Меченый. Том 6. Огонь наших сердец

Интерлюдия 2−2 Мали

15 октября 1988 года; Бомако, Мали

CORRIERE DELLO SPORT: Советский дебют: LADA в Формуле-1.

Сезон Формулы-1 подходит к концу, и вместе с ним заканчивается и первая глава в истории первого советского проекта в «королевском классе» автоспорта. Команда Lada, рожденная из пепла итальянской Osella, которую русские выкупили в прошлом году, завершает свой дебютный год. Как и предсказывали многие скептики, он выдался чрезвычайно сложным, но кое-какие надежды у советской команды все же есть.

На момент написания этой заметки, после 16 этапов, команда Lada сумела набрать лишь одно-единственное зачетное очко. Статистика сходов удручающая, а итоговая позиция в Кубке конструкторов — почетное 10-е место. Впрочем, для полного новичка в автоспорте это можно считать относительным успехом: еще восемь команд за весь сезон так и не смогли пробиться в очковую зону ни разу.

Несмотря на полную смену вывески и новую красно-золотую ливрею, повторяющую цвета советского флага, «потроха» команды остались в значительной степени итальянскими. База по-прежнему находится в Турине, большая часть механиков и менеджмента — местные специалисты. За штурвалом одного из двух болидов и вовсе сидит итальянец Никола Ларини.

И тем ироничнее, что первое историческое очко советской команде принес не опытный Ларини, а русский пилот Виктор Козанков, до этого выступавший во внутренних соревнованиях СССР и в Формуле-3. Запомнилась команда в сезоне не только результатами на трассе, но и успехами в подготовке техников. Именно Lada неожиданно установила рекорд сезона по скоростному пит-стопу, поменяв шины на болиде Козанкова за рекордные 4,5 секунды во время дождливого Гран-при Великобритании. Эта блестящая работа механиков позволила пилоту сохранить позицию и в итоге заработать то самое заветное очко.

Так или иначе, со следующего сезона команду ждут кардинальные перемены. По словам инсайдеров, база команды покинет Турин и переедет в СССР, где будет расположена в Крыму, на «домашнем» автодроме. Продолжится и кадровая революция: вместо опытных итальянцев будут приходить советские техники и инженеры. Правда, всем нынешним членам команды уже предложено переехать в СССР, однако существуют сомнения, что многие захотят воспользоваться этим предложением.

Техническая программа тоже обещает быть амбициозной. Русские обещают отказаться от контрактного мотора Honda, использовавшегося в этом сезоне, и представить собственную силовую установку. Также ходят слухи о неких ультрановинках в аэродинамике, якобы разработанных секретными институтами, которые обычно занимаются самолетами и космическими кораблями.

Участие советской команды в Формуле-1, по слухам, уже вызвало заметный подъем интереса к гонкам внутри СССР и всего восточного блока. Возможно, в недалеком будущем нас ждет целая волна молодых талантливых гонщиков с Востока. Смогут ли они конкурировать с западными школами? Покажет время.

Пятнадцать минут не понадобились. Когда вертолёты, рванув с места в ночное небо, приступили к своей части марлезонского балета, бой охватил уже весь центр города. Где-то за домами била в воздух одинокая мелкокалиберная зенитка, однако без радиолокационных систем наведения попасть в темноте в кого-то можно было только случайно.

Пилот не стал растягивать удовольствие: с одного виража вошёл в атаку со снижением, дал очередь НАРов в край парка — и там сразу подскочили три огненных столба: топливо, ящики, судя по вторичной детонации — какие-то боеприпасы. Вторая машина пошла почти следом, с разворота прошила очередями крышу казармы — мелькающие в ночи трассеры, короткие вспышки, лязг металла и разлетающегося камня.

В ответ — заполошные выстрелы откуда-то из-за стены, кто-то высаживал автоматные магазины длинными очередями, опять же без серьёзного шанса хоть куда-то попасть. Пулемётчик со второй вертушки отвечал коротко, прицельно и главное — результативно. Как на учениях.

— Есть накрытие, — бросил в гарнитуру пилот. — «Командир», твоё окно.

— Пошли, — сказал Корчагин.

Группа Корчагина сработала быстро, благо случайных людей там не было, каждый имел за плечами боевой опыт. Две гранаты в пролом решётчатого окна, туда же очередь из автомата, потом сразу рывок внутрь, пока там не успели сориентироваться, вторая группа — на крышу, «Маркони» с напарником и прикрытием — к щиту радиоузла. Всё это давно отработано, каждый знает свой манёвр. Как в балете: каждый шаг, каждый взмах. Только крови куда больше.

