Дневник благодарности

Глава 8. Гроза

С каждым днем все больше чувствуется приближение лета. Дни все жарче и длиннее, все больше открытых окон и сквозняков (я и сам сплю с открытым окном); все легче одежда, и, судя по словам Даши, загнать детей в классы все труднее. У тех, кто учится, скоро каникулы. А еще кругом только и разговоров, что о море.

— Эх, — Димка потягивается, сдувая со лба челку. — Скоро море-е-е будет…

— Ты ж плавать не умеешь, — ухмыляется Стас, неотрывно следя за шкалой установки программы.

— Умею, — Димка, кажется, обижается.

— Ага, как топор.

— Уж лучше, чем ты, — отвечает Димка. Я напрягаюсь. Я бы лично не решился сказать такое парню в коляске. Стас смотрит на него исподлобья, серьезно так смотрит. Димка краснеет, видимо, до него тоже доходит, что он ляпнул.

— Извини, — тихо говорит он.

Стас вдруг начинает смеяться.

— Глянь, испугался, — говорит он мне, а потом обращаясь к Димке. — Забей. Меня от моря уже тошнит. Если бы ты вырос тут, понял бы. Проклятье местных жителей.

— Как от моря может тошнить?

— Да вот так. Я и раньше-то не особо плавать любил.

«Я два дня возился с новенькими компами. Всегда так спокойно, когда делаешь что-то подобное. Мне нравится запах новой техники, доставаемой из коробок, запах свеженького пенопласта и картона. Нравится аккуратно все подключать, чтобы провода не путались, и тихое гудение кулеров. Хоть ты и делаешь, на самом деле, очень простые вещи, которые при желании любой может сделать, но все равно чувствуешь себя не меньше, чем демиургом, творящим новый мир, ну или хотя бы каким-нибудь компьютерным гением.

Мне помогал Димка, который от меня почти не отлипает, хотя толку от него как от помощника немного. А еще Стас, пятнадцатилетний парень-колясочник с короткими светлыми волосами ежиком и в длинной растянутой футболке с эмблемой одной фэнтези игры. Мы быстро нашли общий язык, хотя, конечно, лазить под столами с проводами он не мог, но зато прекрасно разобрался с программами. Оказалось, что он местный, и один из немногих, кто живет тут непостоянно, просто его родители часто уезжают в командировки и оставить его не с кем, вот сюда его и привозят. Может потому, что Стас относится к такому положению вещей совершенно спокойно, мне с ним легко. В нем нет того… Не знаю, того особого надрыва, чувства брошенности. Он совершенно спокойно рассказал, что в коляске оказался из-за того, что его сбила машина пару лет назад.

— Зато, — сказал он, улыбаясь, — предки больше мозг не парят, что я постоянно сижу и от компа меня не оторвать.

Он также, как и я любит игры, так что мы с ним долго обсуждали, что кто проходил, и кому что больше понравилось. А еще он рассказал, что собирается поступать на программиста, а вообще, хочет стать геймдизайнером.

Второй парень, который вызвался нам помогать — Паша. Чуть старше Стаса. Худой, невысокий, хотя, может, так кажется из-за того, что он довольно сильно горбится. А еще у него плохо со зрением, так что он носит очки с очень толстыми линзами из-за чего его серо-зеленые глаза кажутся просто огромными. Он больше молчит, просто тихонько делает что надо, пока мы со Стасом увлеклись разговором об одной новой сетевой игре. Уже потом от Даши я узнал, что Паша, как и Лена, тоже имеет диагноз умственной отсталости. Мне вот интересно, тот кто этот диагноз поставил, смог бы так же, как этот парень собирать компы, или, как оказалось, еще и заниматься их мелким техобслуживанием. Оказалось, что именно Паша возился со старыми системниками, и, возможно даже, благодаря ему они прослужили дольше.

Вообще, эти дни какие-то очень спокойные и совершенно обычные. Я почти не чувствую никаких запахов… Может быть, вся эта ерунда вообще прошла? Как и говорил мне врач в больнице. И все больше я задумываюсь над словами Даши о том, что, возможно, я так же, как и она в свое время, просто увидел то, что ожидал. Может, попав сюда впервые и увидев ту чертову табличку на входе, а потом оказавшись на втором этаже, я просто ждал чего-то такого? И вот теперь, точно так же, как и Даша, я нахожусь в недоумении.

И опять возвращается вопрос — а не преувеличивал ли Буров говоря, что в этом интернате многие обладают необычными способностями? Или это я придал его словам слишком большое значение?»

***

Жара приходит как-то слишком резко. Я еще надеялся на пару недель прохлады. Почти все окна открыты, но несмотря на это, воздух будто застыл, ни единого дуновения ветерка. В такое время даже не хочется выходить на улицу днем, так что мы выползаем, когда солнце уже начинает клониться к закату.

С каждым днем я все больше замечаю, что Даша как-то отстраняется, закрывается. Несколько раз я застаю ее у бассейна с гитарой, она тихонько напевает что-то, но мне почти не разобрать слов, а как только замечает меня, сразу прекращает. Она не говорит, но я понимаю, что переживает. Под глазами снова появляются темные круги.

— Даш, — спрашиваю я ее в один из таких вечеров, пока к нам еще не подошли остальные. — Тебе что, снова приходят видения?

— Нет, — сегодня она непривычно стянула волосы в небольшой хвостик, только одна прядь выбилась и сейчас будто делит ее лицо на две части, отчего оно напоминает мне маску. — Нет, не приходят. Но я боюсь, что придут.

Я вновь улавливаю такой знакомый запах влажных, холодных камней, и понимаю, что она не договаривает. Она боится, что придут видения, в которых будет он. Может, она всегда этого боится, но сейчас — особенно. Влада нет уже больше месяца. Во мне опять начинает закипать злость. Вот как так можно? Неужели он не понимает?

К нам подходит Оля, сразу за ней Костя. Даша, не обращая внимания на пришедших, вдруг начинает наигрывать какую-то мелодию. Оля поднимает голову, прислушиваясь, а потом чуть улыбается, видимо, узнает. А вот я этой песни не знаю.

— Вообще-то ее мужчина поет, — говорит Даша, будто оправдываясь.

— А мне больше нравится как ты, — отвечает Оля.

А потом Даша начинает петь, тихо-тихо. Когда она говорит, у нее голос немного грубоватый, чуть резковатый, но когда начинает петь, он сразу смягчается. Высокий, мелодичный. Она чуть прикрыла глаза, губы едва шевелятся:

Костя тоже закуривает, я бы может и сам хотел, но при нем я стараюсь этого не делать. А песня продолжается…

Ритм чуть меняется, а Даша склоняется ниже к гитаре, будто обнимая ее, прижимает к себе.

На последних словах ее голос немного дает трещину. Мне вдруг хочется немедленно встать и уйти. Костя бросает на меня взгляд, видимо, прочтя мои мысли. У меня опять начинает сдавливать грудь, но внезапно становится легче. На мои плечи ложатся руки.

— Что вы тут делаете? — Алиса улыбается, склоняясь надо мной, и меня тут же окутывает такой теплый и знакомый запах лимона и меда.

Даша перестает играть и открывает глаза.

— Прости, — Алиса делает большие глаза, не переставая улыбаться. — Я помешала?

— Да нет, — Даша откладывает гитару.

— Нет-нет, сыграй, — просит Алиса, садясь рядом со мной. У нее какой-то особенно загадочный вид сейчас.

— Да, сыграй, — неожиданно поддерживает Алису Оля, которая вообще почти всегда просто молча курит, будто и не с нами вообще.

