Меченый. Том 6. Огонь наших сердец

Глава 14−1 О капитализме на пальцах и европейском национализме

12 февраля 1989 года; Москва, СССР

СОВЕТСКАЯ ЭСТОНИЯ: «Таллинфильм»: время прагматичных решений

Советская киноиндустрия продолжает уверенное движение по пути экономической эффективности. Полтора года назад Министерство культуры СССР приняло принципиальное решение: финансирование кинопроизводства — тогда, напомним, реформы требовали сами деятели киносферы — теперь напрямую зависит от зрительского спроса. Этот мудрый курс уже приносит плоды, отделяя подлинное искусство, востребованное народом, от бесперспективных проектов.

Яркий пример — ситуация с киностудией «Таллинфильм». За 40 лет существования она так и не смогла выйти из состояния хронической убыточности. Фильмы на эстонском языке, составляющие основу её производства, десятилетиями не окупались в прокате. Единственная кассовая удача за последние годы — фантастический боевик «Заклятие долины змей» — стала возможной лишь благодаря участию польских кинематографистов, использовавших мощности студии.

Для примера №2 по сборам того же 1987 года полнометражный фильм «Дикие лебеди» собрал всего лишь чуть больше 300 тысяч рублей при производственном бюджете в 640 тысяч. В 1988 году ни одна картина «Таллинфильма» и вовсе не вызвала интереса у зрителя.

Советский народ ясно выразил свою позицию, голосуя рублём: подобные фильмы не находят отклика в сердцах трудящихся. В связи с этим Министерство культуры СССР прекращает финансирование убыточного производства. Однако студия не закроется полностью — её мощности будут переданы «Союзмультфильму» в качестве филиала для выполнения задач центральной студии, без права на самостоятельное творчество.

Это решение — ещё один шаг к укреплению экономики кинематографа и сосредоточению ресурсов на действительно важных для страны проектах.

В середине февраля я уже по заведённой традиции приехал в Останкино отвечать на вопросы, поступившие «из народа». Даже вал чрезвычайных событий не смог нарушить сложившийся порядок вещей, тем более что мы в этом году тестировали новый способ коммуникации с людьми — через Сеть. Был создан специальный ящик — почтовым его назвать было просто нельзя по причине отсутствия электронной почты как системы — куда желающие могли заходить и закидывать текстовые файлы с вопросами. Максимально «кондовая» и неудобная система, но ничего лучше пока просто ещё не было.

И, конечно, с самого начала интервью вопрос зашёл про события на Балканах. Ну просто не мог не зайти. Причём редактура почему-то выбрала его в формулировке необходимости воевать где-то там, чтобы советские солдаты умирали вдалеке от родной земли.

— Просто пора признать наконец, что у СССР есть государственные интересы. Советский Союз — сверхдержава, одна из двух на данный момент на планете, и интересы наши так же простираются на всю планету. — Вопрос об изменении отношения к воюющим в локальных конфликтах советским воинам меня, если честно, задел за живое. Потому что эта херня ведь не только Союзу присуща была, но и России уже «независимой». — США имеют под тысячу военных баз по всему миру, и что-то американцы совсем не рефлексируют по поводу того, что, ой-ой-ой, наши солдаты там куда-то полетели, воевать непонятно за кого.

— Они империалисты… воюют за прибыли своих корпораций, — сидящий напротив журналист оказался явно не готов к тому, что генсек начнёт отстаивать несвойственную советской пропаганде точку зрения.

В отличие от всех предыдущих подобных мероприятий интервьюировал меня не Познер, а ставший за последние пару лет на телевидении крайне популярным Листьев. Сейчас Владислав Николаевич вел авторскую программу на первом канале и одновременно светился в развлекательном сегменте советского телевидения. «Поле чудес» тут мы покупать в США не стали, собрали свой формат, благо идей из будущего было навалом, можно сказать, что зритель от такой рокировки ничего не потерял.