Внутри пахло дымом, сгоревшим порохом и взлетевшей пылью. Двое в форме выскочили из-за угла и тут же упали, срезанные автоматными очередями. Третий, в майке, поднял руки и затараторил по-французски. Степанов, не меняя выражения лица, кивнул ему стволом на пол и отпихнул ногой в сторону упавший на пол классический американский «кольт».

— Эфир наш, — крикнул «Маркони». — Давлю их частоту.

— Дави, — согласился Корчагин. — Туре?

— Внутренний двор держим. Они кричат, но выходят потихоньку. Я сказал, что кто бросит оружие, тот будет жить. Убедительно сказал, — в голосе малийского генерала сквозила холодная усталость. Это был человек, который отлично знал цену человеческой жизни и не хотел лить кровь попусту. Тем более завтра это вполне могли уже быть его собственные солдаты.

Где-то справа затрещало, потом рвануло. Вверх, разбрасывая во все стороны искры, ушёл снаряд гранатомёта, за ним — ещё один. Теоретически из РПГ-7, конечно, можно сбить вертолёт, но только если попадёшь, а с этим в ночном бою было сложно. Тем не менее лётчики вняли «предупреждению» и, отвернув, разорвали дистанцию. Этой заминкой и воспользовались осаждённые: что-то вновь рвануло, и из-за угла показалась колонна: «пикап», «пикап», «Тойота» с пулемётом и, в конце, большой чёрный «мерседес» — редкая птица в здешних краях. Местные чаще всего предпочитают что-то более проходимое, нормальных дорог в этих краях отродясь не имелось.

— Командир, — сказал пилот, — у них машина похожа на правительственную. Идут к мосту.

— Перекрёсток держим, — отозвался Корчагин. — Вторая вертушка, приготовиться. «Мерседес» не взрывать. Колёса, двигатель. Ну, по возможности. Надо бы посмотреть, кто внутри.

— Принял.

Очередь НАРов легла чуть впереди колонны, подрубив ведущий «пикап». Тот кувыркнулся через бок, перекрывая улицу. «Тойота» дёрнулась, попыталась объехать — и тут же получила длинную очередь с воздуха, опрокинулась, оставляя вокруг себя грязный росчерк масла. «Мерседес» дал задний, водитель заметался, как рыба, вытащенная на берег. Ещё одна короткая очередь перечеркнула переднюю часть автомобиля, во все стороны полетели куски металла и другие потроха разнесённого в щепки мотора, понятное дело, никуда больше «Мерседес» ехать не мог.

Дверь распахнулась, из салона вывалился мужчина в форменном кителе. За ним ещё двое — очевидно, охранники. Судя по хаотичным движениям, попадание из крупнокалиберного пулемёта по машине их изрядно оглушило и дезориентировало. Один поднял пистолет, выстрелил в небо, как будто это могло кого-то остановить. Никого и не остановило.

— Лежать! — рявкнул по-французски один из людей Туре, подбегая. — Бросить оружие! Лицом в землю!

Первый охранник не послушался и попытался было — без всякого шанса на успех — открыть огонь по набегающим солдатам. Получилось плохо — тяжёлые автоматные пули в несколько очередей едва ли не разорвали тело мужчины пополам. Второй геройствовать не стал, опустил пистолет и лёг. Мужчина в кителе качнулся, опёрся рукой о дверцу, посмотрел на площадь — и вдруг ухмыльнулся как-то натужно и растерянно. Потом сполз на колени. На кителе расплывалось тёмное пятно. Пуля нашла бывшего президента раньше, чем он успел осознать, что потерял власть.

— Это он? — негромко спросил Корчагин, подойдя ближе.

Туре на секунду задержал взгляд. В глазах пустота. Усталость только.

— Он, Муса, — произнёс генерал по-русски. Прошептал одними губами что-то вроде молитвы и добавил тихо: — Видит Аллах, я не хотел, чтобы всё закончилось так.

(Муса Траоре)

В воздухе повисла короткая пауза. Где-то там за спинами раздавались последние выстрелы, бессмысленный уже бой затихал сам собой.

— Зафиксируйте. Без самодеятельности, — сухо бросил Корчагин. — «Маркони», дай в эфир: прекращение огня всем постам, колонна остановлена, объект нейтрализован. Дальше — по нашему плану. Обыщите там всё хорошенько, нужно понять, насколько качественно французы контролируют остальных членов правительства.

Утро пришло резко. В тропиках так всегда: только что было совсем темно — и вот уже солнце висит над горизонтом.