Сегодня, похоже, ее роль выполняет Костя. Он даже не смотрит на нас, только по едва заметной морщинке на лбу я понимаю, что, возможно, он сейчас слышит что-то, что вовсе не предназначено для наших ушей. Даша бросает на него короткий взгляд, но молчит. Видимо, все уже давно смирились с его способностями и просто предпочитают делать вид, что их нет, а сам он в этом активно помогает. Я заметил, что только со мной он позволяет себе иногда подать вид, что вообще что-то слышит. Странно, хоть мне вроде это и не нравится, но в то же время мне почему-то от этого приятно. Я даже иногда стараюсь намеренно о чем-то думать, например, сейчас, я прокручиваю в голове несколько раз: «Не будь таким серьезным». Костя чуть приподнимает бровь, и весь его вид отражает сейчас только одно: «Кто бы говорил?».

А Даша тем временем опять берет гитару, проводит большим пальцем по струнам, потом немного подкручивает колки и тихонько начинает наигрывать мелодию. Я сразу ее узнаю, и чуть улыбаюсь. Да уж, эта песня вполне могла бы стать гимном некоторых из нас.

— Нет! — Алиса протестующе поднимает руки. — Не эту. Эту я не люблю. — Она чуть морщится и надувает губы как ребенок.

— А я люблю, — тихо говорит Оля, иронично глядя на Алису.

— Вот видишь, — Даша чуть улыбается, разглядывая Алису. — Нам нравится.

— Не-е-ет, — тянет Алиса, а потом очень уверенно говорит. — Ты не хочешь ее петь.

Будто это она тут мысли читает.

— И что же я хочу? — Даша устало опускает руки и чуть склоняет голову набок.

— Ты хочешь… — Алиса прижимает к губам палец, а потом хитро улыбается. — Ты хочешь сыграть что-то свое. Вот, кстати, Клим. Он так и не слышал ни разу твоих песен.

— Не хочу, — говорит Даша, и достает сигареты.

— Ну пожалуйста, — Алиса складывает руки в молитвенном жесте. — Пожалуйста-пожалуйста-припожалуйста.

Даша аж морщится от этого обилия «пожалуйста», тяжело вздыхает, откладывая пачку, и снова дотрагивается до струн. Мелодия на этот раз выходит веселая, даже немного шутливая, но Алиса опять протестует.

— Нет, не эту. И так жара на улице!

— Да что же такое?! — Даша выглядит раздраженной, но у нее чуть подрагивают губы, так что я понимаю, скорее всего, она знает, что хочет Алиса и специально подшучивает. — Это же твоя любимая, разве нет?

— Да, но я хочу, чтобы ты свою любимую сыграла.

— И какая же моя любимая?

— Новая, — говорит Алиса уверенно.

Даша хмыкает, качая головой, а потом тихо говорит:

— Лиса ты, а не Алиса. Ничего от тебя не скроешь.

— Ага, — лимонная девчонка хитро улыбается, словно она и есть лиса.

— Ладно, — наконец соглашается Даша. — Только я музыку еще не дописала, так что пока все просто.

И она начинает играть. На этот раз не перебором, а боем, ритм немного неровный, и она то и дело поглядывает на левую руку, проверяя, правильно ли взяла аккорд. Потом прикрывает глаза, и в этот раз голос ее не звучит так мягко.

Постепенно ее голос становится все громче, а у меня перед глазами проносятся картины, каждое слово рождает яркий образ.

У меня перехватывает дыхание. Все это будто ожившая глупая сказка из моего дневника. А запахи лимона и меда сметает будто порывом свежего ветра, но он существует только для меня. Он несет в себе запах озона, горных вершин, и дождя.

Даша резко замолкает, струны еще гудят, и она не спешит приглушить их рукой. Я открываю глаза и не сразу понимаю где я. Все молчат. В полной тишине Даша прикуривает, щелкает зажигалка, шипит бумага…

— Теперь, — тихо говорит Алиса, — осталось только дождаться.

Мы все удивленно смотрим на нее. Она уже не такая веселая, скорее серьезная. Лицо Даши при этом становится каким-то растерянным. Она удивленно смотрит на Алису, а потом кивает, едва-едва.

Я невольно бросаю взгляд на Костю. Но он уже смотрит куда-то в землю, у него такой вид, будто он вообще не слушал ничего.

Алиса уходит, вслед за ней уходит Оля, почти незаметно. Даша, все еще что-то обдумывая, тоже встает и, даже не прощаясь, прихватывает гитару и уходит, но не в сторону дома. Я чуть приподнимаюсь, мне хочется пойти за ней, но тут мне на плечо ложится рука Кости.

— Не надо, — говорит он.

Мы сидим в тишине, я неотрывно смотрю на удаляющуюся фигуру девушки, а потом спрашиваю:

— Что она имела в виду? Чего дождаться?

— Не знаю, — Костя пожимает плечами, а потом, чуть улыбаясь, говорит, — Может, грозы?

***

Вернувшись в комнату, я сразу сажусь за стол и достаю дневник. Слова песни все еще звучат во мне, и я хочу записать их как можно быстрее, пока еще помню. Конечно, я теряю несколько строк, но надеюсь потом спросить у Даши. И дописав до конца, я возвращаюсь к той своей глупой записи про девушку-грозу. Как странно… Они с Алисой говорили, что это новая песня. Когда она ее написала? В этот месяц? Не надо быть провидцем, чтобы понять, о ком она. Но все равно это так… не знаю, мистично что ли, что эта песня совпала с моей записью.

И в то же время вместе со странным воодушевлением, будто мне удалось дотронуться до какой-то волшебной тайны, мне немного грустно. Почему я не могу быть таким? Тем, о ком поется в этой песне, сильным, храбрым, безумным… Нет, иногда, конечно, я бываю и таким, но, на самом деле, настоящий я, тот каким я себя знаю — не такой. Мне никогда не покорить грозу. А вот кое-кому это удалось, только, видимо, он это не ценит. Да, я завидую ему, хотя сам в глубине души прекрасно понимаю — это совершенно не моя история. Не знаю, откуда у меня внутри такая уверенность, я просто знаю и все. Но я хочу, несмотря на грусть, я хочу, чтобы эта история стала явью.

Я еще раз перечитываю строки песни, исправляю пару слов, и мне кажется, что это некий ритуал — я запечатаю каждое из слов при помощи чернил на желтоватой бумаге, но в то же время, не заберу их себе. Нет. Пусть они оживут, станут явью, проникнут в этот мир.

***

А на следующий день становится еще жарче. Мне кажется, что я вот-вот начну плавиться как пломбир на солнце, еле заставляю себя съесть хоть что-то, под бдительным взглядом Кости. Даши сегодня за завтраком нет. Может, мне стоит поискать ее?

— Я сегодня еду в город, надо кое-что забрать на почте, — вдруг говорит Костя. — Если хочешь, поехали со мной. Не одному же мне там плавиться?

В его предложении явно слышу намек — не искать Дашу. Хорошо. В этот раз я, так и быть, его послушаю. Так что уже через полчаса мы выходим на улицу. Костя открывает машину, а потом вдруг, будто опомнившись, вопросительно смотрит на меня.

— Нормально, если мы поедем?

— Да, — я киваю. Я и забыл, что при виде машины в прошлый раз меня чуть не парализовало от страха. А сейчас вот все хорошо.

А еще в ней есть кондиционер, который Костя тут же включает, так что говоря слово «плавиться» — он явно преувеличивал. Мы проезжаем вдоль моря, и я замечаю на пляжах людей. Кто-то мочит ноги в воде, некоторые решают искупаться, но быстро выбегают на берег. Несмотря на жару, море еще не прогрелось.

Дорога местами мне знакома, только вот с моего последнего визита город разительно изменился. Стало гораздо больше людей: ярко одетые туристы группками, парами, поодиночке заполняют улицы, я их сразу выделяю в толпе по немного растерянному виду. А еще появились новые кафе и открылись те, что еще пару недель назад были закрыты, и на улицах стало больше машин. Мы попадаем в небольшую пробку, и я вижу, как над темным асфальтом поднимается зыбкое марево.

