Комбриг. Мировая война

Глава 14

…- Товарищ комбриг, разрешите снять бинты с вашей руки? Её нужно обработать.

Смутно знакомый голос доносится до меня, словно из-за приглушающей звуки ватной пелены. Хреновато мне, что тут скажешь… И подставился ведь по глупому: высунулся из люка под самый конец боя, осмотреться получше — а неподалеку от нас вдруг рванули снаряды в горевшем «чехе». Взрыв вспучил броню панцера изнутри, вспоров её по швам — а меня зацепил по касательной шальной осколок, все же рванувший мясо… И загнавший в неглубокую вроде ранку (что мы быстро, наспех перебинтовали) несколько коротких ниток.

Результат, однако, вышел самый поганый — началось воспаление…

Бывает же, да? Моя бронегруппа из одного танка и восьми пушечных броневиков атаковала немецкое подразделение, в котором осталось штук семнадцать Т-35. Первым ударом сожгли шесть машин, но уцелевшие панцеры начали разворачиваться — и дали нам бой… Да все же фактор внезапности был на нашей стороне: пока немцы очухались, разглядели опасность, потеряли ещё четыре машины — ведь перезарядить «сорокапятку» дело нескольких секунд! Вот и Малютин успел сходу подбить ещё один вражеский танк, указанный мной в качестве цели… Однако потом началась отчаянная карусель из маневрирования, коротких остановок и быстрых выстрелов, в которой я ориентировался уже очень плохо. Впрочем, ещё одну цель дать все же успел…

А ведь если вдуматься — бой шёл накоротке, и усиленная броня нашей «тройки» вряд ли бы спасла, прилети болванка нам в лоб! И уж тем более, если в борт… Тогда вражеский снаряд прошёл впритирку к башне, хлопнув по ней тугой волной сжатого воздуха. Так меня аж швырнуло головой на внутреннюю часть командирской башенки — к моему счастью, обитую резиной… Отделался сильным ушибом и на пару минут выпал из боя — но опытный экипаж успел спрятаться за дымами от подбитого и чадно горящего Т-35. Так Малютин сбил прицел опасно пристрелявшемуся «чеху» — а затем подловил германский экипаж, дернувшийся было вперёд, уже собственной болванкой… Зарядив её точно в люк германского мехвода, что у «чеха» расположен в лобовой проекции корпуса.

Как, впрочем, и на большинстве современных 40-му году танков… А вот после я как раз и высунулся наружу, оглядеться — на свою голову! Вернее, впрочем, все же сказать про руку…

Илюха в этом бою настрелял на очередное «Красное Знамя» — подбив четыре вражеские машины. Отличился, кстати, и комиссар — чего я совсем не ожидал от Макарова. Но отогнав германских зольдат пулеметно-пушечным огнём, он с оставшимся броневиком поспешил в драку с панцерами. А экипаж полкового комиссара уже вторым выстрелом закатил болванку в борт не заметившего новую опасность «чеха»… Все равно мы потеряли в этой свалке шесть броневиков — а уж про общие потери дивизии даже думать страшно. По существу, нет уже никакой дивизии — батальон лёгких танков остался, и тот неполный.

Собственно, высокое командование решило точно также — касаемо дивизии. Ватутин одним лёгким росчерком пера переподчинил «ударный» тяжёлый батальон Катукову… Теперь уже его бригада возглавляет острие прорыва к Плоешти — где по данным разведки, срочно крепится румынская оборона. И где танкистам Катукова придётся столкнуться со вторым румынским танковым полком — вооружённым французскими R-35.

Неплохая, кстати, машина — одна из лучших в предвоенном французском танковом парке. Имеет солидное бронирование в 40 миллиметров и лба, и борта… Но вооружён сей танк очень слабенькой пушчонкой калибра 37 миллиметров, созданной ещё в Первую Мировую… И имеющей крайне посредственные показатели бронепробиваемости.

