Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе

Становится ясно, что красиво — не значит безопасно

Первое, что я понимаю — здесь любят тишину.

Не ту, уютную, когда можно выдохнуть и подумать, а другую. Настороженную. Наблюдающую. Такую, которая будто стоит у тебя за спиной и терпеливо ждёт, когда ты оступишься. Как бухгалтер на проверке, только без улыбки, без кофе и с куда более серьёзными последствиями. Второе — здесь умеют ждать. Никто не врывается, не суетится, не торопится. Дверь открывается почти беззвучно, и в комнату входят трое. Женщины. Все в белом, но ощущение такое, будто передо мной разные степени холода — от прохладного утреннего воздуха до хорошо выстуженного подвала. Первая — высокая, сухая, с лицом, на котором эмоции явно признаны избыточной функцией. Смотрит так, будто я строка в списке: можно оставить, можно вычеркнуть. Вторая — моложе. Глаза опущены, плечи напряжены, движения аккуратные, выверенные до автоматизма. Служанка. Или кандидатка на вечную усталость и хроническую боль в спине. Третья молчит. И это хуже всего. Она не смотрит на меня — она как будто уже знает, что увидит. Такие люди не задают вопросов. Они потом спокойно объясняют другим, почему тебя больше нет. — Следуй за нами, — говорит первая. Примерно так же сообщают время или факт твоей профессиональной несостоятельности. Я делаю шаг. Потом ещё один. Пол холодный, идеально гладкий. Коридоры тянутся бесконечно. Белый камень, арки, потолки, уходящие вверх так высоко, что начинаешь подозревать у архитекторов комплекс превосходства размером с небольшое государство. Свет везде, но источников не видно. Его просто… достаточно. Как будто дворец сам решает, сколько тебе положено видеть — и не больше. Стараюсь не крутить головой, но любопытство — профессиональная деформация. Здесь всё кричит о роскоши, но не для красоты. Это демонстрация. Мы входим в зал. Я мысленно извиняюсь перед словом «большой». Оно тут неуместно и явно обижено. Огромный! Потолок теряется где-то в вышине, колонны толщиной с вековые деревья, пол блестит так, будто его натирают не ради чистоты, а ради унижения тех, кто по нему идёт. Белый. Золотой. Снова белый. Ни одного угла, где можно спрятаться. Даже мысленно. И девушки. Много девушек. Они стоят группами, линиями, неровными рядами. Кто-то выпрямлен так, будто позвоночник зафиксировали отдельно. Кто-то держится из последних сил. Разные — кожа, волосы, рост, возраст. Но объединяет их одно: напряжение. Оно висит в воздухе плотным слоем, липнет к коже, мешает дышать и думать. Я чувствую себя лишней деталью в сложном механизме. Такой, которую добавили по ошибке и теперь решают, выбросить сразу или сначала посмотреть, что будет происходить. По залу движутся женщины постарше. Они не суетятся. Они приказывают. Просят повернуться, сделать шаг, наклонить голову. Делают пометки на тонких светлых пластинах. Без эмоций. Без объяснений. Меня ставят в ряд. Слева — девушка с идеальной осанкой и взглядом, полным надежды, как у отличницы перед последним экзаменом. Справа — та, у которой дрожат пальцы, но лицо спокойное. Слишком спокойное. Такой вид бывает у людей, которые уже поняли правила и смирились со смертью. — Вы будете служить, — говорит одна из служанок. Голос ровный. Без намёка на сочувствие. — Смотреть. Учиться. Отличный набор. Особенно последнее. Универсально, под любой тост. — Лучшие поднимутся выше. Пауза — ровно такая, чтобы слова успели впитаться. — Остальные исчезнут. Прекрасно. Без деталей. Люблю прозрачные условия. Мы стоим в огромном зале так долго, что у некоторых девушек начинают дрожать колени. У меня — только терпение. Оно тоже дрожит, но держится из последних сил. Терпение у меня вообще тренированное: годы дедлайнов, совещаний и чужой глупости закаляют лучше любого монастыря. Служанки ходят между рядами, шуршат тканями, переглядываются, будто выбирают товар на рынке, а не живых людей. Разговоры — полушёпотом, но акустика у зала такая, что даже чужое дыхание слышно за пару метров. — Эти с юга всегда думают, что красота решит всё, — бросает одна, не глядя на нас. — А эти с севера — что решит выносливость. Ошибаются обе. — Всё решает терпение, — добавляет третья. — И умение закрывать рот вовремя. Прекрасный лозунг! Делаю вид, что считаю трещины на колоннах. Колонны, кстати, без трещин. Тут даже камень ведёт себя приличнее людей. В отличие от нас, его не привезли сюда ради чужих амбиций. Одна из служанок останавливается в центре и повышает голос. Не громко — уверенно. Так говорят те, кто привык, что их слушают без права перебивать. — Запомните, — говорит она. — Вы находитесь во Внутреннем Дворе Белой Короны. Пауза. Эффект достигнут. Девушки рядом замирают, будто это название само по себе должно внушить благоговейный ужас. — Вас собрали со всех земель Ауренхольма. Слово липкое, как плохо вымытая тарелка. Впервые его слышу. — Здесь нет принцесс, — продолжает она. — Здесь есть ученицы. Ученицы? Отлично. — Первый этап — школа, — вступает другая служанка, прохаживаясь вдоль рядов. — Основы поведения. Тишина. Послушание. Умение слушать и понимать, когда говорить не