Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Финал

Холод. Это первое, что я чувствую, когда сознание возвращается в тело колючим, электрическим разрядом. Но это не тот серый, затхлый холод моей квартиры, где пахнет пылью и безнадегой. Это свежий, живой холод утреннего леса.

Открываю глаза и судорожно вдыхаю. Легкие расправляются, и я чувствую запах хвои, прелой листвы и… озона. Я лежу на мягком мху. Надо мной качаются кроны исполинских дубов, сквозь которые пробивается нежное, золотистое солнце.

А в моем родном мире сейчас была февральская слякоть. Значит… значит, получилось?

Резко сажусь, и в этот момент до меня доходит масштаб трагедии. На мне нет одежды. Совсем. Ни лоскутка, ни тонкой ночнушки. Лианна, чертова ты садистка, могла бы хоть мешок из-под картошки на меня накинуть!

— О боги, стыдоба-то какая… — бормочу, оглядываясь по сторонам.

Аккуратно трогаю свои волосы. Ощущения странные. Они стали гуще, тяжелее. Я перекидываю их вперед, и у меня перехватывает дыхание: каскад чистого золота струится до самой поясницы, прикрывая грудь. Ну хоть что-то. Остальное… ну, будем считать это возвращением к истокам. Венера Медицейская на минималках.

Куда идти? Лес кажется бесконечным, а я даже не знаю, в какой части королевства нахожусь. И вдруг в сумерках подлеска вспыхивает крошечный огонек. Маленький светлячок парит прямо перед моим носом. Он пульсирует мягким янтарным светом, словно подмигивая. Тянусь к нему рукой, и кроха отлетает на несколько шагов вперед, замирая и явно поджидая меня.

— Отлично. Идти за тобой? Ну, веди, Сусанин.

Я иду. Иду долго, чувствуя ступнями каждый корешок, каждую травинку. В груди всё замирает от предвкушения и ужаса. Что я скажу ему? Эй, привет, я тут мимо проходила, решила воскреснуть? А если я теперь выгляжу иначе? Если магия перерождения сделала из меня нечто неузнаваемое? В конце концов, он видел, как я умирала. Он сам предал мое тело огню. А тут — здравствуйте, я ваша тетя, пришла требовать свою долю.

Во умора. На что только не пойдешь ради мужчины.

Но я уверена: он поймет. Сердце — не дурак, оно узнает своего человека по ритму, по запаху, по тому, как сводит дыхание при встрече. Я бы сама не задавала вопросов, если бы он вернулся ко мне из небытия. Я бы просто вцепилась в него и больше никогда не отпускала.

Лес расступается. И я замираю, забыв, как дышать.

Вдалеке, на величественном возвышении, купаясь в лучах заходящего солнца, стоит Белый Дворец. Мой дворец. Моя крепость, где я плела интриги и училась любить. Планы-то мои никто не отменял — я всё еще собираюсь стать Белой Королевой, так что подвиньтесь все, кто занял трон в мое отсутствие.

Ускоряю шаг, едва не спотыкаясь о корни. Когда приближаюсь к массивным кованым воротам, два стражника мгновенно преграждают мне путь. Их забрала опущены, но я буквально кожей чувствую, как они искрятся шоком под своими шлемами. Два копья скрещиваются перед моей грудью.

— Стоять! Куда?! — рявкает один из них.

Выпрямляюсь, игнорируя свою наготу и стараясь придать голосу максимум властности.

— Ты не пропустишь фаворитку принца Элиара? Вы совсем ослепли в своей железной банке?

Стражники переглядываются. Тот, что справа, издает короткий, лающий смешок.

— Фаворитка принца Белой Крови была сожжена на погребальном костре два года назад. Уходи, ведьма, пока мы не сдали тебя инквизиции.

Внутри всё обрывается. Холодный пот прошибает спину. Два года. Два огромных, длинных, пустых года?! О нет… В моем мире прошли месяцы, а здесь утекло столько времени. Что если он забыл? Что если за эти семьсот дней он нашел ту, которая заполнила пустоту? Полюбил другую… Лианна предупреждала, что обратного пути не будет.

Так, бери себя в руки, идиотка! — приказываю я себе. — Ты не для того через огонь прошла, чтобы перед калиткой развернуться.

Смотрю на рыцаря с такой ненавистью и яростью, что, кажется, металл его шлема начинает плавиться.

— Приведи сюда немедленно Лианну, служанку Белого Двора! Живо!

— Я не девочка на побегушках, — огрызается страж. — Служу королю и принцам, а не бродяжкам без исподнего.

