Хозяйка пекарни, или принцам тут не место

Глава 16. Тепло вечернего хлеба

Следующий день выдался долгим и тревожным. Хотя темные чары над «Золотой закваской» рассеялись, их место заняло нервное ожидание. Воздух на улице был густым и звенящим, будто город затаил дыхание. Лео, бледный и не по-детски серьезный, не отходил от меня ни на шаг, а Финн молча и методично замешивал тесто, будто в этом простом действии искал спасение от гнетущей тишины.

Мы открылись, как обычно.

Заходили соседи, но их улыбки были натянутыми, а взгляды – скользящими и тревожными. Слухи, как ядовитый дым, уже просочились в переулки. Все чувствовали, что над городом сгущаются тучи, и наша пекарня оказалась в самом их центре.

Когда наконец опустились сумерки и я повернула ключ в замке, чувство облегчения было почти физическим. Я зажгла масляные лампы, и их мягкий свет залил помещение, отбрасывая на стены уютные, пляшущие тени. В этот момент в дверь постучали.

Три четких, тихих удара. Я узнала этот стук.

На пороге стоял принц. Он был без плаща, в простом темном дублете, и вид у него был такой, будто он нес на своих плечах всю тяжесть этого дня. Тени под его глазами были похожи на свежие синяки, а в уголках обычно грозных губ залегли морщинки усталости.

— Впустишь? – его голос был низким и хриплым от напряжения.

Я молча отступила, пропуская его внутрь. Он прошел к столу и опустился на скамью с таким видом, будто его ноги подкосились только сейчас, когда он наконец позволил себе расслабиться.

— Садитесь, – сказала я, и мой голос прозвучал тише обычного. – Вы должны быть голодны.

Он лишь кивнул, проводя рукой по лицу.

Я наскоро собрала ужин: ломоть еще теплого ржаного хлеба с душистой, потрескавшейся корочкой, кусок острого выдержанного сыра от Марты и несколько маринованных луковиц, хрустящих и горьковатых. Вместо вина налила два глиняных кувшина парного молока – простого, успокаивающего.

Он ел молча, с сосредоточенной серьезностью, и я наблюдала, как маска Принца Теней понемногу сползает, обнажая просто уставшего мужчину. Он отламывал куски хлеба длинными пальцами – пальцами, которые сегодня, вероятно, подписывали судьбоносные приказы, а сейчас просто дрожали от усталости.

— И что же вы узнали? – осторожно спросила я, когда он отпил молока и взгляд его прояснился.

Каэлан тяжело вздохнул, отставив кувшин. Его взгляд утонул в пенистой поверхности молока.

— Все гораздо хуже, чем я предполагал. Следы Мардука здесь, в городе. Его магия, как ядовитая плесень, пронизывает самые неожиданные щели. Гильдия пекарей... лишь один из многих его инструментов. Он долго искал слабое место, брешь в нашей обороне. И нашел... тебя.

Он поднял на меня глаза, и в них читалось нечто большее, чем досада – какое-то странное, почти личное сожаление.

— «Зов», о котором они говорили... это древний, забытый обряд. Он призван разорвать нити, связывающие душу с миром, в котором она находится. Для тебя, чье сердце и правда разрывается между двумя домами... он мог бы стать фатальным. Или... что еще страшнее... открыть врата. Врата, через которые его армии смогут пройти, как сквозь распахнутую настежь дверь.

Меня бросило в холодный пот. Так вот в чем была истинная цель. Я была не просто приманкой. Я была разменной монетой в игре, ставки в которой — целые миры.

— Что будем делать? – прошептала я, и мой голос едва не сорвался.

— Тебя нужно защитить. Не только тебя, но и ту магию, что живет в тебе. Она... уникальна. – Его взгляд скользнул по моим рукам, испачканным в муке, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение. – Завтра я выставлю вокруг пекарни стражу, но не явную. И начну чистку. Это будет... болезненно для города. Многие пострадают.

В его голосе слышалась вся тяжесть грядущих решений. Тюрьмы, наполняющиеся людьми, допросы, страх, стелющийся по мостовым. И он, Принц Теней, снова станет тем, кого боятся, чтобы спасти тех, кого защищает.

— Я понимаю, – тихо сказала я. И правда понимала. Цену его выбора. И свою роль в этом.

Мы допивали молоко в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в остывающей печи и мерным дыханием спящего у печи Финна. Напряжение дня постепенно таяло в тепле комнаты, уступая место странной, глубокой близости. Эти стены, видевшие и слезы, и смех, теперь надежно укрывали нас двоих от надвигающейся бури.

Вставая, чтобы убрать посуду, я поскользнулась на рассыпанной муке. Он подхватил меня с поразительной для его усталости легкостью, его руки крепко обхватили мои предплечья, не давая упасть.

Я оказалась так близко, что чувствовала тепло его тела и запах дня на нем — пыли, пергамента и чего-то холодного, металлического, вероятно, доспехов.

— Элис, – произнес он, и мое имя на его устах прозвучало не как обращение, а как признание, как тихий стон усталой души.

Его взгляд, темный и бездонный, упал на мои губы. Воздух между нами сгустился, наполнился дрожью ожидания и тихим гулом натянутых струн. Он медленно, давая мне время отстраниться, замер в сантиметре от моего лица. Его дыхание, теплое и неровное, коснулось моих губ.

Я не отстранилась.

Этот поцелуй не был стремительным или страстным. Он был уставшим, нежным, почти вопрошающим.

В нем не было огня, лишь глубокая, истомная теплота.

В нем была благодарность за спасение, признание моей странной силы, горечь грядущих потерь и сладость этого хрупкого мгновения покоя.

В нем была вся та невысказанная тяга, что зрела между нами с того самого дня, как я упала к его ногам в облаке муки.

Когда мы наконец разомкнули губы, он не отпустил меня сразу. Он просто притянул меня ближе, прижав мой лоб к своей груди. Я слышала, как бьется его сердце – ровный, сильный, но такой уставший ритм. Его пальцы вплелись в мои волосы, и это было так естественно, будто так и должно было быть.

— Ложись спать, красавица, – прошептал он, и его губы коснулись моих волос. – Завтра будет трудный день.

Он медленно, будто нехотя, отпустил меня, поднял свой плащ и вышел, растворившись в ночи так же бесшумно, как и появился.

Я осталась стоять посреди пекарни, прикасаясь пальцами к своим губам, все еще чувствуя на них призрачное тепло его дыхания и вкус этого вечера – горьковатый, как маринованный лук, и сладкий, как парное молоко.