Хозяйка пекарни, или принцам тут не место

Глава 35. Это было совсем не романтично.

Тишина разбилась как хрустальный кубок, упавший на каменные плиты. Ликующие овации, крики, смех, музыка, что рванула из-за угла, подхваченная всеобщим счастьем.

Нас осыпали лепестками поздних осенних цветов и конфетти из разноцветной бумаги. Казалось, сам город вздохнул полной грудью.

Каэлан, все еще держа мою руку, мягко, но настойчиво провел меня сквозь толпу придворных, что расступались с новым, почтительным изумлением.

Мы прошли в тень высокой аркады, примыкающей к ратуше. Здесь было прохладно, тихо и пахло старым камнем.

Он обернулся ко мне, и улыбка еще играла на его губах, но в глазах уже была сосредоточенная серьезность.

— Ты победила, — сказал он просто. — Не только ярмарку. Ты победила их всех.

Я покачала головой, на миг закрыв глаза, все еще чувствуя на губах вкус его поцелуя и пылинки муки.

— Я не хочу «побеждать». И не хочу становиться трофеем. Даже самым драгоценным.

Он кивнул, как будто ждал именно этих слов.

— Я знаю. «Принцесса в башне» — это не про тебя. Это было бы тюрьмой хуже любой пещеры Мардука. Ты задыхалась бы в шелках и церемониях.

Сердце мое сжалось от благодарности за это понимание. Я быстро и энергично закивала.

— Я хочу печь, — выдохнула я, глядя на свои руки. — Не только для двора, а для всех. И… я хочу учить. Марта, Густав, даже мальчишки с рынка. Если этот дар… если эта связь с мукой и чувствами — не только моя случайность, то ее можно передать. Не как магию, а как ремесло. Как умение слышать тесто. Я хочу открыть школу. При пекарне.

Я ждала возражений.

Аргументов о безопасности, об уместности, о том, что «придворный мастер-пекарь» не должен возиться с уличными детьми.

Но Каэлан снова кивнул. И достал из складок своего походного плаща, испачканного сажей и пылью подземелий, не оружие, не ключ, а свернутый в трубку пергамент, скрепленный тяжелой восковой печатью с его личной геральдической лилией, обвитой тенью.

— Я не стану обещать тебе то, что не смогу сделать, Элис. Обещания могут подвести, даже если я их даю. А вот факты — это то, что можно увидеть и проверить.

Он развернул пергамент. Это была не романтическая записка. Это был юридический документ, написанный четким, каллиграфическим почерком. Дарственная.

— Здесь, — его палец лег на строки, — указаны границы участка земли в Серебряном Рунце, на котором стоит «Золотая Закваска». И прилегающая к нему пустошь. Все это — отныне твоя полная и безраздельная собственность. Со всеми правами владения, наследования и распоряжения.

Я смотрела на бумагу и не могла поверить своим глазам. Мое сердце колотилось так, будто внутри меня порхала маленькая птичка.

— А здесь, — его палец переместился ниже, — оговорено твое право основать на этой земле Училище Хлебного Искусства «Золотая Закваска», с правом набирать учеников по своему усмотрению и определять программу обучения. Казна ежегодно будет выделять скромное, но достаточное содержание на его содержание — не как милость, а как плату городу за мир, который ты ему даришь.

Он протянул мне документ.

Пергамент был шершавым и невероятно тяжелым в руках.

— Это твоя независимость, Элис. От меня, от двора, от любых будущих бурь. Пекарня и школа — твоя крепость. Вход в нее — только по твоему приглашению. Даже для меня.

Я подняла на него глаза. В горле снова стоял ком, но теперь другого свойства.

— Зачем? Зачем так… юридически? Ты мог просто сказать.

— Потому что я видел, как ломаются самые крепкие клятвы, — его голос стал глухим. — Видел, как любовь превращается в собственность, а защита — в клетку. Я не хочу для нас этого. Я хочу, чтобы ты оставалась собой. Всегда. Даже если… — он запнулся, в его глазах мелькнула тень той самой, старой боли, — даже если однажды твой путь поведет тебя в сторону от меня. Этот документ гарантирует, что ты уйдешь не нищей беглянкой, а полноправной хозяйкой своей судьбы.

Это было совсем не романтично.

Это было страшно честно.

Это было взрослее и прочнее любой клятвы верности до гроба.

— Ты отдаешь мне свободу, — прошептала я.

— Я отдаю тебе то, что уже принадлежит тебе по праву, — сказал он. — А сам оставляю себе только право просить. Каждый день. Просить, чтобы ты была в моей жизни. Просить, чтобы быть рядом с тобой, когда ты готовишь еду для учеников. Просить, чтобы разделить с тобой наш хлеб. Не как принц. Как Каэлан. Как человек, который любит тебя и уважает твой выбор больше, чем хочет владеть тобой.

Я посмотрела на дарственную, печать и его серьезное лицо. Осознала: он дарит мне не землю. Он дарит равенство. В наших странных и невероятных отношениях не будет места господину и подданной. Будут два мастера: один — своего ремесла, другой — управления государством. Они решили идти рядом, уважая границы и ценности друг друга.

Я сложила пергамент, ощущая его вес.

— Тогда и я предлагаю договор, — сказала я, и голос мой окреп. — Твоя цитадель, твои тени, твои обязанности — это твое ремесло. Я не буду лезть в них с советами, как ты не будешь лезть в мою печь. Но когда тьма станет слишком густой… ты придешь ко мне. И я испеку для тебя хлеб. Не как придворный мастер для принца. А как Элис — для Каэлана. Чтобы ты помнил вкус света. Договорились?

На его лице, в уголках губ и глаз, затеплилось то самое, редкое, настоящее выражение — смесь облегчения, гордости и глубокой, бездонной нежности.

— Это самая выгодная сделка в моей жизни, — тихо сказал он и прижал меня к себе.

Под сводами старой аркады, вдали от ликующей толпы, где пахло вековым камнем и тишиной, он склонился ко мне. И поцеловал.

Его губы коснулись моих мягко. В этом прикосновении не было жара, лишь глубокая, пронизывающая теплота, которая растекалась от губ к самому сердцу, согревая даже кончики пальцев, все еще сжимавшие тяжелый пергамент.

Он прикоснулся ко мне лбом, и мы замерли так, дыша одним воздухом, одним пространством между словами. Его дыхание смешалось с моим, и в нем я чувствовала вкус будущего — не сладкой сказки, а крепкого, честного хлеба, который мы испечем вместе, каждый на своей кухне, но из одной муки доверия.