Хозяйка пекарни, или принцам тут не место

Глава 15. Шепот из-за печки

Идиллия с нашим маленьким растущим коллективом длилась недолго. В воздухе «Золотой закваски», помимо ароматов хлеба и пряностей, снова запахло опасностью. Тяжелой, сладковатой и горькой одновременно, как дым от гнилых поленьев.

Все началось с мелочей.

Сначала у нас испортилась закваска – та самая, «золотая», с которой все началось. Она, обычно такая живая и пузырящаяся, вдруг затихла, потемнела и стала пахнуть железом и тоской. Я списала это на смену ветра или собственную усталость.

Потом начались кошмары.

Не у меня – у Лео. Он просыпался по ночам с криком, в холодном поту, бормоча что-то о «желтых глазах» и «камнях, которые шепчут». Финн, спавший на кухне на раскладушке, подтвердил – мальчишка вскрикивал, словно его кто-то душил.

Но пиковым моментом стало утро, когда Лео, бледный как мука, с широкими от ужаса глазами, вцепился в мой фартук.

— Я видел, – прошептал он, его пальцы дрожали. – Я слышал.

Он, как наш «неофициальный шпион», по привычке крутился возле гильдии пекарей, надеясь подслушать что-то новое. Спрятавшись в груду пустых мешков за углом, он стал свидетелем разговора Торвина с незнакомцем. Не с гильдейским служкой, а с кем-то другим.

Торвин стоял, весь подобрался, как паук перед мухой, — захлебываясь, рассказывал Лео. — А тот... он был в темном плаще с капюшоном, но не как принц Каэлан. Его плащ казался живым, будто сотканным из теней. От него исходил запах озона, как после грозы.

Незнакомец говорил тихо, но его голос, по словам Лео, «ввинчивался в голову, как штопор». И в этом голосе прозвучало имя, от которого у меня застыла кровь. Лорд Мардук. Маг из враждебного Королевства Багровых Скал, заклятый враг короны Каэлана.

— Торвин сказал: «Передайте лорду Мардуку, что все идет по плану. Пекарня – лишь приманка. Скоро Принц Теней окажется в сетях, которые мы сплели». А тот... тот с капюшоном засмеялся, и это был звук, как скрип ломающихся костей. Он сказал... – Лео замолча, сглотнув. – Он сказал: «Закваска уже отравлена. Не мукой, а сомнением. Скоро она услышит Зов, и ее сердце разорвется между мирами».

Мне стало дурно.

Это было не просто вымогательство. Это была измена. Заговор, в центре которого по воле судьбы оказалась я и моя пекарня. Моя магия, мои «булочки воспоминаний» и «пироги бодрости» были не просто едой – они стали инструментом в чужой игре.

— Мы должны немедленно рассказать об этом Каэлану! – решительно заявила я, срывая с себя фартук.

Но Вселенная, казалось, воспротивилась.

Едва мы с Лео выскочили на улицу, как налетел шквалистый ветер, поднявший с мостовой тучи пыли и мусора. Он выл так, что заглушал наши голоса, а песок бил в глаза, ослепляя. Мы попытались пробиться сквозь эту бурю, но буквально через два десятка шагов я споткнулась о незаметную неровность и подвернула ногу. Боль пронзила щиколотку, заставив меня вскрикнуть.

Вернувшись в пекарню, мы попытались написать записку. Но чернила в моей перьевой ручке, всегда исправные, вдруг загустели и превратились в вонючую липкую слизь. Пергамент пожелтел и рассыпался в труху, едва я к нему прикоснулась.

— Это магия, мисс Элис, – с ужасом прошептал Финн. – Темная. Она не хочет, чтобы мы предупредили принца.

Отчаяние начало подступать, холодное и липкое. Мы были в ловушке. Каждая наша попытка связаться с Каэланом наталкивалась на необъяснимые препятствия. Дверь заклинивало, огонь в печи гас, стоило нам подумать о походе во дворец, а в голове у меня начинал звучать навязчивый, чуждый шепот, призывающий забыть, смириться, испечь новый хлеб и не вмешиваться в игры сильных.

Лео, стиснув зубы, пытался пролезть через вентиляционную решетку в подвале, ведущую в городскую сточную систему – его старый путь. Но решетка, которая годами отходила легко, на этот раз будто вросла в камень, не поддаваясь его отчаянным усилиям.