— Как-то уж совсем жарко, — вздыхает Костя. Машины наконец начинают двигаться, и мы перестраиваемся в нужный ряд. Кто-то сигналит, но Костя не обращает никакого внимания, а вот я вздрагиваю. — Ты чего? — спрашивает он меня.

— А? — я невольно бросаю взгляд на зеркало, и с удивлением отмечаю, что у меня какой-то ошалелый вид.

— Одичал совсем? — Костя улыбается.

Мне и вправду вся это толкотня кажется какой-то нереальной. Пока я наблюдаю за всем этим из машины, все более или менее нормально — будто смотрю на экран, а вот когда мы выходим, запахи города, громкие звуки, голоса толпы, обрушиваются на меня словно волна, и я окончательно теряюсь, так что Костя просто подталкивает меня в спину в нужном нам направлении.

Странно, я всю жизнь прожил в городе, и вот стоило мне всего-то пару месяцев пожить вдали от людей, и теперь я все никак не могу подстроиться. Может, я стал чувствительнее, потому что привык к тишине, а раньше просто мог игнорировать все это?

Я жду Костю у входа, мне не хочется заходить внутрь, и, похоже, я принял верное решение, так как его нет довольно долго. Из дверей все выходят и выходят люди, и когда наконец показывается Костя — вид у него весьма потрепанный, будто этот конверт, зажатый у него под мышкой, отвоевывал в поединке.

— Очередь? — спрашиваю я и так очевидную вещь.

Костя закатывает глаза:

— Ты бы видел, с какой скоростью печатает девушка на выдаче. У нее во-от такие ногти, — говорит Костя показывая пальцами сантиметров пять, — еще и острые. Бр! — он чуть передергивается, закидывая конверт в машину.

— А что за пакет?

— Да Алексей попросил забрать. Кое-какие документы. Их должен был доставить курьер, но по срокам нам не подходит, поэтому решили сами забрать. — Он разминает пальцами виски. Мда, посещение таких мест вряд ли приносит ему удовольствие. Я уже думаю, что мы сейчас сядем в машину и отправимся обратно, но он, к моему удивлению, вдруг предлагает пройтись.

Мне кажется, в таких вот городках большая часть дорог ведет к морю, я еще в прошлый раз заметил, что вдали улиц то и дело проглядывала набережная. И вот сейчас опять — один поворот, и мы уже идем по улочке, заставленной палатками со всевозможной туристической ерундой — браслеты, бусы, майки с надписями, купальники, полотенца, сувениры. Люди, прогуливающиеся вдоль них, периодически останавливаются, разглядывая приглянувшиеся им вещички. Я тоже замираю на пару минут у палатки, где на витрине стоит несколько огромных раковин, явно из других морей, и модели кораблей. Простенькие такие, не сказать, чтобы очень аккуратно сделанные, но мне все равно нравятся. Я чуть не теряю из виду Костю и нагоняю его уже почти в самом конце рынка.

— Может, зря мы… — начинаю я, но он только отрицательно мотает головой.

И вот наконец набережная. Мы находим скамейку в тени какого-то дерева, плоская крона которого усеяна смешными пушистыми розовыми кисточками. С моря дует небольшой ветерок, я чувствую, как начинаю остывать, и прикрываю глаза, откидываясь на спинку.

— Здесь есть улица, где художники выставляют свои картины, — говорит Костя, видимо, тоже начиная приходить в себя. — И картинная галерея. Мы ходили с ребятами осенью. Если хочешь, можем как-нибудь сходить. Если тебе, конечно, такое интересно.

— Да, я с удовольствием.

— Вообще, летом тут довольно неплохо. Музыканты разные приезжают: и уличные, и довольно известные… И, кстати, в той стороне набережной есть кафе, реклама говорит что у них больше 80 вкусов мороженого. Как думаешь, врут? — Костя заговорщицки улыбается.

— Надо провести экспертизу, — серьезно отвечаю я.

Мы уже поднимаемся со скамейки, как вдруг раздается оглушающий грохот.

Сразу включается сигнализация на машинах, стоящих поблизости, а грохот все продолжается, будто дробится над нашими головами. Я смотрю вверх и с удивлением вижу, что за нашими спинами полнеба затянуто тяжелыми темными тучами. В брюхе одного из грозных чудовищ сверкает вспышка молнии, будто вспарывая его, и гром повторяется.

— Пойдем в машину! — почти кричит Костя, видимо, из-за грома он сам себя плохо слышит.

Мы не успеваем пройти и половину пути, как начинают падать редкие тяжелые капли, а потом на нас просто обрушивается стена воды. Одежда мгновенно промокает. Мы уже не идем, бежим, стараясь перепрыгивать несущиеся потоки, а мимо нас пробегают такие же напуганные внезапным ливнем туристы, отчаянно пытаясь прикрыться полотенцами, пакетами, сумками. Кеды черпают воду, чуть не спадают с ног, а мимо в грязном, теплом от горячего асфальта потоке, проплывает мусор и чей-то резиновый шлепок. Гром рокочет, обрушивается сверху с оглушительным треском. И впрямь, как залпы. Духота мгновенно исчезает, становится холодно. Мы запрыгиваем в машину, и вдруг начинаем смеяться.

— Да уж, наколдовала Даша, — Костя стирает воду с лица.

— Ага, — я киваю, завороженно глядя, как по окнам стекают потоки воды, а потом, улыбнувшись, добавляю, — С нее мороженое. А еще лучше два.

Дождавшись, когда ливень начинает ослабевать, Костя заводит двигатель. Улицы будто стали горными реками, и колеса машин взбивают воду в белую пену. Мы медленно продвигаемся, дворники работают как сумасшедшие, но все равно в лобовое стекло улицу видно довольно плохо.

Мы уже почти подъезжаем к знакомому мне железнодорожному переезду, вот и остановка, где я умудрился уснуть, как вдруг я цепляюсь взглядом за фигуру человека, прячущегося от дождя под козырьком. Остановку залило, так что ноги его по щиколотку в воде. Он одет в спортивную куртку, черную с красными вставкам, большой рюкзак за спиной и что-то еще объемное, замотанное в пленку. Показалось? Или нет? Капюшон натянут низко на лицо, но когда мы равняемся, я уже почти не сомневаюсь и кричу:

— Костя, останови! — он немного дергается, смотрит на меня непонимающе, а я только указываю рукой в окно. Он щурится, разглядывая стоящего на остановке парня, а потом включает поворотник и останавливается у обочины. Сигналит несколько раз, не рискуя открыть дверь со своей стороны и выйти. А я открываю, высовываюсь, даже спускаю одну ногу прямо в грязный поток, все равно уже весь мокрый насквозь, и что есть сил ору, чтобы перекричать шум ливня:

— Влад! Седов! Эй!

Парень оборачивается. Нет. Не показалось. Хотя я и так внутри был уверен, что это он. Это просто не мог быть никто другой.

Он смотрит на нас, и я машу ему рукой. Выражения его лица мне не видно из-за капюшона, Костя настойчиво сигналит еще пару раз, и он наконец направляется к нам. Я открываю ему заднюю дверь, он забрасывает туда вещи, а потом садится сам.

— Ну привет, — Костя оборачивается и протягивает ему руку.

Влад хмурится, отряхивается от воды, откидывает капюшон, бросая на меня настороженный взгляд, но на рукопожатие отвечает, тихо буркнув: «Спасибо».

— Привет, — говорю я, улыбаясь. — Ну и ливень, да?

Седов только кивает, но уже немного удивленно. Видимо, он не ожидал от меня такого дружелюбия.