(Листьев В. Н.)

Забавно, как от личности ведущего зависит настрой всего «шоу», Познер несмотря на то, что лет ему тут еще было не так уж много, позиционировал себя как интеллектуал старой школы, старался поддерживать уровень дискуссии и даже местами тянуть ее «верх». Листьев на этом фоне выглядел таким себе журналистом «новой волны», близким народу, умеющим говорить то что люди хотят слышать и в такой манере, чтобы максимально крепко держать на себе внимание, но в плане врожденной интеллегентности явно проигрывавший предшественнику. При этом именно как профессионал до Познера — Владимир Владимирович уехал на Балканы снимать большой документальный фильм о прошедших там событиях и был временно недоступен — явно не дотягивал, что впрочем не удивительно, двадцать лет разницы в возрасте — это как ни крути очень много.

— И что? У нас тоже есть экономические интересы. Мы сотрудничаем во многих странах с местными правительствами. Добываем ресурсы, строим промышленные предприятия. Прибыль от них идёт не в карман капиталиста, а в карман каждого советского человека.

— То есть вопрос исключительно в разделе «добычи»? Либо мы её получим, либо наши оппоненты. Вероятный противник, как говорят военные, или даже не вероятный, если учитывать события последних месяцев.

В СССР Балканская война вызвала достаточно широкий отклик. Поскольку мы сразу объявили, что срочников посылать на войну не будем, в боевых действиях будут участвовать только профессиональные военные, шкурный вопрос мгновенно отступил, и люди смогли задуматься о высоком. Ну и мы, конечно же, подали материал под нужным соусом: что, мол, купили банальным образом руководство отдельной республики, а людей обманули и использовали как пушечное мясо. Тем более что далеко не все части словенской территориальной обороны были так уж мотивированы умирать за Вашингтон — всё же тут 30 лет активного промывания мозгов не случилось, поэтому немало было и перебежчиков с той стороны на эту. И рассказывали они достаточно «весёлые» истории… Впрочем, обойдёмся без страшилок на ночь.

— Нет, не только и не столько, тут вопрос идеологический. Капитализм — это система, которая требует постоянного расширения, включения в свой оборот новых территорий, рабочей силы и рынков сбыта. Если или, вернее, когда — всё же планета наша конечна, как бы кому-то ни казалось обратное — капитализм упрётся в стену расширения, его тут же постигнет тяжелейший кризис.

— Можно для наших зрителей на какой-нибудь более простой аналогии?

— Можно, конечно. Капитализм можно представить в виде пирамиды. Для того чтобы существовал один миллиардер, нужна условная тысяча миллионеров. Для того чтобы содержать тысячу миллионеров — очень условно, не стоит считать называемые мною числа результатом какого-то исследования, я их сейчас просто из головы беру — нужен миллион «тысячёнеров». Чтобы содержать миллион тысячёнеров, нужен миллиард людей, готовых работать по 12 часов за миску риса, — я задумался на секунду и продолжил аналогию. — Предположим, мы живём на острове, где растут кокосовые пальмы. И один человек за день может добыть только два кокоса.

— Интересное ограничение, допустим…

— И как можно стать богатым в данной парадигме? Взять сто человек, заставить их добыть каждого по два кокоса, один из которых отдать тебе.

— Логично.

— Но сказок не бывает даже в нашем выдуманном мире. Чтобы иметь больше ста кокосов в день, нужны уже десятники. Во-первых, ты просто не сможешь «обработать» слишком большое количество рабочих, а во-вторых, они просто взбунтуются. И получается, что на сто рабочих, добывающих двести кокосов, у нас есть десять десятников, которые изымают излишек, половину забирают себе, а половину отдают дальше. Один человек потребляет пятьдесят кокосов, десять человек — по пять, а сто — по одному. Аналогия ясна?

