Крапива, которая любила читать 2

Глава 52

Нарцисс

Когда я очнулся, все было уже кончено. Струны детей низко, слегка болезненно гудели. Все они были ошеломлены, кто-то плакал от перенесенной боли, кого-то трясло. Но главное — все они были живы. Все, до последнего, едва проклюнувшегося зернышка.

— Спасибо, росточек, — хрипло, чуть слышно повторил я и посмотрел на бездыханно лежащее в моих ветвях тело. Избавившейся от коры рукой я медленно провел по щеке любимой женщины. Все еще надеясь, что передо мной иллюзия. Мираж. Что вот сейчас она снова встанет, отряхнется от всех забот, как всегда. Улыбнется мне своей доброй, озорной и чуть-чуть виноватой улыбкой.

Но тело так и осталось телом. Оно уже начало терять тепло.

— Спасибо. И прости. Я снова… снова ничего не смог. Зато ты смогла, Оля. Ты спасла их, росточек.

«Нарцисс? — Ментальный голос Ледона, хриплый от перенесенной боли, ворвался в мою собственную скорбь, не давая ей поглотить меня с головой. — Ты где? Дети? Как вы?..»

Я понимал его страх и беспокойство, как никто понимал. Но каких усилий мне стоило сейчас отвлечься от того единственного существа во всей вселенной, которое я, как оказалось, по-настоящему не мог потерять, но потерял… это отдельная история.

Помогло то, что я вспомнил: моя крапивка сделала это не просто так, а ради этих самых детей. И она первая стукнула бы меня своим маленьким кулаком по «куда достала», если бы обнаружила, что я не оценил ее стараний.

«Все живы, Лед. Отходят от шока», — с трудом выдавил из себя я, стараясь не посылать по связи те волны боли, что сейчас бушевали во мне.

«Все?!»

Кажется, что-то все равно прорвалось, раз голос воспитанника так задрожал.

«Все твои дети. И мои… Ортика отдала свою жизнь, чтобы вы жили».

«Что?!»

Этот вопрос был задан нестройным хором. Сам не понял, когда эти струны снова слились в одно звучание, но они были здесь.

«Извините. Я пока… не в состоянии объяснять».

Хлынувшие по ментальной связи беспокойство, страх и сочувствие лишь подлили масла в огонь. И я не сразу понял, что по моим одеревеневшим щекам текут слезы. Теряя самоконтроль, я в отчаянии снова вцепился в тело любимой женщины и просто завыл. В голос, не сдерживаясь.

Я так не кричал, даже когда умирали мои олеандры. Тогда было больно, да. Но сейчас… Сейчас я впервые за свою неимоверно долгую жизнь захотел умереть сам.

Не знаю, сколько я сидел так. Но тело в моих руках уже окончательно остыло и начало деревенеть.

«Подожди нас, цветочек. Мы скоро».

Я практически не обратил внимания на их утешительные реплики.

Я не понял, когда и откуда они появились. Увидел только, как Ириссэ на подгибающихся ногах пересекает комнату и падает на колени рядом со мной. Как она тянется к телу дочери. И как Ледон едва успевает подхватить жену, не давая ей упасть на пол прямо рядом с ним.

Где-то у двери в голос рыдала Магнолия. Кажется, даже не она одна. Кажется… В голове мутилось, я плохо соображал, что происходит вокруг. В душе билось и разворачивалось невозможное чувство: я не хочу. Я не позволю. Да в бездну к демонам все законы мироздания, я не могу ее потерять! Ее нет всего несколько минут (или часов? Какая разница), а мне уже нечем дышать. Совсем.

— Она прожила эту жизнь достойно. И смогла сотворить за столь малый срок то, что другие не смогут сотворить и за века. А с твоим благословением, я верю, ее душа попадет в лучший мир. — Кажется, Ириссэ утешала больше себя, чем меня. И все равно ее трясло, словно в лихорадке. Ледон держал жену крепко, он, кажется, забыл все свои княжеские принципы и просто обнимал, просто грел. И плакал. Впервые на моей памяти. Этот упрямец не лил слез даже в детстве, когда его наказывали.

— Ее душа достойна лучшего, — поддержал он супругу.

Душа, да? Крапива не была моей рассадой, а потому и душу ее я не смог потребовать. Наверное, леди права. Тем более я точно знаю, что Ольга все еще живет там, в ином мире. Жаль только, это не моя Ольга. Не та, с кем мы прожили эту маленькую, но такую яркую жизнь.

В сущности — несколько дней. Чуть больше месяца. Смешно и страшно — так хочется обменять всю свою вечность на это короткое счастье.

— Я помню, что ты говорил о невозможности воскрешения умерших… особенно если они не нашего рода. Но все же спрошу еще раз, — подошел ко мне Верат, поддерживая свою Рябину. Валькирия выглядела — краше в гроб кладут. Бледная, с синими кругами под глазами. Но держалась — чувствовала ответственность за собственных детей. Маленькие эмбрионы, на которых тоже пала часть проклятия… Несмотря на свою хрупкость, они выжили. Моя храбрая крапивка позаботилась даже о тех, кто еще не родился.

— Думаешь, будь хотя бы ничтожный шанс, я не попытался бы, ребенок? — вышло хрипло. Жалко. Но сейчас это не имело значения. — Человека действительно можно спасти в первые пятнадцать минут после смерти. Но… она впитала в себя чудовищный яд. В огромных количествах. Даже ее невероятный дар не выдержал такого. Ортика пропиталась этим ядом насквозь. Восстанавливать целостность тканей просто не из чего…

— Но ты ведь не отравишься? — всхлипнул стоящий в углу Люпин, прижимающий к себе Магнолию. И как бы ни было сейчас больно, я успел подумать: хорошо, что тело Асирианиэль за это время рассыпалось невесомой пылью — моя память выжгла не только душу, но и физическую оболочку. Не надо детям видеть ее мертвой. Пусть даже они разочаровались в матери.

— Нет, больше вас не брошу. — Улыбнувшись через силу, я осмотрел помутневшими от очередных слез глазами свою рассаду. Нет, не так. Свою семью. Хватит уже думать о них как о каком-то перспективном огороде с плодовыми культурами. Они мой род, моя семья. И больше никаких сомнений или стираний памяти. Это будет трусостью и неуважением к тому, что сделала моя женщина.

И я устрою так, чтобы ее старания не пропали зря. Олеандры будут жить и процветать вечно. Уж теперь-то я возьмусь за их воспитание всерьез.

— Пойдем домой, цветочек? — неуверенно спросил Инермис, присаживаясь рядом на колени. Со спины меня обняли Люпин и Магнолия, а перед лицом протянул руку Ледон, второй сжимая Ириссэ.

— Да, надо вернуться домой… вместе.

Я встал на ноги и подхватил с пола свою крапивку. Домой. Все вместе.

Через трое суток вся семья стояла на семейном кладбище. Тело Ортики вымыли, одели его в прекрасное белое платье. И усыпали белыми же цветами. Такая красивая… особенно ярко-рыжие локоны, переливающиеся, словно огненные всполохи в лучах солнца. Будто бы она просто спит, будто бы еще жива.

Это очень больно. И я знаю, что боль никогда не пройдет. Но больше я не стану забывать. Ни за что.

Я буду помнить тебя, маленький крапивный росточек. Буду помнить всегда.