А я рад. Как ребенок, карауливший в полночь у елки, и встретивший там не переодетого папу, а настоящего Деда Мороза. И мне плевать на то, что главный герой сейчас — этот угрюмый парень, поставивший мне фингал, который вообще терпеть меня не может. Плевать, потому что мне кажется, я видел настоящее чудо. Потому что, когда поют песню, призывая грозу, и она приходит посреди ясного неба, когда вместе с грозой приходит тот, кого очень ждут — это чудо.

Я исподтишка разглядываю его в зеркало заднего вида: гипса нет, значит рука зажила, и, судя по лицу, новых шрамов и ссадин не прибавилось. А потом мой взгляд падает на его вещи, и я понимаю, что там, в пленочном коконе, — гитара в чехле.

Когда мы подъезжаем к интернату, дождь стихает. Только от резких порывов ветра с веток срываются капли. Слева от входа огромная лужа, в которой плещется Маша в своих любимых розовых сапожках, и Димка с Ромой сидят на корточках и запускают что-то вроде кораблика. Маша приветливо машет нам рукой, а когда видит вылезающего с заднего сидения Влада, тихо ойкает, а потом с разбегу запрыгивает на него.

— Ура! — кричит она, и я впервые, наверное, вижу искреннюю и немного растерянную улыбку Седова.

Димка тоже подходит к нему, радостно улыбаясь, а потом замечает, как Влад достает пленочный кокон с гитарой.

— Ух ты! Это гитара, да?

— Ага, — Влад кивает, все еще смущенно.

— А можно я понесу? — спрашивает Димка почти с благоговением.

— Ну держи, — Влад отдает ему гитару, а сам закидывает рюкзак за спину.

А из двери уже выходит Алиса и тоже подбегает к Владу.

— Я так и знала, что ты скоро приедешь, — говорит она, обнимая его.

Мы с Костей стоим в стороне, Маша тянет за руку Влада, и они заходят в здание, за ними идет Димка, неся гитару, как сокровище. А Алиса поворачивается к нам:

— Здорово, что вы его нашли! — говорит она и убегает вслед за ребятами.

Я пытаюсь представить себе, как сейчас вся эта компания вломится в комнату к Даше, если она там, ну или встретит ее прямо в коридоре. Мне очень хочется, чтобы она тоже была рада такому сюрпризу.

— Ну вот, — говорит Костя, доставая конверт, за которым, в общем-то, мы и ездили, а потом поднимает голову вверх, где внезапно налетевшие грозовые тучи уже рассеиваются. — Кажется, закончилось.

Я стою и думаю: «Он говорит о дожде или чем-то другом?». Но Костя прерывает мои размышления:

— Быстро переодеваться! Весь мокрый насквозь, — и я только сейчас понимаю, как же я замерз.

Я прихожу в свою комнату, сбрасываю прямо на пол мокрую одежду, забираюсь под горячий душ и долго стою, наслаждаясь тем, как согревается продрогшее тело.

Согревшись и переодевшись, я беру Дневник и хочу написать о чуде, свершившемся у меня на глазах, как раздается стук в дверь и входит Костя.

— Переоделся? Сильно замерз? — сам он уже в сухом и выглядит довольно бодро.

— Уже отогрелся.

— Молодец, — он проходит в комнату, и тут же присвистывает. — Ну у тебя и бардак! Шкаф для слабаков?

— Это же мокрое, — я быстро оттаскиваю мокрую одежду в ванну и освобождаю стул, сваливая все на кровать. — Ты что-то хотел?

— Ага, — Костя роется в одном из карманов брюк. — Вот, это тебе, — он, протягивает мне небольшой ключик на красной тесемке.

— От калитки? — я удивленно смотрю на него.

— Ага.

— Не боишься, что я сбегу? — спрашиваю я, улыбаясь.

— Нет, — спокойно отвечает Костя. — Ну, в крайнем случае я просто опять тебя найду.

Я разглядываю простой ключик, теплый на ощупь, а потом крепко сжимаю его в ладони. У меня такое чувство, будто это не простой ключ от калитки. Будто сейчас я получил неопровержимое доказательство, что мне доверяют. Что я — свой.

— Свой-свой, — говорит Костя, садясь на стул, и опять как в тот, другой раз, когда он приходил ко мне, его взгляд падает на дневник, который я снова забыл убрать. Но на этот раз я не бросаюсь это делать. Костя чуть пододвигает его к себе, хмыкает, видимо прочитав надпись на обложке:

— Эт что?

— Свекольный сок, — говорю я, прекрасно зная, что спрашивает он вовсе не об этом.

— Оригинально, — он опять хмыкает.

— Когда я был в больнице, мне психолог посоветовал вести. Сказал, что это поможет быстрее прийти в себя после травмы.

— Никогда не слышал о таком способе. «Дневник блЯгодарности» — Костя с серьезным лицом делает акцент на последнем слове. — Кажется, я что-то упустил в своей практике… Поделишься?

— О да, это очень тайная и секретная техника. Я записываю туда всех своих врагов, — я пытаюсь сделать серьезное лицо, но не очень получается.

— А я там есть? — Костя делает вид, что собирается его открыть, так что я быстро его выхватываю и прячу под гору одежды на кровати.

— Конечно, на самом первом месте, — я уже смеюсь не скрывая.

— Польщен, — Костя тоже улыбается.

— А если серьезно, там ерунда всякая. Когда лежал в больнице записывал то, что со мной происходит. Ну про Влада с Дашей и Алисой…

— Да?

— А ты не знал? Я в одной палате с Владом лежал, пару дней, Алиса и Даша туда приходили. Прикольное совпадение, да?

— Ага, — Костя чуть прищуривается, — а что за психолог?

— Да, так, — я неопределенно пожимаю плечами. Не сказать, чтобы за это время я проникся к нему особой симпатией, но и того презрения, что было тогда, уже нет.

— Его случайно не Дмитрий Иванович зовут, в очках такой?

— Да. А ты его знаешь?

— Да, встречался. Он довольно часто приезжает сюда, они с Буровым хорошо знакомы и сотрудничают. Этот Дмитрий — интересный товарищ, в основном с трудными детьми и подростками занимается. С его подачи много детей сюда попали из интернатов и ПНИ.

— И что, он хороший психолог?

— На мой взгляд, да. Знаешь, он такой… Человек своего дела, вот. Из тех, кто реально что-то делает для детей, оставшихся без родителей. Он ведь и сам из интерната, так что знает всю эту систему не понаслышке. И в психологию он пришел не случайно, а еще подростком решил, что будет помогать таким детям. Он свой для них, и они ему доверяют.

— Мне рассказывала Даша о таких ребятах, — я подумал в этот момент о Лене и Паше. — А ты? Ты ведь тоже психолог.

— Ну по образования да, и работал какое-то время. Но я.. не такой. И тут, как ты, может, уже заметил, я не особо… В общем, Бурову я помогаю больше с бумагами. Хотя и числюсь как психолог, но толку от меня немного. Хотя, знаешь, иногда не навредить, уже польза, — он невесело улыбается.

— А мне кажется ты мог бы… ну.. использовать свои способности для этого. Ну, я не знаю…

— Не хочу. Я им не нужен, Клим. Им нужны такие вот, как Дмитрий Иванович, как Алиса, Даша, или вот ты и даже Влад… Те, кто станут для них друзьями. Им это нужно. Тогда они раскрываются, оттаивают, начинают говорить о себе.

— Ну, со мной у тебя ведь неплохо получилось…

Меня прерывает стук в дверь.

— Клим! Ты здесь? — слышу я голос Димки.

Я открываю дверь, и в комнату вваливается взволнованный Димка.

— Клим, там Влад, он…

— Что?

— Да они с Дашей, — Димка пытается отдышаться, а к нам уже подходит Костя.