В целом же, противник вполне «посильный» и для экипажей, воюющих на БТ-7 — и вообще не конкурент нашим тяжёлым и средним танкам! Это вам не «Сомуа» С-35, лучшая из предвоенных французских машин…

Остатки же моей дивизии отошли на переформировку в Сучаву; сюда же эвакуировали подлежащие восстановлению танки и те машины, что ещё можно пустить хотя бы на запчасти… Включая и подбитые Т-35, что не выгорели до основания и не сдетонировали, «пораскинув башнями». Зато в казачий полк, к слову, я вцепился зубами — едва не поругавшись с командующим армией Ватутиным! Слава Богу, что Николай Фёдорович услышал мои аргументы в пользу того, что Сучава — это вовсе не «тыл», что город можно оказаться на пути движения румынских войск, отступающих с северо-восточной и восточной границ… А без требуемого количества пехотного прикрытия (пусть и ездящего на конях), да ещё и в городе, танки могут стать очень уязвимы.

С другой стороны, крепкий опорный и перевалочный пункт в тылу наступающей армии точно лишним не будет. В крайнем случае, передовым частям куда отступить — а так, прикрытие коммуникаций. Ведь для ушедших в прорыв подвижных частей бесперебойная логистика есть залог успеха!

У Николая Фёдоровича, конечно, была своя логика — не желая снижать темпов наступления, он хотел дополнительно усилить бригаду Катукова мобильной пехотой, создав из его подразделения крепкий кулак прорыва. Но в итоге мы сошлись на том, что я передал Михаилу Ефимовичу уполовиненный батальон мотострелков, две уцелевшие самоходки — и восемь штук трехдюймовых зениток на базе грузовиков, оставив себе только три уцелевших орудия. Не пожалел я отдать также и оба импровизированных ЗСУ на базе Т-26! Это все помимо тяжёлых танков «ударного» батальона; тут как в поговорке — хорошо не жили, нечего и начинать… В общем, Катуков остался доволен — но и я придержал при себе казаков, с коими мы уже довольно долго воююем плечом к плечу.

Не так все и плохо, в обшем-то: часть наших танков мои ремонтники обещали восстановить, некоторые можно переделать в ЗСУ. Да и чешских Т-35 обещают вернуть в строй штук пять… Румыны без немцев никаких активных действий не предпринимают, а германская авиация пока бездействует — непогода. Но все же по периметру города установлены казачьи блок-посты, ограничивающие движение на въезд и выезд, а ближайшие высотки заняты опорниками разведки. В свою очередь, в планах на ближайшее будущее — развернуть сеть прикрывающих друг друга опорников на ближних подступах к Сучавам, дабы было на что опереться в случае обороны.

И все бы ничего — но неожиданное осложнение дала, казалось бы, пустяковая рана… Едва ли не царапина! И друг резко скакнула вверх температура, перманентно — и очень сильно мне хочется пить. А ещё мысли разбегаются во все стороны, словно стайка мальков от забежавших в реку детей… Я уже понял, что непростительно долго тянул с тем, чтобы обратиться в санбат — да командирская работа организационно-хозяйственного плана никак не отпускала.

Начштаба ведь ещё раньше выбыл с сильной контузией…

— Товарищ камбриг, вы слышите меня?

Я с трудом поднял болящие от движения глаза на медсестру — и на мгновение опешил. Совсем молоденькая, выглядящая лет на 16–17 девушка (коей, конечно, должно быть никак не меньше 18 лет) показалась мне удивительно похожей на супругу. Удивительно похожей на молодую Настю из моего мира…

С будущей женой мы познакомились, когда она была ещё школьницей, переходила из десятого в одиннадцатый класс — а я как раз заканчивал технарь. Не сказать, что был записным ловеласом (пикапером, ага) — но уже успел победить врожденную застенчивость и мог нормально поддержать разговор с девушкой, умел шутить и делать комплименты. Да и женщины у меня уже были, чего уж греха скрывать… Кстати, в прямом значение этого термина — блуд же является грехом, разве не так?