К вечеру я была на грани нервного срыва. Шепот в голове становился громче, он шептал о том, что Каэлан все равно нам не поверит, что он использует нас и выбросит, как испорченную муку. Что мое место – здесь, у печи, а не в политике.

Я сидела, уткнувшись лбом в прохладную столешницу, почти готовая сдаться. И тут Лео, бледный, но с неожиданной решимостью в глазах, подошел и положил свою маленькую, еще детскую руку на мою.

— Мы не можем прорваться к нему, – тихо сказал он. – Значит, надо сделать так, чтобы он пришел к нам.

— Как? – с надеждой посмотрела я на него.

— Вы же печете чувства, да? – в его глазах вспыхнул знакомый огонек. – И булочки, от которых вспоминаешь детство, и пироги, от которых растут крылья. А можно... испечь что-то, что кричит о помощи? Чтобы он почувствовал это? Чтобы его сердце, как он тогда сказал, «услышало след»?

Его слова поразили меня, как удар молнии. Это было безумием. Но это был единственный шанс.

Не говоря ни слова, я подошла к мешку с мукой. Я не просто насыпала ее на стол. Я вложила в это движение всю свою тревогу, весь страх за Лео, за город, за Каэлана. Я замешивала тесто, вливая в него отчаяние от нашей изоляции и яростную решимость прорваться сквозь чары. Я добавила щепотку золотистой пыльцы солнцецвета – как нить, ведущую к свету, и крупинки горького огнекорня – как символ нашей борьбы.

Я пекла не хлеб.

Я пекла крик о помощи.

Когда пирог был готов, по пекарне поплыл не запах, а ощущение. Воздух стал густым, как перед грозой, в нем звенела тихая, высокая нота паники, смешанная с железной волей. От одного только дыхания этого пара сжималось сердце и хотелось бежать, действовать, спасать. Окно было открыто, и аромат моего пирога разлетелся по улице.

Мы с Лео и Финном сели за стол, уставившись на этот странный, румяный, но духовно искаженный пирог. Мы не ели его. Мы просто ждали, вложив в него всю свою надежду.

И мы дождались.

Дверь в пекарню с силой распахнулась, даже не дождавшись звона колокольчика. На пороге, залитый багрянцем заката, стоял Каэлан. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным огнем. Он дышал тяжело, словно пробежал весь путь от дворца.

Он вошел, захлопнув дверь, и его взгляд упал на нас, а затем на пирог, лежавший на столе.

— Что... что здесь происходит? – его голос был хриплым, срывающимся. – Я... я чувствовал... Мне показалось, что тебе... что здесь беда.

Он поднес руку к виску.

— В голове весь день стоял какой-то навязчивый шепот. А потом... потом я почувствовал этот... этот вопль. Изнутри. Он вел меня сюда.

Я посмотрела на него, и слезы, наконец, потекли по моим щекам – слезы облегчения.

— Это не шепот, Ваша Светлость, – прошептала я, поднявшись и подбежав к нему. Посмотрела в глаза и прошептала. – Это заговор. И мы знаем, кто за ним стоит.

Его взгляд стал острым, как клинок. Все следы смятения исчезли, уступив место холодной, смертоносной ясности. Он шагнул к столу.

— Говорите.

И мы, перебивая друг друга, выложили ему все, что узнали. Про Лорда Мардука, про отравленную закваску, про «Зов», который должен разорвать мое сердце. Каэлан слушал, не проронив ни слова, но атмосфера вокруг него сгущалась, становясь тяжелой и грозовой.

Когда мы закончили, он медленно поднял голову. В его глазах бушевала буря.

— Так вот как они играют, – произнес он тихо, и в его голосе зазвучала сталь. – Не прямым ударом, а ядом из-за угла. Использовать тебя... это была их последняя ошибка.

Он взглянул на меня. В его глазах не было ни насмешки, ни отстраненности. Только решимость, готовая разразиться бурей.

— Ваша «Золотая закваска», Элис, только что испекла не просто пирог. Вы испекли ключ к войне, которую они так жаждут. Но теперь... теперь инициатива в наших руках.

Он положил ладонь на еще теплую корочку пирога-крика, словно скрепляя негласную клятву.

— Завтра все изменится. А пока... – его взгляд смягчился, когда он перевел его на меня, потом на Лео. – Никто из вас не пострадает. Я обещаю.