— Отдышись и спокойно объясни, — говорит он.

— Фу-у-ух. В общем мы пошли к Даше, Влад к ней в комнату ушел, вроде все нормально было, а потом они опять стали ругаться…

— Подслушивали что ли?

— Ну немножко, — Димка заминается. — А потом он выскочил от нее, взял рюкзак и ушел. Опять ушел! А Даша расплакалась…

— Да что б его! — я зло бью кулаком в ладонь.

— Клим, он ведь опять уйдет! — говорит Димка.

Я быстро натягиваю мокрые кеды.

— Ты что, за ним собрался? — Костя хватает меня за плечо. — Не лезь, опять ведь получишь.

— Ну уж нет, — зло бросаю я. — Не хочешь, чтобы я получил — идем со мной. Я не собираюсь все это так оставлять. Достали! Сколько можно?!

Мы выходим в коридор, я быстро бегу к лифту, и слышу, как сзади Костя говорит Диме:

— Так, успокойся. Алиса где?

— Маша за ней пошла, они, наверное, к Даше вернутся.

— Вот и хорошо.

— А можно с вами?

— Нет, будь здесь, — командует Костя и входит за мной в лифт.

Мы выбегаем на улицу, и я с облегчением вижу фигуру Седова. Он еще не успел далеко уйти, но уже вот-вот скроется за поворотом.

— Седов! — ору я, но он даже не оглядывается.

Я давно так не бегал, вообще в этом не особо силен, так что кажется, что сердце выпрыгнет, когда его догоняю. Костя чуть отстает.

— Эй! — я хватаю за плечо по-прежнему игнорирующего меня Влада.

— Да какого хрена?! Что тебе надо?! — он наконец оборачивается. Лицо злое, как в тот раз, когда он меня ударил, так что я даже невольно вздрагиваю.

— Какого черта ты опять сваливаешь?!

— Отвали от меня! — он сбрасывает мою руку. — Это не твое дело!

— Что за детский сад? — это уже включается Костя. Похоже, он тоже зол. — Вас что и на минуту оставить нельзя?

— Да какое вам дело-то?! Я не обязан перед вами отчитываться! Свалите на хрен!

— Ну уж нет! — я опять хватаю его за куртку. — Тебе, может, и пофиг, а я не хочу больше видеть, как Даша из-за тебя переживает! Куда ты собрался?!

— Куда надо! Вот как раз и утешишь ее, раз так переживаешь! — огрызается Седов, пытаясь отцепить мою руку, но бить меня, видимо, при Косте не собирается.

— Заткнитесь оба! — вдруг гаркает Костя, так что мы невольно замолкаем. — Как же вы меня все достали, — он устало трет виски, а потом подходит к нам, отцепляет мою руку от куртки Влада, вставая между нами. — Значит так. Ты, — он оборачивается ко мне, — прекрати орать. У меня и так голова уже раскалывается. — Ты! — это уже к Владу. — Тебе сколько лет? Что это за выходки? Приехал-уехал. Может хватит уже? Я уже за этим наблюдать задолбался.

— Вот и не лезь, — рычит Влад. — Я больше сюда не вернусь, ясно? Так что можешь успокоиться.

— В прошлый раз ты тоже так говорил, — уже чуть спокойнее говорит Костя.

— Ну в этот раз, значит, точно, — Влад разворачивается, собираясь снова продолжить свой путь, но на этот раз его не отпускает Костя, хватая за шиворот куртки.

— Ты что, совсем что ли? Мне тебя ударить? — Влад пытается вырваться.

— Ну давай, — Костя усмехается.

Хотя Костя выше его, но Влад наверняка мог бы легко с ним справится, ну не так легко, как со мной, но все же. Но Седов только сжимает кулаки, вырывается, но никуда не идет, просто продолжает зло сверкать глазами. Они сверлят друг друга взглядами. С такого ракурса мне виден только один глаз Влада, тот что звериного желтоватого цвета, и меня бросает в дрожь от того, сколько в нем гнева. Он будто загнанный волк. Мне даже немного страшно, что сейчас он реально ударит Костю, но Влад вдруг прикрывает глаза, отворачивается и бросает сквозь зубы:

— Телепат хренов. Не лез раньше, вот бы и сейчас…

— Видимо, зря, что не лез, — говорит Костя спокойно. — Я от тебя не отстану, потому что этот вот — он показывает на меня, — упертый и все равно к тебе полезет. И вы опять подеретесь, а мне это нахрен не надо. Так что давай как-то без этого обойдемся.

Влад смотрит на него исподлобья, потом бросает взгляд на меня.

— Что тебе от меня надо? — спрашивает он, но уже скорее устало.

— Чтобы ты прекратил мучить Дашу.

— Она сама себя мучает, — отрезает Влад. — И вообще, какое тебе дело?

— Она мне друг, и я за нее беспокоюсь. Ты не видел какая она была, когда тебя не было.

Влад ничего не отвечает, снова отворачивается, делает пару шагов, потом достает из кармана сигареты, прикуривает, продолжает идти, но уже не так уверенно, как раньше. Мы идем следом.

— Не отстанете, да? — спрашивает он еще раз.

— Нет, — мы с Костей отвечаем почти синхронно.

— Тоже мне, защитники нашлись.

Порыв ветра стряхивает с ветки дождевые капли, и Седова окатывает маленький водопад. Тот только раздраженно цокает, смотря на промокшую сигарету, и выбрасывает ее под ноги в лужу. Мы идем молча какое-то время, пока Влад резко не останавливается и вновь не оборачивается.

— Ну что вы тащитесь за мной? Я все равно уеду, можно подумать, вы оба имеете какое-то право меня останавливать.

— Нет, не имеем, — говорит Костя. — Просто мне кажется, что ты передумаешь.

— С чего бы вдруг?

— А ты догадайся.

— Да иди ты на хрен! Не лезь в мою голову, ясно!

Мне вдруг становится смешно, но я не позволяю себе улыбнуться. Влад сейчас говорит прямо, как я, некоторое время назад. Неужели я со стороны тоже так выглядел? Я смотрю на него, и вдруг ощущаю такой знакомый запах полыни. Вот оно.

— Ты не хочешь уходить, — говорю я.

— О! Еще один! Да что вы знаете?! Я ненавижу это место! Ясно? Вы никогда не поймете, насколько я его ненавижу… — мне кажется, что в его голосе помимо злости появилось отчаяние.

Он опять отворачивается, мы уже вышли по дороге к морю, он подходит к бордюру и устало садится на него, недалеко от того места, где мы с Костей вели ночные разговоры после моего побега. Прям место откровений какое-то. Может табличку тут повесить? Мимо нас проезжает машина, медленно объезжая выбоины на асфальте, которые сейчас похожи на маленькие озёрца. Облака быстро бегут над нами, видимо там, очень высоко, дуют сильные ветры. То набегает тень, то вновь показывается солнце, и все вокруг начинает сверкать — асфальт, лужи, мокрые заборы и деревья, так ярко, что больно смотреть. И в то же время — так красиво. Даже разбитая дорога кажется сейчас ослепительной золотой рекой. И мы сидим на ее берегу.

Костя достает сигареты, закуривает и предлагает Владу. Тот не отказывается.

— Вы понятия не имеете, — повторяет он тихо, — как я ненавижу это место. Даже сейчас, когда тут все не так, как раньше… Все равно. Каждый раз, стоит попасть в эти стены, и я будто в клетке.