Закрываю глаза, пытаясь потушить пожар внутри.

— Иди и передай весть. Сейчас же. Или клянусь, когда я войду туда, я лично прослежу, чтобы тебя казнили самым изощренным способом.

Стражники снова переглядываются.

— Ну и потеха, — говорит второй, поднимая забрало. — Ладно, сходим. Передадим весть, чисто ради интереса, чтобы разнообразить этот тухлый день.

Пока один уходит, другой бесстыдно рассматривает меня с нескрываемой похотью.

— Что, красавица, одежду негде было взять? Ограбили в лесу?

Я усмехаюсь, прикрываясь волосами.

— Представляешь, пока возрождалась из пепла, как гребаный феникс, не успела прихватить даже простынку. Спешила очень.

Стражник вдруг напрягается. Его взгляд невольно перебегает на флаг, лениво полощущийся над башней. На алом фоне изображен ослепительно белый феникс. Мое сердце пропускает удар. Ох, Лианна… вот это совпадение. Надо же было так поэтично выразиться.

Проходит минут десять, которые кажутся мне вечностью. Стражник возвращается. Он уже не идет — он бежит, гремя доспехами, весь взбудораженный и бледный.

— Пропускай! Немедленно поднимай ворота! Принц… Принц приказал впустить ее! Он сам уже скачет по двору, как безумный, приказал не сметь ее задерживать!

Смотрю на похотливого стража с чувством такого превосходства, что, кажется, становлюсь выше ростом. Проходя мимо него через открывающиеся ворота, бросаю через плечо:

— Схавал?

Стражник только молча глотает воздух, его челюсть едва не бьется об обрывок кольчуги на груди. Прохожу мимо него, и каждый мой шаг по каменным плитам внутреннего двора отдается в ушах ударом набата.

Оказываюсь в самом сердце Белого Дворца. Мамочка, какая здесь суета! Воздух буквально дрожит от возбужденного гула. Слуги бросают подносы, конюхи замирают с недочищенными скребницами, прачки выглядывают из окон, рискуя вывалиться наружу. Весь двор высыпал на улицу, как муравьи из разворошенного муравейника. Сотни глаз впиваются в меня — голодные, неверующие, испуганные. Все хотят поглазеть на «воскресшую» девицу, которая явилась из небытия без единой нитки на теле.

Инстинктивно прикрываюсь ладонью и каскадом золотых волос, стараясь сохранять достоинство Венеры, хотя на самом деле внутри меня всё кричит. Мне хочется сжаться в комок, спрятаться, провалиться сквозь эти проклятые плиты, лишь бы не чувствовать на своей коже этот липкий взгляд толпы. Холодный ветер лижет мои плечи, напоминая о том, как я уязвима.

И тут вижу его.

Мир вокруг мгновенно замолкает. Гул толпы превращается в глухое эхо, краски стен тускнеют, и остается только он.

Элиар несется через двор на белоснежном коне. Животное храпит, выбивая искры из камней, а принц кажется безумным видением из моих самых горьких снов. Он спрыгивает с седла еще до того, как конь успевает остановиться.

Он идет в моем направлении. Нет, он не идет — он прорывается сквозь пространство, словно сквозь густую воду. Его лицо… что с ним стало? За эти два года скорбь высекла на его скулах глубокие тени, сделала взгляд колючим и сухим. Мой милый выглядит старше, жестче, как человек, который привык засыпать и просыпаться с пеплом в сердце.

И чем ближе принц подходит, тем страшнее становится наблюдать за его мимикой. Сначала — парализующий шок, от которого его лицо превращается в застывшую маску. Затем — благоговейный, первобытный ужас, будто он увидел привидение, пришедшее забрать его душу. И, наконец, ослепляющая, болезненная надежда, которая вспыхивает в его глазах так ярко, что мне хочется зажмуриться.

— Эллария… — выдыхает он.

Это не голос. Это хруст ломающихся костей. Его голос ломается, превращаясь в хрип человека, который слишком долго молчал, чтобы не закричать от боли.

Подхожу к нему почти вплотную. Колени подкашиваются, сердце колотится о ребра так сильно, что я боюсь, оно просто разорвется прямо здесь, у его ног. От него веет теплом, разогретой кожей и тем самым знакомым, родным запахом, который я пыталась вызвать в памяти каждую ночь в своей серой квартире.