— Да, конечно, — усмехнулся журналист. — Вот на кокосах мне всё понятно, пока вопросов нет.

— Тогда продолжим наш мысленный эксперимент. В какой-то момент работники на нашем острове получают образование — предположим, что образованный работник может добывать не два кокоса, а три, — и властная верхушка изначально видит в этом возможность собственного обогащения и понимает, что дальше так жить нельзя. А может, неурожай какой-то случился или ещё какой-то катаклизм — не так важно на самом деле.

— То есть созревает революционная ситуация.

— Именно, эту ситуацию уже можно описывать в терминах марксизма-ленинизма, — я улыбнулся такому упрощённому курсу коммунистической теории на кокосовых орехах. — И дальше у нас несколько вариантов развития событий. Первый — собственно революция и переход к социализму, где управленцы хоть и получают за работу повышенную зарплату, однако отчуждение излишков идёт не в пользу группы людей, а в пользу всего общества.

Конечно, всё было сложнее. Социализм — он разный в разных местах. В Средней Азии он, например, куда больше на феодализм походит, где местные партийцы чувствуют себя баями, получившими ярлык на кормление… Но это мы, конечно же, озвучивать не будем.

— Это понятно, результат этого пути — вокруг нас.

— Второй путь можно назвать таким себе скандинавским социализмом. Когда кокосы всё равно собираются в руках капиталиста, но он, понимая, что иначе не удержится на вершине пищевой цепи, часть возвращает народу. Как сделать человеку хорошо — сначала очень плохо, а потом вернуть как было, — я вновь хмыкнул внутри себя. — Там вот прямо сейчас в Скандинавии, в частности в Швеции, вовсю разворачивался тотальный кризис, связанный со смертью модели того самого шведского социализма. Об этом, правда, ещё мало кто догадывался, но тем не менее. — Третий путь — классический империалистический. Пойти завоевать другой остров, чтобы сделать своих бывших рабочих десятниками и повысить таким образом и свой, и их уровень жизни. И не обязательно эта экспансия будет военной — даже наоборот, война дело дорогое, а вот купить правителя соседней страны — гораздо дешевле!

— И в чём тогда проблема? Завоевали соседний остров и эксплуатируйте его сколько влезет?

— Так ведь там при включении в глобальную капиталистическую систему те же процессы начинаются. Оказывается, что если местных обучить, они лучше работать начинают, а потом через двадцать лет, глядишь, они уже тоже хотят социальные гарантии, пенсии, зарплату достойную, а работать на износ без всяких перспектив — наоборот, не хотят. Прямо сейчас США активно переносят свои производства в Китай, который фактически становится частью капиталистической системы таким образом, — о том, что мы тоже активно зазываем к себе капиталистов для постройки совместных предприятий в СЭЗ, я, конечно, упоминать не стал. Это другое. — Но Китай, во-первых, плохой рынок сбыта по причине бедности населения, а во-вторых, пройдёт двадцать лет — и уже Поднебесная станет для Вашингтона конкурентом. Тогда производства начнут переезжать в третьи страны — и так, пока готовые вкалывать за бесценок не закончатся. Тогда и последует крах мирового капитализма.

— А мы, значит, выбивая из-под американцев рынки сбыта и потенциальные производственные площадки, этот самый крах приближаем, получается?

— Именно!

А вообще конечно советское телевидение очень выросло за последние пять лет. Очень! Это буквально чувствовалось кожей, даже при простом посещении телецентра Останкино. Здание очевидно строилось на вырост, и теперь этот «вырост» наконец наступил. В 1985 году даже визуально в коридорах как будто людей было меньше, а теперь появилась целая куча новых молодых лиц, неожиданно снизу вверх пошли сигналы, что мол те восемь каналов, которые мы сформировали к 1987 году уже вроде как и «тесноваты», можно дальше расширяться. Регулярно мне на стол попдали всякие идеи о формаировании, «мужского» и «женского» каналов, вяских тематических передач об автомобилях, о технике в целом, о животных и природе… А уж после того, как было сформирован механизм съема клипов — ну а что, музыканты у нас люди богатые, зачастую могут себе позволить — на хозрасчетной основе, количество производимого контента и вовсе выросло лавинообразно.