Ну да, Даша ведь говорила, что он здесь вырос. И что тогда здесь были совсем другие порядки, и как он сбегал отсюда… Я бросаю взгляд на Влада, и вдруг почему-то кажется, что он уменьшился, и я вижу вовсе не взрослого, он сейчас такой же, как я, даже младше. Такой же всклоченный, лохматый, в растянутой майке и порванных джинсах, с разбитой губой. Вижу, как он перелезает через забор, падает прямо на колени, а сзади за ним кто-то гонится, как он быстро поднимается и бежит. Только вот взгляд у этого паренька совсем другой, не такой закрытый, как сейчас. Ему даже весело, когда его погоня застревает у забора и сзади в него летят проклятья, а он бежит по дороге вперед, и только вперед. И от того мальчишки не пахнет полынью. От него пахнет лесом, нагретой смолой, мхом и дымом костра. Я чуть встряхиваю головой, отгоняя непрошеное видение. Хоть оно и такое реальное, будто я видел это собственными глазами — есть в нем что-то неправильное. Будто чего-то не хватает. Ну, конечно. Он ведь был не один. Даша говорила, что он сбегал с каким-то другом…

— Тем не менее, ты вернулся сюда, — говорит Костя.

— Этот старик умеет уговаривать.

— Ты ведь из-за Даши согласился? — продолжает Костя. Влад отворачивается, молчит какое-то время, а потом говорит:

— Да. Он сказал, что заберет ее сюда, если я тоже вернусь. Шантажист хренов… — он опять замолкает, а потом добавляет, еще тише. — Если бы не она, я бы вообще сюда не возвращался.

— Тогда зачем уходить? — спрашиваю я спокойно. Влад вдруг поднимает голову, смотрит на меня удивленно, и мне опять видится он не теперешний, а лет на десять помладше. И еще почему-то кажется, что он так же, как и Даша, носит плотную броню, стальную, тяжелую. Он нарастил ее за эти годы, и мне так хочется, чтобы сейчас по ней прошла тонкая трещина. Только одна, ее будет достаточно. Тогда я смогу представить, как она разбивается в дребезги и опадает на землю, рассыпаясь в ржавую труху и пыль. На секунду мне кажется, что это вот-вот произойдет, но он опять закрывается.

— Вот только не надо так на меня смотреть. Как будто я не понимаю, что ты, — он тычет в меня пальцем, — да и вообще все вы, думаете обо мне. Вы все считаете, что я безответственный придурок. И ты, и Даша, и ты, Климов. Вы все думали об этом, ведь так? «Почему он так себя ведет, почему ему, придурку, который не ценит свою жизнь, досталась такая сила?»

Я отвожу взгляд. Я ведь и вправду так думал. Костя тоже молчит.

— Вот, я знаю, — Влад усмехается. — Все, кто узнает об этом, так думают. Почему он, а не… Да кто угодно. Жена, друг, родители… Вы все постоянно долбите мне мозг, мол, я «должен ценить свою жизнь», «должен перестать быть эгоистом». Да что вы понимаете?! Никто из вас даже представить себе не может, как бы я хотел сдохнуть! — Влад отталкивается от стенки, снова вскакивает, делая пару шагов от нас, пинает подвернувшийся камень, потом опять возвращается. Мечется, будто бурлящая в нем сила не дает ему оставаться на месте. — Вы бы все этого хотели! Вот я и сваливаю, чтоб глаза вам не мозолить. Я ведь как кость в горле, или нет, как там Даша сказала — постоянно сыплю соль на рану.

— Никто не хочет, чтобы ты умер, — отвечает Костя устало.

— Да что ты?! То есть ты не думал об этом? О том, что я не достоин этого?

— Думал, — Костя отвечает очень тихо.

— Ну вот! — Влад поворачивается ко мне. — А ты, мелкий? Хотел бы, чтобы я сдох, а твой папочка выжил?

Я дергаюсь от его слов, как от удара. Влад только кивает, убеждаясь в своих словах.

— Вот и все, — говорит он, подхватывая рюкзак и опять собираясь уйти.

— Да, — говорит Костя. — Я не раз об этом думал. О том, что ты мог бы жить спокойно, имея такую силу, в отличие от меня или Даши. Нам никуда не сбежать от этого, но вот ты — мог бы вести совершенно обычную жизнь. Тем не менее ты все равно всякий раз стремишься испытать свою удачу. Зачем?

Влад останавливается, видимо думая, стоит ли отвечать, но потом все же говорит:

— Потому что ненавижу это еще больше, чем вы, — он оборачивается, глядя на Костю. — Потому что в этом я с вами согласен. Потому что я тоже считаю, что лучше бы я сдох.

— Нет, — я наконец прихожу в себя. — Ты не прав. Даша так не думает. Она спать не может, пока тебя нет, боится, что увидит тебя в своих видениях. И я так не думаю. Я уверен, что Костя тоже.

— Да мне плевать, что ты там думаешь! А что касается Даши… Она просто боится, что повторится то, что уже было. На самом деле ей на меня плевать, она просто не хочет снова чувствовать себя виноватой.

— Это не так! — я опять почти кричу.

— Если бы это было не так, она бы поняла, что я просто не могу по-другому. Вы не знаете, что это такое, когда…

— Ой. Да хватит уже! — Костя вдруг резко подходит к нему, хватает за грудки и встряхивает. — Хватит! Я прекрасно знаю, что это такое, когда из-за тебя погибает человек! И Даша тоже знает! Мы все знаем, что такое чувство вины! Не надо делать из себя особенного!

— Даша сама так решила, она не виновата, что тот придурок сорвался! Это другое!

— У меня тоже другое? — Костя чуть ли не рычит. — Ты ведь в курсе. Можешь даже не пытаться меня обмануть. Тебе известно, что я знаю что такое, когда из-за тебя реально кто-то умирает. Так что даже не смей мне говорить, что…

— Отпусти, — Влад, пытается разжать его руки, а потом отталкивает — Да отвали уже! Ты не втягивал свою жену в чертовы авантюры! Она не закрывала собой тебя! И ты не бросал ее тело в подворотне, как последний трус, потому что иначе тебя бы тоже… — голос Влада срывается, но он продолжает, даже охрипнув, — Ты вообще не видел, как она умерла! Тебя даже рядом не было! Она просто…

Удар кулака, прилетевший ему в челюсть заставляет его замолчать. Он чуть не падает, хватается за щеку, а Костя стоит над ним. Влад тяжело дышит, но почему-то в драку не лезет.

— Успокоился? — спрашивает Костя, чуть встряхивает рукой, чтобы унять боль.

Влад не отвечает, он просто садится прямо на землю, опираясь о стенку, откидывает голову назад и закрывает глаза. Из ранки на губе стекает пара капель крови. Костя тоже опирается на стенку, а я только сейчас понимаю, что почти не дышал все это время, и наконец выдыхаю.

— Извини, — вдруг тихо говорит Влад.

И опять тишина, Костя снова достает сигарету, чуть разминает ее в пальцах, а потом все же спрашивает:

— Так что случилось? Мне показалось, ты вроде как мириться приехал, гитару вон даже притащил.

— Видимо, зря. Я думал той конец пришел, но вы ее починили.

— Даша сказала, что она все равно не так, как раньше, звучит, — тихо говорю я.

Опять тишина, мимо нас проезжает еще одна машина, паркуется неподалеку и оттуда выходят люди, видимо, семья: мужчина, женщина и двое детей — мальчик и девочка. Они спускаются к пляжу, дети сразу разуваются и бегут мочить ноги, а взрослые стелют на уже подсохшую гальку подстилку. А я смотрю на этих незнакомых мне людей и почему-то думаю о том — какие же они, на самом деле, счастливые. Простая жизнь, простая семья, никаких необычных способностей…

— Вот скажи мне, — говорит Влад, поднимаясь с земли и тоже разглядывая незнакомцев, — вот ты читаешь мысли… Я ведь и впрямь придурок. Ну вот на хрена я ей сдался? Лучше бы она меня просто послала, а так… Как не вернуться? И ведь злится на меня, и в то же время… Ну не могу я… Не могу по-другому. Как она этого не понимает? Меня постоянно будто на части рвет. Она говорит, что я должен оставить… А сама? Сама ведь тоже не может забыть этого своего… Черт, — Влад несильно бьет кулаком по стенке.