Но все, что было до Насти, было очевидной ошибкой — и одновременно с тем мгновенно забылось и улетучилось на первом же свидании. Серьёзно, уже тогда каким-то десятым чувством я понял, что это моя будущая жена… Наверное, когда ждал у остановки рядом с местным кинотеатром — и с глупой улыбкой на лице следил за тем, как ко мне приближается девчушка в сиреневом платье, чью изящную фигурку словно просвечивают солнечные лучи… Я полез целоваться на первом же свидании — весь какой-то пьяный от близости этого сгустка девичьего изящества и женского обаяния.

Конечно, это было не совсем правильно, но… Но возможно, именно моя решительность (что можно было бы принять и за испорченность, и за ненужную раскованность) произвела на девушку (общавшуюся до того с одноклассниками-мямлями) неизгладимое впечатление… Да, между нами было всякое — даже расстались на какое-то время, и был я крепко из-за неё бит сворой подлецов и дегенератов. Недельку полежал в травме с закрытой черепно-мозговой… А все же суждено нам быть вместе — начав вновь встречаться, где-то через месяц я уже тихо шептал: «люблю… люблю тебя!».

К слову стоит сказать, что эти слова реально имели для меня весомое значение — можно сказать даже, что сакральное, и разбрасываться ими я был не намерен. А тут вдруг начали рваться из груди, тихо срываясь с губ…

У Насти очень необычная внешность — вернее сказать, запоминающаяся. Чёрные, как смоль, волосы — волнистые, лёгкие, шелковистые на ощупь… Без всяких шампуней они пахли пряными степными травами — по крайней мере, это первая ассоциация, что приходила мне на ум.

Глаза — большие, карие, очень выразительные. Глянет иной раз — и словно солнце встало, согрело своими лучами… Очень живые глаза, легко передающие эмоции. Иногда — трогательно взволнованные, едва ли не испуганные, но гораздо чаще с весёлой, смешливой хитринкой. А порой и бездонные омуты, в коих пропадаешь, забывая себя… В сочетание с изящно изогнутыми бровками и опахалами длинных ресниц, одни только глаза её могли влюбить в себя — стоило лишь один раз поймать взгляд Насти.

Но я не случайно называю её сгустком изящества — изящным был овал лица, изящной была тонкая шея, как и длинные, стройные ножки с кожей персикового цвета… А ее полные, красиво очерченные и чувственные губы ведь словно созданы для поцелуев! Моих поцелуев — только моих.

Да так у нас и было — я стал её первым парнем, с котором она впервые начала встречаться, впервые поцеловалась… А после я стал и её мужем, венчанным мужем. И хотя в жизни моей порой встречались еще женщины, будившие не только здоровый, вполне естественный мужской интерес, но также и более сильные эмоции… И более того, сильные симпатии к самим личностям этих женщин! Но все же к Насте никто и близко не мог приблизиться по тому урагану чувств, что разбудила во мне супруга… Нет, прав был, тысячу раз прав был отец, когда говорил — жениться нужно только тогда, когда не жениться уже просто не можешь!

А уж когда появились дети, то даже мысли о сексе с другими женщинами воспринимались мной, словно кощунственные. Ведь это было бы предательство не только жены и наших общих чувств — это было бы также предательство и по отношению ко всей нашей семье, к детям…

Неудивительно, что любые, пусть и случайные знакомства в новом мире не могли заставить меня позабыть о жене… Но вот, сейчас передо мной стоит девушка, один в один похожая на Настю — причем молодую Настю в период самого начала наших отношений! Именно тогда, когда в голове моей родилось выражение — «сгусток изящества»… Невольно чаще забилось сердце — да и взгляд, как кажется, прояснился. Я молча протянул перебинтованную руку медсестре, после чего запоздало уточнил:

— Простите… Но я могу узнать, как вас зовут?