— СССР объявил о выходе из Хельсинкских соглашений 1975 года, — вот как раз этот вопрос был выбран из пришедших по Сети. Всего миллионная уже армия пользователей советского интернета прислала чуть больше 14 000 вопросов. На два порядка меньше, чем приходит вопросов на бумаге: всё же в одном письме можно затронуть сразу несколько тем. Но это и не удивительно — основная целевая аудитория СовСети, естественно, была сосредоточена в возрастном коридоре 16–25, а такие люди письма «в телевизор» пишут сильно реже, чем, скажем, пенсионеры. — Можете прокомментировать, товарищ Горбачёв?

— А что тут комментировать. Нас в очередной раз обманули, продемонстрировав, что любые договоры, заключённые с капиталистами, не стоят бумаги, на которой написаны, — я только скривился, будто укусил кусок лимона. — И дело даже не в самих соглашениях, дело в том, что у нас при всей сложившейся вокруг Югославии ситуации и даже после открытого, наплевательски-циничного нарушения этих самых договорённостей странами НАТО всё равно находились товарищи, которые считали необходимым не совершать резких телодвижений и не пытаться «что-то там разрывать». Мы по этому поводу с Рыжковым поссорились. Сильно. Он опасался, что в случае выхода СССР из Хельсинкского договора все наши совместные предприятия, работающие в СЭЗ, накроются медным тазом. Я пытался объяснить ему, что накроются они вне зависимости от нашей реакции по желанию именно той стороны — или не накроются без оного, — но Николай Иванович закусил удила и… В общем, нехорошо получилось. — Какой смысл в сохранении этих соглашений, которые предусматривают нерушимость границ в Европе, если при первой же возможности Запад будет их нарушать? Мы фактически лишь только зафиксировали реальное положение дел.

Забавно, как у европейцев мозги явно не успевали за политическими изменениями. В Белом доме уже сидела новая администрация, которая демонстрировала совершенно определённое желание снизить уровень эскалации и перейти, наоборот, к сближению, а европейцы продолжали трясти оружием и делать воинственные заявления. С другой стороны, и их можно понять: это США далеко за океаном находятся, Союз в плане политики мало как может влиять на янки, а вот европейцы-то куда ближе располагаются, и проблем у них самих внутренних более чем достаточно.

— Каковы будут последствия денонсации этих соглашений?

— Никаких. Тем более что европейцы де-факто вышли из них первыми. Хельсинкский акт всегда был декларативным призывом за всё хорошее и против всего плохого. Нельзя сказать, что СССР поменял свою позицию, — просто мы не видим смысла как-то себя ограничивать тогда, когда противник таких моральных дилемм не имеет, не более того.

Это может только показаться, что европейские страны такие уж монолитные и там некуда давить, что болевых точек нет. Хрена с два — болевых точек навалом. С другой стороны, и раньше мы себя не сильно-то ограничивали в деле устройства разного рода каверз нашим европейским «партнёрам».

Работа тут велась активно и сразу по многим направлениям. Про Курдистан понятно: там оружие через сирийскую границу шло потоком, местные бойцы вывозились на обучение в африканские лагеря, и вообще всё делалось, чтобы отвлечь турецкие власти от большой мировой политики. Турки даже пытались проводить рейды на территорию Ирака на глубину в 30–40 километров от границы, но это уже вызывало недовольство Вашингтона — не для того янки положили десять тысяч солдат и полтриллиона долларов, чтобы потом делиться пирогом с пожелавшими остаться в стороне союзниками.

Непосредственно же в Европе самыми перспективными направлениями считались Корсика, Каталония, Страна Басков, Северная Ирландия и Бельгия.