— А я думаю, она бы уже давно выбрала, если бы ты выбрал, — отвечает Костя. — Может, она этого и ждет, когда ты наконец определишься. Ты об этом не думал?

Влад невесело усмехается.

— Даже если я выберу… Хотя для меня это равносильно предательству. И она это знает. Это все равно, что убить его еще раз. Ты бы смог наплевать на человека, который спас тебе жизнь, отдав взамен свою? Смог бы его бросить?

Я слушаю, затаив дыхание.

— Он и так уже мертв, — говорит Костя.

— Ты не понимаешь, — Влад качает головой. — Он жив, и каждый раз он ждет меня.

На этих словах я вдруг чувствую запах леса, как тогда в больнице. Он говорит о своем друге?

— Откуда ты вообще знаешь, что это именно он? Может это просто сны?

— Знаю. Ты просто не был на моем месте. Вы все говорите, что это… Что я сумасшедший, но я знаю, где я был и что видел. Каждый раз, когда я нахожусь на волосок от смерти, он вытаскивает меня. Это делает он. И только так я могу встретиться с ним. Так скажи, какое я имею право просто бросить его?

— Знаешь, я думаю, если все это даже и так… Если бы я был на его месте, я бы сказал тебе валить нахрен и жить нормальной жизнью. Любой настоящий друг так бы сказал. А если он не говорил тебе этого — значит, либо это не он, либо он просто хреновый друг.

— Он говорил, — Влад чуть усмехается. — Каждый раз говорит.

— Тогда, может, стоит его послушать? Или просто признай, что дело не в нем, а ты сам не хочешь его отпускать.

— Меня бесит этот мир, — Влад резким движением забирает у Кости пачку. — Там, где он… Там совсем иначе. Там все по-другому. Ты там не был, тебе не понять… Там нет этих чертовых рамок, условностей… Там я абсолютно свободен.

— Но ведь и там ты не остаешься.

— Да, — Влад грустно усмехается, выдыхая дым. — Не остаюсь.

— Просто выбери уже, наконец, и все.

— И почему надо вечно выбирать?

— Потому, что таковы законы.

— Дурацкие законы. Здесь я никто, ты ведь это прекрасно понимаешь. Что я вообще могу ей дать? Со мной о нормальной жизни и речи идти не может. Даже если я перестану… Кто я такой, Костя? Сирота, без дома, денег, без шанса на нормальную работу? Да хотя бы на постоянную! Зачем ей такая жизнь? Вот даже у него, — он кивает на меня. — У него куда больше шансов дать ей хоть что-то, чем у меня.

— Думаешь, ей нужна нормальная жизнь? — Влад только пожимает плечами. — Знаешь, что я скажу. Мы, никто из нас, после всего этого, жить нормально, обычно, уже не сможет. Даже если все это закончится — мы уже выпали, понимаешь? И потому мы зависим друг от друга, нравится тебе это или нет. Ты можешь свалить в свой замечательный, свободный, другой мир, или шататься здесь, а Даша, скорее всего, до конца своих дней проживет в этом месте, которое ты так ненавидишь. И ни я, ни Клим не сможем ей помочь. Потому что она доверилась именно тебе. Такому вот придурку, как ты говоришь. Ты, конечно, можешь на это наплевать, но я скажу тебе — ты будешь жалеть об этом всю жизнь, если подведешь ее, если просто возьмешь и уйдешь, бросишь. Нет ничего хуже, чем жить с пониманием того, что ты предал доверившегося тебе человека. Я знаю, о чем говорю. И ты знаешь. Только вот в отличие от меня, тебе выпал второй шанс, так что просто не повторяй ошибок.

Я чувствую, как от слов Кости мне опять сдавливает горло. Я еще ни разу не слышал, чтобы он вот так говорил. В его голосе столько боли, и сквозь завесу дыма прорываются запахи полыни. Горечь, пепел, дым, все смешивается, накрывает меня с головой, так что даже глаза слезятся. Я отворачиваюсь от них, чтобы вдохнуть поглубже, и невольно бросив взгляд на дорогу, вижу, что в нашу сторону идет она — в майке, рваных джинсах и таких любимых красных кедах. Еще довольно далеко, но она нас уже увидела и немного замедлила шаг. Я толкаю Костю в плечо, и они с Владом оборачиваются. Костя усмехается, а потом кладет руку Владу на шею, чуть прижимая того к земле.

— Ну давай, я посмотрю, как у тебя получится уйти сейчас, — он чуть его подталкивает, Влад бросает на нас растерянный взгляд, я улыбаюсь и тоже шутя говорю:

— Вали давай.

Даша совсем останавливается, мне издалека не видно ее лица, но мне кажется, когда Влад все-таки отходит от нас, направляясь к ней, она улыбается. Едва-едва.

Когда они исчезают за поворотом, я поворачиваюсь к Косте и говорю:

— И все-таки, вот ты говоришь, что тебе тяжело найти контакт с детьми, что ты плохой психолог… Но ведь и со мной ты поладил, и Владу вон как мозги вправил.

Костя молчит.

Я перекидываю ноги на другую стороны стенки и спрыгиваю на гальку. Мне вдруг захотелось пройтись по мелководью. После дождя у берега вода еще мутная, желтоватая, но дальше идут полосы бирюзового и синего. Я снимаю кеды, подкатываю джинсы. Костя наблюдает за всем этим, садясь рядом с брошенной мной обувью.

— Не хочешь? — спрашиваю я, трогая пальцами воду. Холодная. То ли из-за прошедшего ливня, то ли просто еще не прогрелась. Костя только отрицательно качает головой, а я захожу в воду по щиколотки. В дальнем конце пляжа в воде плещутся дети, брызгаются и смеются. А с другой стороны, по узкой полосе песка у самой воды прогуливаются чайки: маленькие — с черными хвостиками и смешными красными лапами; пестрые и чисто белые — покрупнее. Одна из них — большой поморник, настороженно косит на меня желтым глазом, я осторожно пытаюсь подойти к ней, но она тут же делает пару взмахов крыльями и отлетает подальше, к зацепившейся за камни веревке с белыми буйками из пенопласта. Буйки покачиваются на волнах и их почти не отличить от плавающих рядом чаек.

Хрустя галькой, на пляж спускается парень с черной лохматой собакой на поводке. Собака скачет, вырывается, и парень в конце концов отпускает ее, прямо так, с болтающимся на шее поводком. Пес проносится мимо меня и с лаем распугивает стаю чаек, а они дразнят его, лениво поднимаются в воздух, парят над ним и снова опускаются неподалеку.

— Гер! — парень идет дальше по пляжу и пытается окликнуть пса, но тот слишком занят охотой на чаек.

А потом пес замечает птиц, покачивающихся рядом с буйками, бросается в воду, и его поводок цепляется за веревку — он скачет, громко лая, не способный ни дальше поплыть за чайками, ни вернуться на берег.

— Гер! Ну твою же… — парень пытается его подозвать, но собака не обращает на него внимание. Хозяин, тихо ругаясь себе под нос, снимает кроссовки, рюкзак, закатывает джинсы и лезет в воду отцеплять своего неудачливого охотника, а пес прыгает, поднимая облако брызг, фырчит, а потом лапами валит своего хозяина прямо в воду. — Гер! — еще один сердитый оклик. Парень, весь мокрый, поднимается на ноги, наконец отцепляет поводок и вытаскивает пса на берег.