Девушка, начав снимать повязку, лишь удивленно вскинула изящные дуги своих бровок, после чего опустила взгляд — и негромко, явно застенчиво отозвалась:

— Настя.

— Как-как⁈

— Анастисией меня прозвали родители, товарищ комбриг…

Руку мне почистили, сделали прививку от столбняка, дали обезболивающее с жаропонижающим — выделив палату в местной больнице, где я разместил свой импровизированный госпиталь. Из окна палаты мне видна даже Тронная крепость — наследие Сучавы как стольного града Молдавского княжества… И древняя резиденция молдавских господарей.

Вот как — древняя столица Молдавии, а город принадлежит Румынии.

Непорядок? Безусловно! Впрочем, историческая ценность древнего архитектурного памятника, ровно как и хитросплетения истории Молдавии и Румынии, некогда зависимых от Османской Порты, меня сейчас волнуют крайне мало. Совсем другое дело — медсестра Настя, так явственно похожая на мою жену, что просто мистика какая-то! Мне сперва подумалось, что в воспаленном бреду просто показалось, что девушка лишь похожа на мою супругу… Но нет, нет же! После операции и жаропонижающего с обезболивающим, мне полегчало — но ещё раз взглянув на девушку, я только утвердился в том, что молодая медсестра и тезка моей жены один в один и есть моя молодая супруга!

А сердце при этом забухало так тяжело, словно из груди готово вырваться…

Вот, мне вроде физически полегчало — однако мысли роятся в голове пуще прежнего. Потому как… Потому как волнуюсь. Да не просто волнуюсь, как боюсь, нет — тут и волнение от близости женщины, о встрече с которой я и мечтать не мог! Тут и совершенно естественное томление мужчины, не бывшего с женщиной уже несколько месяцев — и подавлявшего естественные во время опасности инстинкты… Например, инстинкт размножения, что очень ярко просыпается на войне.

Тут же и совершенно безумные догадки на тему того, что эта девушка — никакая не медсестра, а натурально моя жена, ставшая как и я, попаданкой… И тут же страх — ведь если так, то с ней, выходит, также что-то случилось⁈ А кто тогда остался с детьми?

Нет, это совсем уже бред воспаленного мозга…

Но есть и другой страх, страх совершенно иного толка. Как бы объяснить… Если медсестра Настя — это точная копия моей молодой жены, то я-то… Я совсем не похож на молодого себя, вернувшегося к жене из армии — поджарого и тренированного «воина-спортсмена» на пике своей физической формы. Нет, я ничего скажу, Пётр Семёнович мужик импозантный — и в отличие от многих больших начальников лишним жирком не оброс. А уж последние месяцы мы и вовсе не жировали…

Но как бы сказать — 38 лет, уже не молод, уже не мальчик. А как-то следить за собой, поддерживать физическую форму в последнее время было просто нереально. Не дистрофик, безусловно — но про какой-то рельеф или наоборот, выдающуюся мышечную массу говорить не приходится.

Так вот, для молодой девчонки практически сорокалетний мужик — не пара. Я для неё практически старик; и если в душе моей сперва ворохнулась надежда, что у меня и в этом мире может сложиться семейное счастье, и что я могу быть не одинок, что не только война будет наполнять мою жизнь… Конечно, командир дивизии — это величина, это высокий чин, грудь в орденах, опять же. Можно вскружить голову, можно использовать… Да что там использовать? Превратить понравившуюся девушку в походно-полевую жену против её воли и желания, как это делали многие большие командиры в ВОВ?

Нет, это точно не выход… Для меня — не выход.

Вот только куда тогда деть весь каскад чувств, ярко полыхнувших в груди при виде копии моей жены — да ещё и в самом расцвете её девичьей красоты? Как унять щемящую боль в сердце, как не думать о девушке, разбудившей в моем сознании столько ярких эмоций и воспоминаний… И находящейся при этом так близко⁈ Не просто в одном времени со мной, одном измерении и пространстве — но и буквально за дверью больничной палаты⁈

Отвлекая меня от сумбура роящихся в голове мыслей, в эту самую дверь осторожно постучали — после чего, не дождавшись ответа, в палату вошла медсестра.