нужно. Кто-то тихо ахает. Я мысленно закатываю глаза: да понятно уже — молчание, послушание и умение вовремя закрывать рот. Можно не повторять это каждые пять минут, мы тут с первого раза понимаем. — Вы красивы, — добавляет третья, с едва заметной усмешкой. — Но красота без ума бесполезна. А ум без дисциплины — опасен. Наконец-то здравый смысл, — отмечаю мысленно. — Жаль, что его подают с гарниром из унижения. — После школы, — продолжает старшая, — начинается служение. Помощь Дому. Поручения. Сопровождение. Проверка на выносливость и лояльность. Лояльность. Второе любимое слово после «служение». Обычно им прикрывают всё, что нельзя назвать вслух. — Лучшие из вас поднимятся выше, — служанка кивает в сторону лестниц, уходящих вверх, туда, где свет кажется мягче, а воздух — чище. — Отдельные комнаты. Другие условия. В зале слышится коллективный вдох. Срабатывает. Всегда срабатывает. Ничто так не мотивирует, как обещание лучшей жизни. — Затем, — голос становится тише, — выбор Хранительницы. Вот тут тишина становится настоящей. Даже мысли притормаживают. — Те, кого она отметит, будут представлены Сынам Белой Крови. Ни слова больше. Фантазия у всех работает исправно. Я же, наоборот, пытаюсь понять: кто вообще все эти Сыны Белой Крови и откуда на них правильно смотреть. Может, здесь есть скрытая камера? Куда повернуться, чтобы получиться удачнее? Левая сторона у меня, между прочим, рабочая. Или это всё просто дурацкий сон в коме. Скорее всего, да. Подсознание могло бы и постараться: придумать, например, как директор компании-конкурентов публично извиняется за унижение, а потом ползает у меня в ногах. Вот это было бы реалистично. — Их задача — продолжить линию. Усилить Дом. Быть достойными Белой Короны, — добавляет она сухо. Очень красиво сказано. Прямо-таки слоган для плаката. Я с трудом сдерживаю зевок — кому вообще это надо слушать в сотый раз? — Одна из вас, — спокойно продолжает старшая, — может стать женой. Если выбранный Сын докажет своё право на Корону — возможно, и королевой. Волнение прокатывается по залу волной. Кто-то сжимает руки до побелевших пальцев. Кто-то уже мысленно примеряет золото и власть. А у меня в этот момент происходит искреннее, неподдельное прозрение. То есть… подождите. Мы тут что — на отборе невест? Во ужас. Я не сдерживаюсь и прикладываю пальцы к переносице, медленно, с чувством, прямо при всех. Если кто-то сейчас ищет во мне благоговейный трепет — соболезную. Куча девиц. Реально куча. И всё это — для каких-то четырёх мужиков. Худшего унижения я, пожалуй, даже в теории придумать не могу. Служить. Учиться. Быть удобной. Ради мужика.... Серьёзно? Можно сразу ставить меня к стене и стрелять в упор. Всё остальное — бесполезно. Я никогда и ни за что не буду унижаться перед мужчиной. — Спать вы будете в общих спальнях, — возвращает нас к реальности служанка. — Пока не заслужите большего. Общие. Конечно. Я резко выдыхаю и на секунду реально выхожу из себя. То есть мало того, что нас собираются учить, как правильно унижаться перед мужиками, так ещё и элементарного сна не дадут? Это уже даже не отбор. Это истязание! Сон, между прочим, базовая потребность, без него мозг тупеет, эмоции плывут, а человек становится управляемым. Очень удобно, надо признать. — Усердие, успехи в обучении и отсутствие проблем — путь на следующий уровень, — перечисляет она. — Отдельные комнаты. Привилегии. — А дальше, — другая улыбается, и эта улыбка мне совсем не нравится, — посмотрим, кто из вас действительно достоин. Нас начинают делить на группы. Руки служанок указывают направления, словно мы не люди, а стрелки на схеме. Шёпот тут же вспухает, как нарыв: быстрые взгляды, сбивчивое дыхание, чьи-то локти слишком близко, чьи-то плечи нарочно толкают сильнее, чем нужно. Кто-то цепляется за соседку, кто-то наоборот отстраняется, будто уже делит территорию. Вот она — конкуренция в чистом виде, без прикрас и пафоса. Я шагаю вместе со всеми, ощущая, как тело напряжено до кончиков пальцев, и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Медленно, криво, с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у меня перед особенно идиотским совещанием. Не потому, что мне нравится происходящее. А потому, что ситуация до боли знакомая. Толпа. Мутные правила. И уверенность системы в том, что сейчас нас аккуратно разложат по ячейкам, подпишут и заставят быть благодарными за сам факт участия. Я взрослая женщина. Я видела, как ломают людей красивыми словами. Я видела, как заставляют улыбаться тем, у кого отняли выбор. И каждый раз всё начиналось именно так — с сортировки. Спойлер: со мной это не работает. Смотрю по сторонам, запоминаю лица, осанку, реакции. Кто паникует. Кто старается понравиться. Кто уже готов наступать на других, лишь бы подняться на ступень выше. Если эта система думает, что я пришла сюда быть тихой, удобной и благодарной, — ей действительно придётся пересчитать риски. Желательно с калькулятором и в несколько подходов. Потому что конкуренция началась не для меня. Она началась для них. А я просто собираюсь бороться. И нет, проигрывать я не планирую. Это же мой сон!