Я смотрю на все это и не могу сдержать улыбки. Пес отряхивается прямо на хозяина и тот опять ругается на него, но в то же время и смеется, а потом, взяв кроссовки и закинув на спину рюкзак, и крепко намотав поводок на руку, уходит дальше по пляжу, и еще долго слышно, как он выговаривает псу за его безобразное поведение, а тот только трется о него, и, высунув красный язык, опять отряхивается.

Ноги замерзают, и я возвращаюсь к Косте, который тоже посмеивается над парнем и его собакой, и усаживаюсь рядом.

Мы молчим какое-то время, а потом он вдруг спрашивает:

— Вот ты, все говоришь, по поводу психологии… Ты пошел на экономиста. Почему?

— Ну, — я пытаюсь отряхнуть ноги от мелкого песка и кое-как натягиваю носки и кеды. — Если честно, я и не знал куда мне идти. По большей части это был выбор моего отца. Он сказал, что пока я буду узнавать, чем хочу заниматься, успею получить диплом, — я чуть усмехаюсь, вспоминая тот, далеко не самый приятный разговор.

— Вот и я. Тоже не знал. Точнее, даже не так. Когда я в свое время выбирал профессию, я был уверен, что делаю правильный выбор. Я вырос в такой семье… Мама — врач, отец — тоже, потом он ушел в нейробиологию. Проводил исследования, статьи писал, даже премии получал. Мы благодаря его работе в столицу и перебрались. Не сказать, что у нас с ним были очень теплые, доверительные отношения, они, были скорее… Наставнические, наверное. Все вокруг были уверены, что я пойду по стопам отца. Он был в этом уверен. Он, по сути, даже никогда и не спрашивал. Относился ко мне как к приемнику. Да и я, в общем-то, гордился этим. Отец руководил в институте исследовательской лабораторией, и когда пришло время поступать в универ, он сказал, что самые интересные исследования проводятся на стыке нейробиологии и психологии, и посоветовал поступать на психологический факультет. Практически, мне уже было обеспечено место в исследовательской лаборатории и тема научной работы. Так я и стал психологом. Я закончил университет с красным дипломом и стал работать под руководством отца и, в общем-то, мне было интересно. Правда, я по большей части занимался опять-таки теорией. А она, как это иногда бывает, имеет довольно малую связь с реальностью. Когда отец умер, исследования перестали финансировать и мне пришлось столкнуться с реальностью. Вот тогда-то я понял, что как профессионал я — никакой. Вообще. Я не понимаю людей, Клим. Я слишком… Как бы это сказать… Ну вот есть реальный человек с его реальными проблемами, а я ну не то что недооценивал их, хотя и это тоже… Но знаешь, стать хорошим психологом, я думаю, можно только тогда, когда в жизни приходилось самому решать проблемы, не доверяя авторитетам, а беря ответственность на себя. А у меня была слишком простая, благополучная жизнь… Ну, во всяком случае, на тот момент было так. А когда…

Он замолкает, но я уже догадываюсь, что сейчас он скажет о своей жене.

— Когда умерла моя жена, казалось бы, я мог бы стать именно таким человеком. Но на самом деле, я просто еще раз убедился, что мне лучше держаться от всего этого подальше. Даже теперь, когда я, казалось бы, могу читать мысли. Если честно, это только больше убеждает меня, что я ничего в людях не смыслю. Раньше я будто жил в своем мире, видел всех вокруг через какие-то свои призмы. Не реальных людей, а цифры, баллы, проценты статистики, чьи-то теории, тесты и их трактовки. А все это — бумажки. Одни сплошные бумажки. Просто попытка затолкать человека в некие понятные рамки. Это может работать, но далеко не всегда.

Мне хочется спросить о его жене, что с ней случилось, но я понимаю, что он прекрасно об этом знает и нет смысла это озвучивать. Поэтому я спрашиваю о другом:

— А когда умер твой отец?

— Девять лет назад. Сердце. Да и возраст… Он ведь старше мамы на двадцать лет. А мама жива.

— А где она?

— Мама, она… Она ушла с работы, когда я родился, всю себя посвятила мне и отцу. Может, потому, что она задвинула на второй план свою жизнь, жила, по сути, только нами… Может, поэтому, когда умер отец, она заболела. Хотя у нее всегда было плохо со здоровьем. И, конечно, смерть отца на все это повлияло. А потом и смерть моей жены. А сейчас… У нее есть сестра, моя тетя, она живет за границей, так что маму забрали туда. Сейчас она живет с ними, с моей двоюродной сестрой, ее семьей и моей тетей.

— А почему не с тобой?

— По многим причинам, — Костя невесело усмехается. — Сейчас я вряд ли чем-то смог бы ей помочь. Я и сам, как видишь… — Костя не заканчивает, но мне и так понятно, что он имеет в виду. — Там спокойно. Внуки опять же.

— А они знают, что ты здесь? — я киваю в сторону интерната.

— Знают, но, конечно, я им не говорил, что я тут больше в качестве пациента. Мы созваниваемся периодически. Нет. Если честно — редко.

— Почему? — я не понимаю. Если бы моя мама была жива, я бы…

— В последние годы у нее стало плохо с памятью. Когда она спрашивает, как там отец, еще куда ни шло, но ее частые вопросы про Юлю… Она то вспоминает, что они умерли, то опять забывает. Спрашивает, когда будут внуки, — Костя прикуривает уже вторую сигарету. — Хочешь спросить, что с ней случилось, с моей женой? — спрашивает он невесело.

— Да. Но если не хочешь, не говори.

— Она покончила с собой.

Мне кажется, что подо мной резко исчезла земля, и я будто падаю вниз. Черт, и зачем я спросил?

— Выпила таблетки, когда меня не было дома, — продолжает он глухо. — Так что теперь ты, думаю, понимаешь, почему я уверен, что выбрал совершенно не свою профессию.

— Потому что она это сделала?

Он кажется резко постаревшим лет на десять, кожа бледная, а на лбу и висках блестят капельки пота.

— Голова? — тихо спрашиваю я.

Он только кивает.

Всю дорогу я дышу, стараясь просто не думать, так как это единственное, чем я могу ему помочь. Я собираюсь провести его в комнату, но Костя только качает головой и закрывает передо мной двери лифта. Я какое-то время стою, слушая как чуть поскрипывает подъемный механизм, из странного оцепенения меня выводит неожиданно вырвавшийся чих. Ногам в мокрых кедах очень холодно, и я направляюсь к себе. Еще раз заболеть, совсем уж не входит в мои планы. Возле дверей комнаты меня ждут ребята — Дима, Маша и Женя. Не вдаваясь в подробности, говорю только, что все хорошо, и скрываюсь у себя.

«В последнее время мне кажется, что стоит перестать задавать вопросы. Каждый ответ, будто придавливает меня к земле. Или наоборот — выбивает эту самую землю из-под ног.

Я не спросил его, почему жена это сделала. И так понятно, что он бы ответил. Он наверняка считает, что причина в нем. Он ведь говорил, что мы сами себя наказали. Но мне кажется, что свою вину, как и Даша, он все равно преувеличил… Но и ему говорить о том, что он не виноват, я не буду.

Чем больше я узнаю, тем больше мне хочется отыскать тот волшебный способ, который помог бы им вырваться из этого кошмара. А еще… Я заметил кое-что. Когда я говорил с Дашей, ее боль вырывалась наружу, и я физически чувствовал это. Когда говорил Влад я тоже — чувствовал, ощущал эти странные запахи. А вот когда говорил Костя, ничего кроме запаха сигарет не было. И я, кажется, знаю в чем причина. Он словно окутал себя непреодолимой завесой, такой, что даже мне с моими способностями не подступиться.»

Я закрываю дневник, иду в душ, а потом сразу валюсь в постель, заворачиваюсь в одеяло, и только когда моя голова касается подушки, я понимаю, как же я устал. Так, что не хочется ни есть, ни думать, ни даже дышать — только спать.