— Товарищ полковник, — подошёл «Маркони», красноглазый, но довольный. — Радио наше. С утра крутили обращение: «Граждане Мали, армия восстановила порядок, просим сохранять спокойствие». И ещё: «Все чиновники — явиться на работу». Говорят, на французском и бамбара. Голос поставили дикторский, с местной студии.

— Хорошо, — кивнул Корчагин. — Пусть привыкают.

По коридорам дворца ходили люди в форме и в гражданском. Кто-то таскал папки, кто-то — ящики с патронами. В одном из залов поставили столы, и там шёл торг нового дня: фамилии, должности, печати. Туре сидел в стороне, пил чай из гранёного стакана, смотрел в окно. В какой-то момент к нему подошёл невысокий сухощавый мужчина в очках, в аккуратном костюме — явно не военный.

— Полковник, — представил его Туре, заметив Корчагина. — Альфа Умар Конаре. Историк. Известная широкой общественности личность. Последние годы занимался всякими культурными проектами через ООН.

(Альфа Умар Конаре)

— Да, я имею представление, — русский офицер поднялся со своего места и пошёл, чтобы поздороваться. Конаре имел солидный рейтинг популярности среди простого народа, не был «запачкан» связью ни с одной из претендующих на власть группировок и имел умеренно левые взгляды.

— Не думал, что всё будет настолько… шумно, — произнёс он на хорошем французском, повернулся к Корчагину и добавил: — Я так понимаю, нам есть что обсудить?

Очевидно, переворот в центре Африки не мог пройти без последствий. Если Бенин «выбрал путь социализма» уже давно, к развороту влево Буркина-Фасо СССР объективно не имел никакого отношения, то тут, в Мали, уши Москвы не заметить было просто невозможно. А значит, последует скорый ответ из Парижа.

Было понятно, что последует как минимум экономическое и дипломатическое давление со стороны Франции и её африканских миньонов, как максимум — ожидалась попытка контрпереворота, — в этом деле французы были едва ли не лучшими на планете, да и «поле» было, можно сказать, своё, что тоже играло им на руку, — или вообще прямое военное вторжение.

— Генерал, вы присоединитесь?

Туре отставил стакан.

— Я — солдат, — сказал он просто. — Я возьму вооружённые силы и обеспечение порядка. В экономике и политике я всё равно понимаю немного. Давайте попробуем не идти по пути других африканских стран и вместо военной диктатуры будем строить нормальное общество.

В иной, неизвестной участникам событий истории Туре после переворота так же отдал власть — через выборы, правда — и стал президентом только через десять лет, когда Конаре попытался поменять конституцию, чтобы избраться на этот пост в третий раз.

— Военные вопросы нам тоже нужно будет обсудить, — только и пожал плечами Корчагин. — Подписывать я ничего права не имею, но полномочия для подготовки почвы — вполне. Когда там ещё наши дипломаты расшевелятся, а решения нужно принимать быстро.

Перешли в соседнюю комнату, расположились за большим, освобождённым от других предметов столом. СССР предлагал новой администрации договор о дружбе, военную поддержку, дипломатическое признание, переориентацию торговых потоков.

— С последним может быть сложно… — поморщился Конаре, глядя на карту региона.

На территории Мали имелась только одна железная дорога, уходящая к побережью через Сенегал. Также в качестве транспортной артерии можно было использовать реку Нигер, протекающую как раз через столицу государства и именно при подъезде к мосту через которую прошлой ночью развернулся финальный аккорд драмы под названием «военный переворот». И вот незадача: и Сенегал, и Гвинея — через последнюю течёт Нигер — были жёстко ориентированы на Париж. К ним можно было также отнести Кот-д’Ивуар — ещё одного транзитера малийских товаров, — и всё это вместе выглядело в потенциале не слишком приятно.

— На полноценную блокаду они не пойдут.

— Как знать… — Будущий президент страны взял карандаш и начертил линию, соединяющую две столицы: Уагадугу и Бамако. — Что скажете по поводу возможности продлить строящуюся дорогу дальше?

С конца 1986 года вовсю реализовывался проект достройки имевшейся ещё с колониальных времён железной дороги в Бенине, шедшей от побережья Гвинейского залива до города Параку, в сторону Буркина-Фасо. Будущая дорога длиной около 700 километров должна была начать работу в 1992 году, если не случится никаких форс-мажоров; основной сложностью её строительства было то, что всё: рельсы, бетонные — из-за термитов — шпалы, оборудование, подвижной состав, технику — приходилось везти из Союза. Впрочем, относительно простой рельеф, отсутствие широких водных преград и узкая 1000-мм колея позволяли надеяться на то, что проект данный будет завершён в срок.