Он дышит через раз, судорожно, со свистом. Его зрачки расширены настолько, что почти полностью скрывают радужку. Принц жадно, до боли всматривается в каждую черточку моего лица, будто пытается убедиться, что я не рассыплюсь пылью от первого же вздоха. Для него прошло два года. Два года тишины. Семьсот дней он просыпался, зная, что меня нет.

— Это правда я… — шепчу и первые слезы, горячие и соленые, наконец прорываются, обжигая щеки. — Знаю, ты сам сжег мое тело. Но завеса смерти оказалась слишком слабой. Она не смогла удержать меня, когда я слышала твой зов. Я восстала из пепла. Снова. Чтобы просто коснуться тебя. Прости… прости, что заставила тебя ждать так долго. Прости, что оставила тебя одного в этой пустоте.

Мой принц выглядит так, будто он на грани обморока. Его лицо бледнеет до синевы, губы дрожат. Он медленно, очень медленно поднимает руку. Его пальцы, привыкшие к оружию, сейчас трясутся, как у испуганного ребенка.

Горячая, сухая ладонь касается моей щеки.

Вздрагиваю всем телом, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрический разряд, возвращая меня к жизни окончательно. Это не сон. Это не кома. Это не бред умирающего мозга.

— Это правда ты? — его голос звучит так, словно он совершает самую важную в жизни молитву. — Живая? Твоя кожа… она теплая.

Принц нажимает большим пальцем на мою щеку, размазывая слезу, и вдруг издает надрывный, всхлипывающий звук — не то смех, не то стон. Его лицо искажается от невыносимой, запредельной муки, которая наконец находит выход.

— Боги, ты теплая… — повторяет он, и в этом коротком предложении — вся его агония последних лет. — Я ведь целовал твои холодные руки перед тем, как поднести факел… Я видел, как огонь пожирал…

Он вдруг делает шаг вперед и прижимается своим лбом к моему. Чувствую, как его слезы — крупные, редкие — капают мне на губы.

— Я искал тебя, — рыдает он, уже не скрываясь от толпы, не думая о титулах. — Я каждый вечер звал в пустоту. Проклинал небеса за то, что они забрали тебя, а меня оставили дышать.

Его пальцы зарываются в мои волосы, сжимая их почти до боли, будто он боится, что я — лишь морок, который развеется, если он ослабит хватку. Я чувствую, как его тело содрогается в рыданиях, и обхватываю его руками, прижимаясь всем своим обнаженным, дрожащим телом к его жесткому камзолу.

В этот момент для нас не существует ни двора, ни королевы, ни стражников. Есть только две израненные души, которые нашли друг друга в бесконечном хаосе миров.

— Теперь я здесь, — шепчу ему в самые губы, пробуя на вкус его соль и его отчаяние. — Теперь я никуда не уйду. Слышишь? Даже если сама смерть придет за мной, я заставлю её ждать. Потому что я — твоя. В любом из миров. Навсегда.

Элиар вдруг замирает, его взгляд на секунду соскальзывает с моего лица на плечи, и я вижу, как в его глазах вспыхивает первобытная, почти звериная ярость защиты. До него наконец доходит то, что я стою посреди грязного двора, открытая всем ветрам и сотням сальных, любопытных взглядов. Он рычит, оборачиваясь к застывшей толпе, и его голос бьет, как удар хлыста:

— Нико! Плащ! Живо, или я скормлю тебя псам!

Его верный слуга Нико срывается с места, спотыкаясь о собственные ноги, и несется через весь двор, на ходу расстегивая тяжелую бархатную накидку. Элиар выхватывает ее почти с корнем и одним резким, широким жестом набрасывает мне на плечи. Тяжелая ткань, подбитая мехом, мгновенно окутывает, сохраняя остатки тепла его рук. Принц кутает меня, как бесценное сокровище, затягивая ворот у самого горла, пряча мою наготу, мой позор и мою уязвимость от этого мира.

А толпа вокруг буквально сходит с ума. Рев стоит такой, будто началось землетрясение.

— Это морок! Черное колдовство! — визжит какая-то знатная дама, прикрывая лицо веером. — Она сгорела! Я сам видел пепел! — вторит ей чей-то хриплый голос. — Демон! Из пепла выходят только демоны! — шелестит по углам ядовитый шепот.

Но мне плевать. Пусть они хоть камнями забросают, пусть кричат о проклятиях — я не слышу их. Слышу только, как бешено колотится сердце Элиара под моими ладонями. Я вжимаюсь в него, впитывая запах его кожи, металла и застарелой печали, которая пропитала его одежду насквозь. Чувствую, как его руки — огромные, сильные руки воина — обхватывают меня поверх плаща, прижимая так сильно, что кажется, кости не выдержат.

