со мной, внутри что‑то щёлкает — но не сразу решимость, а, наоборот, сомнение. Очень короткое, почти постыдное. На долю секунды возникает дурацкое, чужое желание сделать всё правильно: опустить голову, отвести взгляд, слиться с остальными, переждать. Я даже заставляю себя чуть наклонить подбородок — буквально на вдох — и в этот момент ловлю себя на мысли, что мне банально не хочется. Не хочется быть храброй. Не хочется быть заметной. Не хочется лезть под удар. И тут же в голове вспыхивает другое: какого чёрта вообще происходит? Это мой мозг. Моя кома. Моё подсознание выдало этот мир, этих принцев, этот зал и этот спектакль. И я что, всерьёз собираюсь бояться каких‑то сосунков, у которых молоко на губах совсем недавно обсохло, только потому что им выдали белые волосы и корону по наследству? Подбородок сам собой выпрямляется. Спина выстраивается. Сомнение испаряется так же быстро, как появилось. Я делаю шаг вперёд — резкий, намеренный, нарушающий весь этот идеально выстроенный церемониал — и протягиваю бокал третьему. — Выпей‑ка, — говорю спокойно, даже вежливо. Тем самым тоном, каким обычно просят передать соль за ужином. И да, я в этот момент совершаю все ошибки мира. Смотрю прямо. Говорю вслух. Тыкаю пальцем. Приказываю. Полный комплект «как не надо вести себя на королевском отборе для чайников». Просто есть нюанс: я вообще живу по принципу нарушения правил. Если правило нельзя согнуть, значит, оно плохо продумано. Если его нельзя сломать — тем более. И есть ещё одна вещь, куда важнее всех их церемониалов и корон. Честь. Даже в таком вывернутом мире должно оставаться что‑то, через что нельзя переступать. Так поступать с женщинами, как поступил этот третий, — нельзя. Ни по традиции, ни по закону, ни под прикрытием красивых слов и власти. Потому что это мой мир. И, как ни странно, мои правила. Он переводит взгляд с меня на бокал. В его глазах на долю секунды мелькает что‑то очень человеческое — растерянность, злость, страх? — и тут же исчезает. — Стража! — рявкает он, будто это слово способно мгновенно вернуть ему контроль. В зал входят огромные мужчины. Широкие плечи, тяжёлые шаги, лица без выражения — стандартный набор для запугивания. Видимо, в этом мире считают, что размер мышц напрямую коррелирует с правом применять силу. — Наказать, — добавляет принц со злой, довольной улыбкой. Такой, какой улыбаются люди, уверенные, что находятся по правильную сторону власти. Я улыбаюсь в ответ. Очень аккуратно. Так улыбаются не жертвы — так улыбаются те, кто уже всё для себя решил. — Испугался? — спрашиваю тихо, почти ласково. Он отшатывается, словно я действительно ударила его. Это, пожалуй, самый приятный момент за весь вечер. — Быстрее! Чего вы ждёте! Меня хватают под руки — жёстко, без церемоний, без попытки сохранить видимость приличий. Ткань платья сминается, браслет больно врезается в кожу. Я не сопротивляюсь. В этом нет смысла. Меня уводят. Из зала. В темницу.