— Пётр Семёнович, вы не спите? Вам велено сейчас как можно больше пить, а если нужно…

Тут девушка замялась, бросив красноречивый взгляд на судно, лежащее на дне небольшой тележки — и невольно покраснела. Но судя по тому, как загорелись мои собственные щеки, я блин раскраснелся куда сильнее — а ведь не мальчик же, право слово! Я и в том мире-то был по возрасту куда ближе к Петру Семеновичу, разница всего три года… Сейчас же ответил резко — куда резче, чем следовало:

— Не потребуется!

Впрочем, девушка не обиделась, а молча подкатила тележку к моей койке:

— Вот, компот сварили на кухне. Сухофрукты, сахар…

Компот из сухофруктов я не могу терпеть со времен школьных столовых — но сейчас промолчал, просто протянув раскрытую ладонь. Настя вложила в неё кружку, наши пальцы случайно, всего на краткое мгновение соприкоснулись… И мама дорогая — да у меня по руке словно электрический разряд прошёл!

Я молча выпил компот — залпом, даже не почуяв вкуса… И ведь пил, не отрывая взгляда от девчонки — только сердце забухало в груди, словно молот в руке матерого кузнеца, да по наковальне! Всего на мгновение представив, что я коснусь этих упругих и полных губ нежно-розового оттенка (вновь коснусь или впервые — кажется, что уже все равно), я просто не мог оторвать взгляда от девчонки… Словно загипнатизированный кролик перед удавом.

Или наоборот — подобно голодному волку, настигающему выбившуюся из сил, но такую грациозную косулю…

— Очень вкусный компот. Спасибо.

Я поблагодарил хриплым, севшим от напряжения голосом — на что смущенная медсестра тихонечко ответила:

— Мы старались…

Даже голос, голос как у моей жены! Ну ведь точно же она! Повинуясь наитию, я неожиданно для самого себя спросил:

— Настя, это я, Саша Белых. Муж твой. Мы с Валеркой в пруд свалились на «Паджерике», и в общем…

Я замялся — выражение лица медсестры стало тревожно-испуганным, и та быстро положила мне на лоб узкую, прохладную на ощупь ладошку.

Как же приятно это прикосновение…

— Странно… Сильного жара нет. А почему тогда бредит?

Настя убрала ладонь не сразу — так что я успел насладиться бархатной нежностью девичьей кожи, отчего совсем потерялся… И когда девушка попыталась убрать ладошку, я перехватил её, прижал к губам, на что медсестра лишь испуганно ойкнула — и только мгновением спустя вырвала руку из моих пальцев.

— Пётр Семёнович, вы что творите⁈ Так нельзя!

Нет, не жена… Но возмущается ровно также. Двойник, копия? Странный выверт судьбы — или моего воспаленного (буквально воспаленного после ранения) сознания? Или же это просто кто-то из родственниц Насти, живущая в годы ВОВ?

Последняя мысль несколько поумерила мой пыл — это что же, получается, кто-то из прабабок жены? Но нет, нет, не бьётся, знал я её родственников, живших в Великую Отечественную, не было там никакой тезки-Насти у неё в роду… Однако, пока я размышлял, возникла уже совсем странная пауза — и тогда я выпалил вообще первое, что пришло мне в голову:

— Настя, выходите за меня.

У девушки глаза округлились от удивления… После чего со сдавленным, каким-то совершенно неуверенным смешком она отступила назад:

— Вы не в себе, Пётр Семёнович. Вам нужно поспать, набраться сил…

Но я лишь упрямо покачал головой — после чего быстрой скороговоркой затараторил:

— Я совершено точно в трезвом рассудке, Настя… А теперь выслушайте меня, внимательно выслушайте!