На Корсике всего за несколько лет удалось сформировать — тут, конечно, Париж сам нам помог, организовав себе экономические и политические проблемы — вполне действенное «боевое» подполье. Организовывались атаки на полицейские участки, армейские части, правительственные здания. Пока без каких-то серьёзных результатов — ну, кроме моральных, конечно, — но то ли ещё будет. Французы, в отличие от англичан — те в Ирландии изрядно поднаторели на данном поприще, — были явно не привычны вести боевые действия на своей территории против «своего же» народа, поэтому некоторое время просто не знали, как реагировать. Потом, конечно, пошли облавы, рейды, патрули… Но всё это плохо работает, когда с каждым днём люди видят в своих карманах меньше денег.

Этой зимой мы удачно запустили слух, что якобы французские власти планируют собрать всех «излишне горячих» корсиканских парней и отправить их всех в Югославию на смерть. Бред, конечно. Жак Ширак, наоборот, всеми силами от этой истории старался дистанцироваться, однако люди, как известно, слышат не то, что есть, а то, что желают услышать. Зёрна сомнений легли на отлично удобренную почву: по всему острову прокатилось сразу несколько масштабных антивоенных демонстраций, в ходе которых местные потихоньку радикализировались и в итоге дошли до лозунгов о полном выводе французских войск с острова и предоставлении Корсике прав самоуправления. До лозунга о независимости оставалось всего ничего.

Примерно похожие процессы шли в Испании, где на фоне постоянной политической нестабильности — там за четыре года уже третьи выборы в парламент прошли и, судя по результатам, четвёртые было не за горами — нацмены начали всё громче заявлять о своих политических амбициях. А центральное правительство — несмотря на все проблемы первое место всё так же держал «левый блок» во главе с социалистами — на фоне экономических проблем не нашло идеи лучше, чем пойти потенциальным сепаратистам на уступки, чем только дополнительно расписалось в своём бессилии. Ну а несколько месяцев назад с нашей подачи — естественно, авторство идеи мы не афишировали — в инфополе была вброшена идея о проведении «народного опроса» среди жителей Каталонии насчёт поддержки идеи борьбы за независимость. Это как бы не был референдум и никаких политических последствий он не имел, но все понимали, что если сепаратисты получат масштабную поддержку народа, бороться с ними будет гораздо сложнее. Короче говоря, дела там заваривались интересные…

Сложнее было влиять на Бельгию. Там вроде бы противостояние между Валлонией и Фландрией было всегда, но почему-то до полноценного взрыва дело ни разу так и не дошло. Мы потихоньку спонсировали радикалов на обоих полюсах политического поля, но особого прогресса в этом деле, в отличие от Франции и Испании, видно не было.

Ну и Ирландия… На первый взгляд самое «перспективное» поле для деятельности, на практике оказывалось едва ли не самым сложным. Просто потому, что за плечами англичан находился многовековой опыт борьбы с сепаратистами на соседнем острове. Да и сами ирландцы отнюдь не горели желанием что-то менять: по разным опросам реально проголосовали бы за выход из состава Объединённого королевства процентов 20–30 — до 40 % при формулировке вопроса о возможном изменении статус-кво на дистанции в 20–25 лет — населения. Это вам совсем не Каталония, где поддержка идеи независимости приближалась к абсолютным числам.

Ну и сама ИРА как потенциально объединяющая сила себя к концу 1980-х полностью дискредитировала. Банальным образом там в руководстве сидело больше британских агентов, чем реально ирландских патриотов, что приводило к невозможности проведения любых долгосрочных планов. Что-то взорвать и убежать — легко, а вот конвертировать всё это в политические очки — хрена с два. Поэтому именно Ирландия у нас оставалась, скажем так, «запасным вариантом»: кое-какая работа там велась, но в обозримом будущем результатов было бы ждать глупо.