— Ты веришь мне? — мой голос едва слышен в этом хаосе, шепчу это прямо в его шею, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. — Ты веришь, что это я?

Элиар отстраняется всего на дюйм, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде происходит настоящая катастрофа: там рушатся льды, там выгорает та ледяная, мертвая тоска, которую он носил в себе два бесконечных года. Его зрачки дрожат, и я вижу в них свое отражение.

— Только тебе и верю, — его голос звучит как клятва на крови. — Мои глаза могли обмануть меня, мой разум мог сойти с ума, но сердце… Сердце узнало тебя еще до того, как ты открыла рот. Твоя кровь поет ту же песню, что и моя.

Он снова зарывается лицом в мои волосы, и я чувствую, как его горячее дыхание обжигает мне висок.

— Я ведь умирал, — хрипит он, и в этом признании столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — С каждым закатом я умирал по чуть-чуть. Ненавидел это солнце, потому что оно продолжало вставать без тебя. Я ненавидел этот дворец, потому что в каждом коридоре слышал эхо твоих шагов. Эти два года… это была не жизнь, Эллария. Это были затянувшиеся похороны моего собственного рассудка.

Чувствую, как его слезы впитываются в мой плащ. Его руки сжимаются на моей спине так крепко, что ребра стонут, но я лишь сильнее вжимаюсь в него. Эта боль — сладкая, потому что она доказывает: мы оба живы. Мы здесь.

— Больше не будет тишины, — обещаю я, глотая слезы. — Я прорвалась сквозь такое пламя, Элиар, что само пекло теперь кажется мне прохладным ручьем. Я вернулась не для того, чтобы снова исчезнуть.

— Я не пущу, — он поднимает голову, и в его взгляде вспыхивает та самая опасная, фанатичная решимость, которая когда-то заставила меня в него влюбиться.

Принц берет мое лицо в свои ладони — его пальцы всё еще дрожат, и он целует меня. Это не тот нежный поцелуй, о котором пишут в романах. Это поцелуй двух утопающих, которые наконец нашли берег. В нем вкус соли, двухлетней жажды и дикого, необузданного счастья, от которого кружится голова.

Вокруг всё еще шумят люди, стражники пытаются сдержать любопытных. Но для нас время остановилось. Мы стоим посреди замерзшего на мгновение мира, два существа, обманувших саму Смерть ради одного вдоха на двоих.

— Довольно криков и волнения! — Голос Матери Хранительницы прорезает воздух, как холодная сталь, заставляя толпу задохнуться от неожиданности. — Что же вы показываете свое невежество?

Я чувствую, как Элиар напрягается, готовый закрыть меня собой от любого слова матери, но я кладу руку ему на грудь, успокаивая. Смотрю поверх его плеча на женщину, которая сейчас решит нашу судьбу.

Королева-мать делает шаг вперед. Ее тяжелые парчовые юбки шуршат по камням, точно чешуя огромной змеи. Она останавливается в нескольких шагах от нас, и я чувствую, как воздух вокруг нее сгущается, становясь тяжелым от власти и вековых тайн. Она смотрит на меня долго, пронзительно, ее глаза — два холодных изумруда — сканируют мое лицо, впиваются в саму душу, выискивая там след обмана или безумия.

На миг во дворе воцаряется такая тишина, что слышно, как бьется крыло испуганной птицы где-то под крышей конюшни.

— Что же вы показываете свое невежество? — Ее голос, низкий и вибрирующий, раскатывается над толпой, заставляя самых смелых втянуть головы в плечи. — Или вы забыли, какая женщина была прародительницей нашего правящего дома? Мать Белой Крови, чье имя мы произносим с трепетом? Или вы забыли, почему у всех нас, рожденных в этом дворце, волосы лишены цвета?

Она обводит тяжелым взглядом Двор. Вельможи замирают, их лица бледнеют, они боятся даже дышать, чтобы не привлечь к себе гнев этой женщины.

— Такое было лишь однажды, тысячи лет назад, в эпоху, ставшую легендой. Первая Хранительница возродилась из погребального костра, словно феникс, восставший из праха. Ее кровь была такой первобытной, такой неистовой силы, что она выжгла всё человеческое, превратив ее в живое пламя. Эта сила выбелила ее вены и волосы, сделав их серебряными, как свет далеких звезд.

Королева-мать переводит взгляд на меня, и в ее глазах я вижу странную смесь ужаса и... облегчения.