Видя, что девушку все же растерянно замерла на месте, я чуть более уверенно продолжил:

— Послушай, Настя, у меня за последние месяцы это уже вторая или третья рана — сам сбился со счета. Точнее это как раз не рана, царапина — да видишь, даже царапина на войне убить может, если её запустить… Так вот, моя дивизия — она всегда на острие, под огнём и бомбежками, в прорыве или на контрударе. А война… Она ведь не про убивать — она про умирать, понимаешь? Завтра не только я сгинуть могу в бою, завтра и санбат может попасть в засаду отступающих румын или немецкую бомбежки… Погнимаешь⁈

Девушка только неуверенно кивнула:

— П-понимаю…

Я же заговорил ещё жарче, ещё увереннее:

— Тогда послушай: я ребёнка хочу. У меня детей нет, а хочется, чтобы после меня хоть кто-то остался… Если согласишься стать моей женой, если забеременеешь, я тебя тут же в Союз отправлю. Получишь и генеральскую квартиру, и генеральский паек… А если погибну — то вы с ребёнком ни в чем нуждаться не будите: и генеральская пенсия вам обеспечена, и товарищи мои в больших чинах обязательно помогут…

Что я несу? Вот что я несу⁈ Какой к хренам паек, какая на хрен пенсия⁈ Склоняю девку к сожительству, шантажируя тем, что в санбате её убить могут! Ну, твою дивизию, и галантный кавалер…

Да елы-палы, а что ещё мне делать, как понравиться⁈ Это тогда у меня было время очаровывать жену серенадами, цветами и конфетами, и демонстрацией навыков повара при приготовлении французского сырного супа и жульенов. Это тогда у меня было время гулять с ней часами напролет, бесконечно шутить, веселиться, носить на руках через мост — и делать прочие романтические шалости, влюбляя в себя молоденьку девчонку пусть и мелкими шажками… Но какие сейчас-то аргументы можно привести⁈ Вот и приходится говорить всякую чушь про генеральский паек и квартиру — а есть ли она вообще⁈ Приходится говорить, коли близнец моей жены есть плоть от плоти этого времени… Все же чувствуя себя совсем паскудно, я попытался исправить ситуацию:

— Впрочем, на большую землю я могу отправить тебя — и отправлю! — вне зависимости от того, какой ответ ты мне дашь. И буду ходатайствовать, чтобы тебя в медицинский институт приняли — если голова светлая, обязательно станешь врачом… Просто меня сейчас вылечи. Побудь ещё немного здесь, пока не оклемаюсь — о большем и не прошу… И никаких вольностей себе больше не позволю — слово советского офи… Командира.

Девушка немного пришла в себя, оттаяла — и даже позволила себе застенчивую, но такую необычайно обворожительную улыбку из арсенала моей жены:

— Я вам кого-то напомнила, Пётр Семёнович, так?

— Ну… Не совсем так… Вернее будет сказать, что ты — та самая девушка, о которой я мечтал всю свою жизнь… Которую представлял себе в самых сокровенных фантазиях… Которой грезил, закрывая глаза все последние месяцы.

— Как… Красиво вы говорите, товарищ комбриг. И многим дурочкам так голову вскружили? Язык у вас хорошо подвешен, ничего не скажешь!

Девушка неожиданно замкнулась, взгляд её явно заледенел — да и что она должна была ещё подумать⁈ Все верно… И все же я ответил уже в спину развернувшейся от меня медсестры:

— Всё, что я сказал — правда.

На этот раз мне подарили уже чуть более лёгкую, мягкую улыбку:

— Спите, Пётр Семенович. Вам сейчас нужно поспать. Я через пару часов принесу ещё попить и обезбаливающее.

— Так точно! Буду вас ждать!

