Хозяйка пекарни, или принцам тут не место

Глава 18. Каравай Единства

Следующие дни пролетели в странной, двойственной атмосфере.

С одной стороны, город жил в ожидании чистки, о которой говорил Каэлан. По улицам патрулировала стража, а в тавернах шептались, перечисляя имена тех, кто бесследно исчез из города. Ночью. Пока все спали. Навсегда.

Но с другой стороны, надвигалась Королевская Ярмарка – событие, которое было способно на несколько дней затмить даже самый черный страх.

Объявление было сделано с балкона ратуши под залитый солнцем полдень.

Герольд, раздувая щеки, прокричал, что ярмарка откроется ровно через семь дней и продлится три дня. Город встретил эту новость не сдержанным ропотом, а взрывом радостного гула. Мужчины бросали в воздух шапки, женщины цветы и все поголовно целовали и обнимали друг друга.

И не спроста. Ведь ярмарка означала жизнь, торговлю, веселье и надежду.

Стоя на пороге пекарни, подперев щеку рукой, я слушала этот гул и чувствовала, как в груди рождается идея.

Теплая, круглая и цельная, как буханка свежего хлеба.

— Лео! – позвала я, поворачиваясь к мальчишке, который тут же материализовался рядом, словно чувствуя интересное дело. – Беги в городскую библиотеку. Спроси у старого Амброза, есть ли у него что-нибудь о... о Королевских Караваях. О самых больших и сложных праздничных хлебах.

— Да, моя госпожа! – воскликнул радостный Лео, чувствуя восторг от предстоящего грандиозного события.

Лео умчался сломя голову, а я вернулась к печи, но мысли мои были уже далеко. Я представляла себе не просто большой хлеб. Я хотела испечь нечто монументальное, символ. Каравай, который объединил бы всех – и знать, и простых рабочих, и стражу, и даже нас, пекарей, вокруг одного стола.

Лео вернулся к вечеру, запыхавшийся и сияющий. В руках он сжимал несколько потрепанных свитков.

— Нашел! – выдохнул он, разворачивая самый древний из них на прилавке. – Смотри, мисс Элис! «Каравай Единства»!

Мы все вместе склонились над пожелтевшей кожей.

Иллюстрация изображала гигантский, круглый хлеб, украшенный сложным плетением из теста, символизирующим разные гильдии и сословия. Рецепт был не просто сложным – он был мистическим.

«...Да возьмет пекарь муки озимой пшеницы, что росла на семи холмах, да смешает с водой из утренней росы, собранной до восхода солнца... – я читала вслух, – ...добавит мёд из ульев, что видят первый и последний луч светила, соль из глубин океана, дрожжи, что бродили под шепот влюбленных...»

— Это же невозможно! – ахнул Финн, заглянувший через мое плечо.

— И это еще не все, – прошептал Лео, указывая на последнюю строку. – «И да вложит пекарь в тесто благословение свое: желание мира для врагов, прощения для обидчиков и единства для всех, кто вкусит от хлеба сего. Без сего – лишь подгорелое тесто будет...»

В пекарне воцарилась тишина. Это было не просто кулинарное испытание. Это был духовный вызов.

— Мы сделаем это, – тихо сказала я, чувствуя, как решимость пускает корни в моей душе. – Мы испечем этот каравай.

Охота за ингредиентами превратилась в настоящее приключение, в котором участвовала, казалось, вся округа. Марта, узнав о нужде в «росео, собранной до восхода», встала затемно и обошла все луга с серебряной чашей.

Старый Густав притащил мешок муки – его дальний родственник как раз держал мельницу на семи холмах.

Кузнец, тот самый, что плакал над булочкой воспоминаний, раздобыл через своих поставщиков редкую океанскую соль.

А Лео с Финном, проявив недюжинную дипломатию, уговорили продать баночку нужного мёда старого, угрюмого пасечника с окраины.

Дрожжи... их принес сам Каэлан.

Вечером, заглянув в пекарню, он молча поставил на стол небольшой глиняный горшочек.

— Шепот влюбленных, – сказал он просто, и в уголках его глаз заплясали чертики. – Капитан Деверо, как выяснилось, сделал предложение дочери оружейника. Они шептались как раз в моем саду, под окнами. Я... собрал.

Я расхохоталась, представляя себе мрачного Принца Теней, крадущегося по своему саду с горшочком для закваски.

И вот настал день замеса.

Мы сдвинули все столы в пекарне, освободив огромное пространство. Принесенная мука лежала горой, белой и девственной. Я смешала ее с драгоценной росой, добавила мед, соль и, наконец, те самые «шепчущие» дрожжи.

И тогда началось самое трудное.

Я погрузила руки в прохладное тесто и закрыла глаза. Я не просто месила. Я вкладывала в него всю душу.

Я думала о страхе в глазах горожан и желала им покоя. Вспоминала злобное лицо Торвина и пыталась найти в себе каплю прощения. Представляла, как за одним огромным столом сидят и Каэлан в своем бархате, и кузнец в засаленной куртке, и Лео, и Агата, и все-все-все, и желала им единства.

Я не знала, работала ли магия или это было самовнушение, но под моими ладонями тесто начало меняться. Оно стало не просто эластичным – оно стало живым, упругим, сияющим изнутри мягким золотистым светом. От него исходило тепло, похожее на солнечное, и запах... запах свежего утра, надежды и чего-то неуловимо домашнего.

Мы с Финном и Лео, обливаясь потом, сформировали гигантский каравай.

Он был так велик, что для него пришлось разбирать часть печи. Пока он подходил, в пекарне стояла благоговейная тишина.

Наконец настал момент выпечки.

Мы задвинули исполинское тесто в раскаленное нутро печи и заложили кирпичами. Теперь оставалось только ждать.

Ночью я не сомкнула глаз, сидела у печи и подкидываяла дрова. Каэлан, нарушив все правила приличия, остался со мной. Мы не говорили. Мы просто сидели рядом, плечом к плечу, обнявшись и слушая, как потрескивают поленья и по всему городу разносятся первые приготовления к ярмарке.

Под утро, когда первые лучи солнца коснулись слюдяного окошка, из печи поплыл аромат. Не просто хлеба.

Это был запах исполненного обещания. Запах дома, которого нет на карте, но который есть в сердце.

Я знала — у нас получилось.

«Каравай Единства» был готов.

И с его появлением казалось, что и сама война отступила, пусть ненадолго, уступая место чему-то более важному и вечному.