— Со временем мы измельчали. Мы стали забывать свои корни, превратив Феникса в обычную вышивку на флаге, в пустой символ на флагштоке. Но сегодня... — она делает эффектную паузу, и я чувствую, как у Элиара под кожей перекатываются мышцы от напряжения. — Сегодня Эллария восстала из пепла, пройдя сквозь завесу, которая не выпускает никого. Она вернулась, чтобы напомнить нам, кто здесь истинная госпожа. И я... снимаю с себя корону, которой я больше не дойстойна.

Мир вокруг меня на мгновение кренится. Что?! Вот так... просто? Без интриг, без яда в кубке, без многомесячной осады трона? Смотрю на нее, не веря собственным ушам, и вижу, как ее тонкие пальцы касаются тяжелого золотого обруча, усыпанного алмазами.

— Никто не смеет оспаривать этот факт, — продолжает она, и ее голос теперь звучит как приговор. — Домом Феникса может править только Феникс. Так было в начале времен, когда закладывались эти камни, так будет и сейчас.

Медленно отхожу от Элиара, выпуская край его плаща. В моих жилах начинается странный зуд. Это не просто адреналин — это дикая, древняя магия, которая спала тысячи лет и теперь проснулась, почуяв родную стихию. Она пульсирует в кончиках пальцев, отзывается жаром в затылке.

Иду к Хранительнице. Каждый мой шаг по плитам — это манифест. Уверена, по протоколу здесь должна быть пышная церемония, хор храмовых девственниц и куча свитков с печатями, но мой внутренний голос, закаленный дедлайнами и корпоративными войнами, кричит: «Хватай момент, дура! Сделай это сейчас, пока они в шоке!»

Я приближаюсь к ней. Королева-мать протягивает мне корону. Золото блестит на солнце, и я вижу в нем отражение своих безумных глаз. Беру корону — она тяжелая, холодная, пахнет металлом и вечностью — и уверенным жестом надеваю ее себе на голову.

В ту же секунду по телу пробегает не просто волна жара — это настоящий взрыв. Огонь прошивает меня от макушки до пят, выжигая остатки слабости, страха и неуверенности. Толпа издает единый, слитный вздох. Кто-то вскрикивает, кто-то падает на колени, закрывая лицо руками, будто я стала слишком яркой, чтобы на меня смотреть.

Стою, выпрямив спину, и самоуверенно думаю, что, должно быть, выгляжу чертовски эффектно: голая королева в бархатном плаще и с венцом власти. Но тут мой взгляд падает на прядь волос, которая выбилась из-под плаща и легла на грудь.

И замираю. Сердце пропускает удар. Они больше не золотые. Они — ослепительно-серебряные. Лунные. Каждая волосинка светится изнутри призрачным, холодным светом.

Ладно, пофиг на волосы, — проносится в голове сумасшедшая мысль . — Да я за такое окрашивание отдала бы три зарплаты, а тут — бесплатный бонус. Раньше у меня вообще накладка на клипсах была.

Весь двор, до последнего конюха и самого гордого лорда, опускается на колени. Тысячи людей склоняются передо мной, и этот звук — шорох сотен колен о камень — звучит для меня слаще любой музыки.

Да! Вот для этого я была рождена! Не для того, чтобы выплачивать ипотеку за бетонную коробку в спальном районе, не для того, чтобы выслушивать бред начальника отдела маркетинга и мечтать об отпуске в Турции. Для этого триумфа! Для этой власти! Это — моя истинная стезя, мой масштаб, мой мир.

Медленно поворачиваюсь к Элиару, ожидая увидеть его привычную дерзкую улыбку, его гордый взгляд... Но и он стоит на коленях. Мой принц, мой воин, мой Элиар склонил голову, и его широкие плечи мелко дрожат. Он признает во мне не только любимую женщину, но и свою законную госпожу.

У меня перехватывает дыхание от этой картины. Боль от разлуки, ужас комы, пламя перерождения — всё это стоило того, чтобы сейчас стоять здесь.

Подхожу к нему, шурша тяжелым плащом по камням, и протягиваю руку.

Едва сдерживаю легкую, почти дерзкую улыбку, глядя сверху вниз на человека, который был моим персональным адом и раем. Элиар медленно, тягуче поднимает голову. В его глазах — тех самых глазах, что снились мне в стерильном бреду больницы, — сейчас пляшут не просто бесенята. Там бушует настоящий шторм из облегчения, дикого обожания и того самого порочного блеска, от которого у меня всегда подгибались колени.