…К своему собственному удивлению, я уснул — несмотря на то чрезвычайно сильное волнение, что охватило меня при общение с Настей. Не знаю, правда, поверила она мне или нет — но говорил я от сердца, искренне… А проснулся от мягкого прикосновения нежных девичьих пальчиков к небритой щеке:

— У вас снова жар, Пётр Семенович. Вот, выпейте аспирин и компот.

Я с жадностью выпил предложенное питье, ибо вновь очень захотел пить — на вкус, кстати, компот показался мне очень даже… О чем я не применул заметить:

— Очень вкусно. Самый вкусный компот из сухофруктов, что я когда-либо пил!

— Ну скажите тоже…

Девушка смущённо улыбнулась — но вот глаза её как-то особенно ярко свернули в полумраке палаты. Солнце за окном уже село, но из-за обилия снега на улице не так, чтобы совсем уж темно. А вот лампочку в палате девушка не включила… Светомаскировка по приказу начальника батальона? Но неужели нечем закрыть окна?

Девушка, между тем, аккуратно села на край кровати, стараясь не коснуться моих ног — и неестественно весело спросила:

— Ну что, не передумали на мне жениться, товарищ комбриг?

Я ответил мгновенно севшим голосом, едва выдавив от волнения:

— Нет… Не передумал.

— А кто же нас по вашему распишет?

Спрашивает вроде в шутку — но я среагировал мгновенно, поскольку успел подумать над этим вопросом:

— Начальник санитарного батальона. Он твой непосредственный командир — а я, пока нахожусь на лечение, не могу выполнять свои функции как комдива… И также временно нахожусь в подчинение госпитального начальства! Пусть формально, но юридическую силу справка от начальника санбата иметь будет. Её заверит начштаба, со всеми полагающимися печатями — а я дополнительно приложу к справке и документ-завещание, в котором буду просить признать тебя своей вдовой… Ну, на случай, если меня…

Я замялся под конец речи — и окончательно оборвал её, когда медсестра резко встала с кровати:

— Глупости говорите, товарищ комбриг!

Мне уже не нашлось, что ответить — но девушка, убрав пустой стакан на тележку, неожиданно (и явно волнуясь) спросила:

— Неужто я вам так понравилась⁈

Я вновь хрипло, вновь сдавленным от волнения голосом ответил:

— Очень. Очень понравилась… До безумия!

— Хахахах… Оно и видно, что до безумия… Дайте я ещё раз ваш лоб проверю.

Девушка неожиданно быстро наклонилась ко мне, коснувшись лба… Губами. Невольно обдав едва уловимым ароматом духов — и молодого женского тела, что пьянит куда сильнее самого крепкого абсента… А когда она попыталась отстраниться, то я невольно подался следом! После чего поймал узкую талию испуганно пискнувшей девчонки в объятья — и жадным поцелуем впился в ускользающие, полуоткрытые губы жены…

В этом мире или ином — но моей жены. Моей единственной по-настоящему любимой женщины… С которой я буду в любом теле, в любом обличье — и которую я никому не отдам! И пусть здесь и сейчас она меня ещё не знает… Ничего — придет время, и тогда и узнает, и полюбит.

Дайте мне лишь немножко времени…

На мгновение оторвавшись от как-то совсем уж мягко сопротивляющейся девушки (лишь уперевшейся ладонями мне в грудь), я поймал взгляд совершенно шалых, округлившихся то ли от изумления, то ли от волнения глаз — и жарко выдохнул ей в самые губы:

— Только моя будешь! Слышишь⁈ Только моя!!!

— Да…

Горячий, такой знакомый — и такой волнующий шопот, от которого волосы на загривке вздыбились, а по всему телу словно электрические разряды побежали… Вновь крепко-крепко прижав девчонку к себе, я нашёл её губы своими губами — но теперь начал целовать их без прежней жадности… Однако с той нежностью, что мог испытывать и дарить лишь этой совершено невероятной женщине!

Для которой, как кажется, даже граница миров оказалась вполне преодолима…