Хозяйка пекарни, или принцам тут не место

Глава 22. Новые ростки из пепла

На следующее утро я проснулась в чужих, слишком мягких шелковых простынях гостевых покоев цитадели. Запах гари все еще стоял в ноздрях и волосах, будто въевшись навсегда. За окном, вместо привычного вида на мостовую Серебряного Рунца, открывался чужой, слишком правильный королевский сад. Лео спал на кушетке у камина, сжимая в кулачке обугленный уголок спасенного им каравая.

Закрывая глаза, я снова видела, как огонь пожирает пекарню. Пламя облизывало полки с мукой, глиняные горшки трескались, а золотистая закваска превращалась в черную корку. Дыхание перехватывало, а внутри все сжималось от пустоты. Это было как физическая боль – невыносимо.

В дверь тихо постучали.

Я ожидала горничную или, может быть, Каэлана. Но на пороге стояли Марта, старый Густав и кузнец. Их лица были серьезными, а в руках они несли не цветы, а инструменты: топор, пилу, мастерок.

— Ну что, лежебока, – сказала Марта без всяких предисловий, ставя на паркетный пол ведро с известью. – Солнце уже высоко. Пора за работу.

Я смотрела на них, не понимая.

— Какую… работу?

— Какую-какую! – фыркнул Густав. – Новую пекарню ставить! Не думаешь же ты, что мы позволим нашему единственному приличному хлебу пропасть?

— Но… там же только пепелище, – прошептала я.

— Пепелище – отличное удобрение, – уверенно заявил кузнец. – Почва после пожара плодородная. Значит, и дело новое крепче встанет.

Казалось, весь район Серебряного Рунца решил, что вопрос о восстановлении «Золотой закваски» даже не обсуждается. Это было решенное дело.

Когда мы подошли к тому, что осталось от моего дома, у меня снова перехватило дыхание. Но не от горя. От изумления.

На месте пепелища уже кипела работа. Десятки людей – соседи, знакомые, даже те, кто лишь изредка заходил за булкой, – сгребали обгоревшие балки, вывозили золу, расчищали площадку. На тротуаре стояли телеги, груженные свежими, пахнущими смолой бревнами, кирпичами, черепицей.

И над всем этим стоял Каэлан.

Не в бархате и шелках, а в простой полотняной рубахе, закатанной по локоть, и грубых штанах. Он лично направлял двух рослых лесорубов, помогая им устанавливать первую, массивную вертикальную балку нового каркаса. Увидев меня, он лишь коротко кивнул, деловито, но в его глазах читалась та самая непоколебимая решимость, что и у всех остальных.

— Ваша Светлость, – начал я, подходя. – Это… это слишком. Вы не должны…

— Должен, – перебил он он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Оставив грязную полосу. – Это моя вина. Моя война пришла к твоему порогу. Значит, и восстанавливать это мой долг. И мое желание.

Он посмотрел на толпу работающих людей, и в его взгляде промелькнуло что-то теплое, почти человеческое.

— Хотя, судя по всему, я здесь не главный. Они пришли сами.

Работа кипела с утра до позднего вечера, подчиняясь своему особому, слаженному ритму. Женщины, включая суровую Агату, расчищали место для будущей кухни, сметая щепки и мелкий уголь широкими метлами из березовых прутьев. Звук их работы – мягкое шуршание по камню – стал первым утешительным звуком на этом месте.

Мужчины под руководством Густава и кузнеца возводили стены. Звон топоров, вбивающих деревянные нагели, скрепляющие бревна, глухие удары кувалд – это была музыка созидания.

Лео, преображенный, носился как угорелый, то поднося гвозди, то бегая за водой для раствора. Его детский смех снова зазвучал здесь, вытесняя призрачный треск вчерашнего смертельного пламени.

Я и Финн взялись за самое важное – за новую печь. Не просто очаг, а сердце будущей пекарни. Каэлан предоставил нам лучшего каменщика в городе – седого, молчаливого мастера Эндрю, который, как оказалось, клал печи еще для прадеда нынешнего короля.

Мы с Финном, засучив рукава, месили глину, смешивая ее с песком и водой, пока масса не стала однородной и податливой. Потом передавали комья мастеру Эндрю, а он своими жилистыми, покрытыми шрамами руками укладывал кирпичи, проверяя каждый уровень бечевой и деревянным угольником.

— Тут, девонька, изгиб должен быть плавным, – бормотал он, поправляя мой неумелый кирпич. – Чтобы жар ходил, как надо, а не в трубу улетал. Печь – она живая. Ее понять надо. И тогда она отблагодарит тебя.

И я понимала.

Вкладывая в каждый слой глины не только мастерство, но и надежду. Это будет не просто печь. Это будет новый очаг. Место, откуда снова пойдет тепло.

К вечеру третьего дня стены уже стояли под свежей, темно-коричневой черепицей. Вставили новые, крепкие слюдяные окна.

Я и Марта с особым тщанием мыли их до блеска тряпками из мягкой овечьей шерсти, и через чистые стекла впервые за много дней в новое здание заглянуло заходящее солнце, залив золотом еще пахнущие смолой половицы.

В центре главной комнаты, уже побеленной свежей известью, возвышалась новая печь – величественная, округлая, с идеально сложенной аркой устья. Она ждала своего первого огня.

Каэлан подошел ко мне, когда все уже расходились, усталые, но с лицами, светящимися и счастливыми от общего дела. Он был весь в пыли и пятнах глины, но выглядел более настоящим, чем когда-либо в своих дворцовых одеждах.

— Завтра, – сказал он просто, – можно будет разжечь. И испечь первый хлеб.

Он обвел взглядом новую, еще пустую, но уже полную жизненной силы пекарню. Потом посмотрел на меня.

— «Золотая закваска» сгорела. Но ее душа – нет. Она была в том каравае, что спас Лео. Она в этих стенах, которые подняли всем миром. И она, – он коснулся пальцем моего лба, оставляя маленькое пятнышко извести, – здесь.

На следующее утро я разожгла в новой печи первый огонь.

Не просто растопила – благословила ее, бросив в растопку щепку от старой, сгоревшей двери и горсть зерен пшеницы. Когда пламя уверенно запылало, а стены начали накапливать драгоценное тепло, я замесила первое тесто. Из муки, которую принесли соседи. На воде из общего колодца. И с крошечным кусочком того самого, треснувшего, но живого «Каравая Единства», который я раскрошила вместо закваски.

Пока хлеб пекся, мы с Лео и Финном закончили последнее дело.

Над новой, дубовой дверью мы вместе прибили старую, обугленную с одного края, вывеску — «Золотая закваска». Она висела криво, но гордо. Шрам от огня стал теперь частью ее истории. Частью нашей силы.

И когда по новой пекарне поплыл первый, нетерпеливый, божественный запах свежего хлеба, я поняла: дом можно сжечь. Но дом – это не только стены. Это люди, которые эти стены поднимают. И тот, кто своим теплом наполняет очаг.

«Золотая закваска» возродилась.

Не такой, как была.

Сильнее. Потому что выросла не просто из зерна, а из пепла. И ее новые ростки уже тянулись к солнцу. А это значит, все самое главное было впереди.