— Как я смею стоять, когда передо мной само божество? — хрипло отвечает он, и этот звук заставляет мою кожу покрыться мурашками. — Я ваш смиренный раб, моя королева. Моя жизнь, мой прах и мое дыхание — всё у ваших ног.

В его голосе столько искреннего, почти пугающего преклонения, что сердце делает кульбит. Наклоняюсь к самому его уху, так низко, что мои новые серебряные волосы шелком накрывают его плечо, создавая интимный занавес посреди замершей толпы.

— О, — выдыхаю я, обжигая его кожу жарким шепотом, — рабом ты будешь только в нашей постели. Там я приму твое смирение. А сейчас — вставай, мой принц. Вставай и правь этим миром вместе со мной.

Элиар издает короткий, гортанный смешок, в котором слышится всё его безумие последних лет, и поднимается. Он делает это с грацией хищника, который наконец нашел свою пару. Мы стоим плечом к плечу — опаленная огнем королева в тяжелом плаще и принц, чей взгляд готов испепелить любого, кто посмеет усомниться в моем праве на трон.

Гул аплодисментов обрушивается на нас, как лавина. Я вижу всё: искренние слезы старых слуг, шокированные лица всадников и те самые тонкие, ядовитые линии возмущения на лицах придворных змей. Я считываю их мысли, как открытую книгу: «Как ей всё легко далось! Просто вышла из леса и надела корону!»

Легко?! Мне хочется рассмеяться им в лица, в эти пудреные, холеные маски. Я дважды прошла через великое Ничто. Я горела заживо, чувствуя, как плавится моя прошлая личность, я гнила от серой, удушающей тоски в мире, где любовь — это просто химия, а не смысл существования. Я вырвала себя из лап самой Смерти, чтобы вернуть своего мужчину. Корона? Корона — это всего лишь приятный бонус, крошечная компенсация за мой моральный ущерб и сожженные нервные клетки.

Элиар вдруг обхватывает мое лицо ладонями. Его пальцы, всё еще слегка дрожащие от избытка чувств, зарываются в мои светящиеся волосы. Он целует меня. Это не церемониальный жест. Это поцелуй двух безумцев, которые наконец-то дорвались друг до друга. Он целует меня долго, властно, с какой-то жадной безнадежностью, заставляя весь мир вокруг нас просто перестать существовать.

В этот миг я почти умираю в третий раз — от этого ослепительного блаженства, которое невозможно выместить в словах. Снова чувствую его мягкие волосы под своими пальцами, чувствую вкус его кожи, его отчаянную потребность во мне.

— Когда я очнулась в том лесу... — шепчу ему в губы, когда мы на миг отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Я так боялась, что ты забыл меня. Два года… Элиар, это же целая вечность. Я думала, ты нашел другую, ту, кто залечил твои раны.

Его лицо искажается от такой острой боли, будто я ударила его под дых. Принц прижимается своим лбом к моему, и я вижу, как в его глазах блестят невыплаканные слезы.

— Как я мог? — его голос звенит от ярости и нежности. — Без тебя весь мир для меня просто остановился, Эллария. Солнце всходило по привычке, но оно не грело. Я просто ждал конца. Искал смерти в каждом бою, лишь бы она привела меня к тебе. Ты — единственное, что делало меня живым. Остальное было лишь декорацией.

Он обнимает меня так крепко, что мои ребра стонут под напором его рук, но я лишь сильнее вжимаюсь в него.

— Эллария… прошу, — Элиар задыхается, пряча лицо в моей шее. — Никогда больше. Слышишь? Никогда не оставляй меня. Я не вынесу этого снова.

— Это ты меня не оставляй, — выдыхаю я, закрывая глаза и чувствуя, как его сердце бьется в унисон с моим. — Держи меня так крепко, чтобы ни один дух, ни одна магия не смогла нас разлучить.

— Обещаю, — клянется он, и я чувствую, как его губы касаются моей пульсирующей жилки на шее.

И я знаю — теперь всё будет иначе. Нас больше не напугать дворцовыми интригами или арбалетными болтами. Мы прошли через ад и вернулись обратно, став чем-то большим, чем просто люди. Фениксы не умирают дважды. Мы просто сгораем, чтобы в следующий раз сиять ослепительно ярко, выжигая всё, что стоит на нашем пути.

Смотрю на свой Двор. Теперь я — их Королева. И рядом со мной — мой Король.

И горе тем, кто попробует погасить наше пламя.