— Вы же знаете, на каких условиях мы строим ту дорогу. Речь идёт не о благотворительности.

Бенино-Буркинийскую дорогу СССР строил на условиях будущего владения этим инфраструктурным объектом. Времена, когда «тупые коммунисты» просто дарили заводы, плотины и дороги туземным царькам за спасибо, давно прошли. Более того, Бенин — для удобства эксплуатации и из-за необходимости больших вложений в модернизацию — сдал Союзу в концессию уже имеющуюся ветку Котону-Параку, без приведения в порядок которой дальнейшая стройка просто не имела никакого смысла.

Одновременно шли переговоры с правительством Нигера о том, чтобы сделать в будущем 300-километровое ответвление от буркинийского города Фада-Нгурма в сторону столицы Нигера Ниамея. Там вообще было забавно: Нигер — огромная страна, из которой шёл постоянный поток ресурсов — в частности, именно там Париж брал уран для своих АЭС, — но при этом в республике не было вообще ни километра железных дорог. Всё сырьё вывозилось либо по реке, — которая, кстати, обещала изрядно усложнить реализацию данного проекта, поскольку требовала дорогостоящего моста, — либо на грузовиках, либо по воздуху. О развитии самой территории, естественно, никто особо не думал. Сам по себе проект выглядел перспективно с экономической точки зрения, но вот политически… Короче говоря, были сомнения, что нынешнее профранцузское правительство его одобрит.

— Я уверен, мы сможем договориться, — кивнул Конаре, задумался на секунду и повернул голову в сторону нового министра обороны. Тот только пожал плечами и согласился.

— Подобные проекты будут выгодны всегда. Они развивают территорию, облегчают логистику, в том числе военную. Конечно, у меня против этого возражений не будет.

— Тогда, я думаю, мы найдём консенсус.

Если смотреть глобально, то будущая железная дорога — с учётом всех возможных продлений и ответвлений (правильнее будет даже сказать «железнодорожная сеть») — обещала стать мощнейшим мирным экономическим и политическим тараном против Франции в регионе. Возможность свободного вывоза из региона сырья без участия французских компаний, подключение стран Сахеля к советскому клирингу, само влияние СССР на логистику, пропускные квоты, индустрия вокруг банкинга, страхования, других услуг… Опять же, военный фактор забывать не нужно, ведь дорогу должен кто-то защищать, присутствие советских военных как бы становится само собой очевидным.

После полудня во двор привели ещё одну делегацию — двое пожилых, иссохших мужчин в голубых бурнусах, с лицами, почти полностью закрытыми шемагами. Рядом — молодой переводчик в военной форме. Они говорили плохо по-французски, часто переходили на тамашек.

— Туареги, — шепнул Туре. — Те, кто на севере. Им надо дать место. Иначе война будет без конца.

Разговор шёл неспешно. Старики слушали, кивали, задавали вопросы. Туре объяснял про амнистию, про автономные советники при префектах, про дороги и колодцы. Конаре добавлял: школы, языки, врачей. Старший из двоих наконец кивнул.

— Если наши люди будут в правительстве — один хотя бы, который помнит пустыню, — сказал он тихо, и переводчик перевёл слово в слово, — тогда мы скажем своим сложить оружие. Наши сыновья устали умирать.

— Будет, — ответил Конаре. — Место для вашего представителя я гарантирую.

— Сегодня, — подтвердил Туре. Этот вопрос тоже оговаривался ещё до самого переворота, предполагалось создать специальный министерский портфель «по делам севера», дабы удовлетворить запросы кочующих по пустыне туарегов.

Договор о дружбе и сотрудничестве — а с ним и пачку других документов, включая пакет первоначальной помощи продовольствием для нового правительства Мали, который должен был помочь им удержать в своих руках рычаги управления, — был подписан ещё через три дня. Это время ушло на формирование правительства, формальное признание его как минимум частью — социалистической в первую очередь, конечно же — стран, ну и просто чтобы делегация из Москвы успела долететь до этой части Африки.

За эти самые три дня город немного привели в порядок, убрали с дорог трупы и сгоревшие машины, жизнь очень быстро вновь начала входить в привычное русло.

Вечером четвёртого дня Корчагин стоял на крыше президентского дворца, часть которого продолжала занимать рота советского спецназа, и задумчиво смотрел на город. Вот так в темноте следов недавних боёв вовсе не было видно.

— Ну что, тащ полковник, можно считать, что кино кончилось? — Сзади неслышной тенью возник прапорщик.

— Кино никогда не кончается, Степанов, — вздохнул Корчагин. — Просто серия закончилась. Завтра начнётся новая.